Глава 14. Точка невозврата

Август 1996 года. Казино «Golden Palace» Казино было пропитано удушливым полумраком — вязким, как смола, насыщенным запахом дорогих сигар и *жадного* азарта. Здесь время не существовало. Были только фишки, карты и *бесконечный*, *гипнотический* звон игровых автоматов — как колокольный звон над могилой. Я приехала сюда не играть. Я приехала забрать «черный нал» для фонда Зорина — пакет с проклятыми деньгами, который должен был передать мне управляющий. Я шла через главный зал, стараясь не смотреть по сторонам, держа взгляд перед собой как щит. Но периферийное зрение *предательски* выхватило знакомый силуэт — и мир вокруг затрясся. За VIP-столом для рулетки развалился Саша Белый. Он был *вдрызг пьян*. Рубашка расстегнута до пупа, глаза блестят *диким*, *животным* блеском. Он громко, *оглушительно* смеялся, швыряя фишки на «зеро» с презрением миллионера. Рядом с ним, *подобострастно* хихикая, извивался продюсер Кордон — *скользкая гадина* с бегающими крысиными глазками. Но мой взгляд приковал не Кордон. *Боже*, не он. Рядом с Сашей, *прилипнув* к его плечу как пиявка, висела девица. Яркая блондинка, актриса Анюта. Вся в дешевых блестках, с декольте до *неприличия* и алчным, *голодным* ртом. Она что-то шептала Белому на ухо — *сладко*, *порочно* — и он, хохотнув, притянул её к себе, целуя в висок. *По-хозяйски*. *Грубо*. Как вещь. Меня *вывернуло наизнанку*. Я знала, где сейчас Оля. Она сидела в этот самый момент на конспиративной квартире с маленьким Ваней и охранниками, вздрагивая от *каждого* шороха, потому что люди Луки *охотились* за Беловым по всей Москве. Она жила в *настоящем аду*, спасая его детей, рискуя собственной жизнью. А *он*? Он развлекался здесь, с этой *дешевой шлюхой*, заливая глаза коньяком и празднуя очередную «победу» над жизнью. Я застыла за колонной, чувствуя, как внутри поднимается *черная*, *ледяная*, *убийственная* волна презрения. *«Смотри, Женя. Смотри внимательно. Впивайся глазами. Это твое проклятое будущее».* Вот так это будет. *Именно так*. Я рожу, располнею, *увяну*, засяду дома с пеленками и бессонными ночами. А Пчела, почувствовав *долгожданную* свободу, найдет себе такую же Анюту. Молодую, *беззаботную*, веселую, без проблем, токсикоза и растяжек на животе. А я стану *мебелью*. Удобной, *безмолвной* домашней мебелью, которую протирают от пыли раз в год и *забывают*. Я стану Олей. *Жертвой*. *Тенью*. Этот момент стал последним, *финальным* щелчком спускового крючка. Сомнений больше не осталось. *Ни единого*. Я забрала пакет с деньгами у администратора, вышла на раскаленную августовскую улицу и села в машину. Руки *не дрожали*. — В клинику «Медичи», — сказала я водителю. Голос был твердым, как *надгробный камень*. В тот же час, пока я мчалась навстречу своему приговору, Пчела словно зверь в клетке метался по моей гостиной. Он был на грани срыва. Сделка с оружием висела на волоске — колонна шла через проклятую Чечню, связи не было уже *четыре мучительных часа*. Космос снова *обкурился* кокаином до потери рассудка и нес бред про 89-й год и Муху, пришлось *силой* запереть его в офисе, пока он окончательно не свихнулся. Фила *разрывали* звонками безопасники. Вите нужно было *выдохнуть*. Поговорить с кем-то *живым*. С кем-то *своим*. Он приехал ко мне — но квартира встретила его *мертвой тишиной*. У него были ключи — я дала их ему еще зимой, *доверив то, что не доверяла никому*. — Женя? — позвал он в пустоту. *Никто не ответил*. На столе валялись документы по фонду. На кухне — недоеденный персик, *словно она выскочила в спешке*. Пчела прошел в ванную, чтобы плеснуть в лицо холодной водой и *прийти в себя*. Его взгляд *случайно* упал на мусорное ведро. *«У тебя мусорка полная, вынеси»,* — сказал он вчера. *Она только кивнула и отвернулась*. Ведро так и стояло *нетронутым*. Сверху лежали ватные диски, пропитанные чем-то *едко* химическим. Что-то *ледяное* кольнуло его внутри. Какое-то *смутное, страшное* предчувствие. Он вспомнил мою бледность, *утреннюю* тошноту, *нервные срывы*. Пчела нахмурился. *Почти брезгливо* подцепил пальцами верхний слой ваты. Под ним лежали скомканные картонные упаковки. И три белых пластиковых палочки. Он достал одну. *Две полоски*. Достал вторую. *Две полоски*. Витя *окаменел*. В ушах *загудело*, словно кто-то включил сирену. Кровь *хлынула* от лица, оставив его *мертвенно-бледным*. *Беременна*. Она *беременна*. Его ребенок. Его *кровь*. Его *наследник*. На одну *безумную* секунду его лицо осветилось такой *дикой, первобытной* радостью, что он едва не задохнулся от нахлынувшего счастья. Но потом он увидел *еще кое-что*. Рядом, на стиральной машинке, лежал маленький листок бумаги, вырванный из блокнота. Почерк Жени. *Торопливый, нервный, дрожащий*. *«Клиника "Медичи", 14:00. Ева Свенссон. Натощак».* Пчела посмотрел на часы. *12:45*. Смысл слов дошел до него *не сразу*. Сначала — просто буквы. Потом — слова. А когда *смысл* прорвался сквозь шок, радость *взорвалась* и сменилась *черной, удушающей, всепоглощающей* яростью. *Она поехала убивать его сына*. Она *врала* ему в глаза *каждый божий день*. Она назвалась *чужим именем*, чтобы вырезать из себя *его часть, его кровь, его будущее*. — Сука... — прошептал он, и голос его *дрогнул* от ненависти. — Какая же ты *сука*... Он *вылетел* из квартиры, сжимая в руке ключи от машины так, что металл *прорезал* ладонь до крови. *Он даже не почувствовал боли*. А в это время, за двадцать минут езды от дома, в другом мире — *стерильном, белом, пропитанном запахом антисептика* — время текло совсем иначе. Здесь было тихо и холодно. Стерильный рай за большие деньги. Я уже переоделась в больничную рубашку и лежала на кушетке в предоперационной палате. Медсестра ставила катетер в вену. — Не волнуйтесь, Ева, — медсестра говорила таким приторно-успокаивающим тоном, словно обращалась к ребенку. — Доктор сейчас придет. Это быстрая процедура. Вы просто уснете, а проснетесь, когда все закончится. — Я не волнуюсь, — соврала я, впиваясь взглядом в белый потолок, который давил на меня всей своей стерильной безразличностью. Внутри меня все дрожало — каждая клетка, каждый нерв. Мне было страшно. Не боли, нет — боль я бы пережила. Мне было страшно оттого, что я делаю. Оттого, что сейчас, здесь, в этой холодной белой комнате я перечеркиваю последнюю связь с человеком, которого когда-то любила. Но еще страшнее было представить жизнь, в которой я — никто. Просто приложение к его власти, к его имени, к его миру. «Это просто операция. Как удалить аппендицит. Проблема исчезнет, и я снова стану собой. Я снова буду свободна». Дверь открылась. Вошел врач — седой, представительный мужчина в очках, от которого пахло дорогим одеколоном и безразличием. — Ну что, голубушка, готовы? Анализы в норме. Наркоз легкий. — Он взял шприц, и игла блеснула в свете лампы. — Считайте до десяти... Я закрыла глаза, и сердце забилось так отчаянно, словно пыталось вырваться из груди. — Раз... Два... Три... Грохот. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот. Где-то в коридоре раздался шум — крики, топот ног. Голос администратора, истеричный, испуганный: «Мужчина, туда нельзя! Охрана!» Удар — такой мощный, что стены содрогнулись. Дверь в палату распахнулась с такой чудовищной силой, что ударилась о стену, и петли взвыли, не выдержав напора. На пороге стоял Пчела. Он был воплощением ярости — разрушительной, первобытной, безумной. Глаза горели диким огнем, волосы растрепаны, как у зверя, галстук перекосился набок. За ним маячили два его бойца, расталкивая и оттесняя перепуганную охрану клиники, словно картонные фигурки. Врач выронил шприц, и тот с тихим звоном покатился по полу. — Вы кто?! Что вы себе позволяете?! — взвизгнула медсестра, прижимаясь к стене. Пчела не смотрел на них. Его взгляд был прикован ко мне — жесткий, обжигающий, полный такой боли и ярости, что я почувствовала, как внутри все сжалось в ледяной комок. — Вон, — тихо сказал он врачу, и в этом тихом голосе была такая ледяная угроза, что воздух в комнате сгустился. — Что? Я вызову милицию! — ВОН ОТСЮДА, Я СКАЗАЛ! — заорал Пчела так, что инструменты на столике зазвенели и задрожали, словно от землетрясения. — ВСЕ ВОН! Врач и медсестра, бледные как смерть, попятились и выскочили в коридор, спотыкаясь друг о друга. Бойцы Пчелы захлопнули дверь перед их носом с таким грохотом, что я вздрогнула. Мы остались одни. Я села на кушетке, дрожащими руками натягивая на грудь тонкую простыню. Катетер в руке мешал, больно тянул вену. — Ты что творишь? — спросила я, и голос мой предательски дрожал, срываясь на полушепот. Пчела подошел ко мне медленно, тяжело, и я видела, как его трясет от ярости — всего трясет, от кончиков пальцев до скул. — Это я тебя спрашиваю, — он швырнул мне на колени скомканный листок с моим почерком, и бумага упала, словно обвинение. — Что ты творишь, ТВАРЬ? — Я решаю свои проблемы, — я вскинула подбородок, пытаясь удержать последние остатки достоинства. — Убирайся. Это мое тело. — ТВОЕ?! — он схватил меня за плечи и встряхнул так жестко, что зубы лязгнули, и я почувствовала вкус крови на губе. — Там мой сын! Или дочь! Это мой ребенок, Женя! МОЙ! А ты решила его в унитаз спустить под чужой фамилией?! Ева Свенссон, БЛЯТЬ?! — Отпусти! Мне больно! — Больно тебе будет потом! — он рывком, грубо, выдернул катетер из моей вены. Брызнула кровь — горячая, алая, запачкав простыню и его руку. — Одевайся. Живо. — Я никуда не поеду! Я сделаю это! Ты не имеешь права! — Я ИМЕЮ ПРАВО НА ВСЕ! — он навис надо мной, и его лицо было искажено такой яростью, что я увидела в нем чужого человека — опасного, безжалостного хищника. — Ты хоть понимаешь, что ты делала?! Ты меня предала! Ты хотела УБИТЬ ЧАСТЬ МЕНЯ! — Я не хочу быть инкубатором! — закричала я, срываясь в истерику, и слезы хлынули из глаз, жгучие, горькие. — Я видела Сашу сегодня! С БАБОЙ! С этой Анютой! Пока Оля сидит в клетке, как животное! Я так не хочу! Я НЕ БУДУ рожать тебе наследника, чтобы ты потом вытирал об меня ноги, как о тряпку! Пчела замер. Упоминание Саши и Анюты ударило по нему, словно пощечина. Я увидела, как на секунду в его глазах мелькнуло что-то — растерянность, может быть, даже боль. Но через мгновение злость вернулась, еще более яростная, всепоглощающая. — Ты дура, Соболева. Ты полная, законченная дура. Я — не Саша. А ты — не Оля. — Он схватил мои вещи со стула и швырнул их мне в лицо. — Одевайся. Или я потащу тебя голой через всю клинику. Мне ПЛЕВАТЬ. Я видела его глаза. В них не было ни капли жалости, ни тени сомнения. Только холодная, стальная решимость и что-то еще — страх. Страх потери. Я начала одеваться, глотая слезы, которые душили меня изнутри. Руки не слушались, дрожали так сильно, что я едва могла застегнуть пуговицы. Он стоял надо мной, контролируя каждое мое движение, каждый вздох, словно охранник над заключенной. Он выволок меня из клиники через черный ход — грубо, жестко, словно мешок с мусором — и швырнул на заднее сиденье «Мерседеса» с такой силой, что я ударилась плечом о дверь. Замки щелкнули — холодно, окончательно. Ловушка захлопнулась. Он сел рядом, его присутствие давило на меня, как плита. Водителю он кивнул коротко, по-хозяйски: «Трогай». Я вжалась в угол, прижимаясь к холодной обивке, растирая руку, где пульсировал, ныл, кричал след от вырванной иглы. Кровь запеклась на коже. Я чувствовала себя пойманным зверьком. — Ненавижу тебя, — прошипела я сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было пропитано ядом. — Ты мне жизнь сломал. Ты убил меня. — Я тебе жизнь спас, дура, — он закурил, хотя окна были наглухо закрыты. Дым заполнил салон — едкий, удушающий, как газовая камера. Он повернулся ко мне и схватил за подбородок — пальцы впились в кожу так больно, что я вскрикнула, — заставляя смотреть ему в глаза. — Слушай меня внимательно, Женя. Очень внимательно. Теперь ты будешь делать *ровно* то, что я скажу. — Пошел ты нахуй... — ЗАКРОЙ РОТ! — рявкнул он, и его голос был как взрыв в замкнутом пространстве. Водитель дернулся. — Если ты еще раз дернешься... Если попробуешь таблетки выпить, или с лестницы кинешься, или еще какую ёбаную херню удумаешь... Я уничтожу твой драгоценный фонд. Я сожгу твои офисы дотла. Твою бабушку — эту святую старуху — я отправлю в самый дешевый, вонючий дом престарелых где-то в жопе области, где ее будут кормить помоями. А тебя — ТЕБЯ — я запру в подвале на даче, закую на цепь, и ты света белого не увидишь, пока не родишь. И даже стонать будешь тихо, чтобы я не слышал. Ты меня ПОНЯЛА?! Я смотрела на него — и не узнавала. Передо мной сидел не мой партнер. Не мой любовник. Не человек, которого я знала. Это был *бандит*. Жестокий, беспощадный, загнанный в угол зверь, готовый разорвать всё и всех вокруг. И я была его добычей. — Поняла, — прошептала я, и голос мой сломался, треснул, как тонкий лед. — Вот и умница, — его улыбка была страшнее его ярости. В этот момент у него зазвонил телефон. Огромная уродливая трубка «Motorola». Пчела раздраженно, злобно нажал кнопку. — ДА! ЧТО?! — Он слушал молча. Секунду. Две. Десять. Я видела, как меняется его лицо — как гнев, ярость сменяются чем-то другим. Растерянностью. Страхом. Ужасом. — Как уничтожили?! — заорал он так, что я зажмурилась, что водитель подскочил на месте. — КТО?! ГРУшники?! Твою мать! — Он слушал дальше, и его рука с сигаретой задрожала — мелко, предательски. Пепел упал на брюки, но он не заметил. — А Каверин? — Пауза. Длинная. Мучительная. — Двухсотый... Твою мать... ТВОЮ МАТЬ!!! Пчела с такой силой швырнул телефон в переднюю панель, что пластик лопнул, разлетелся осколками. Он ударил кулаком по сиденью — раз, другой, третий — и я слышала, как трещат кости в его руке. — СУКИ! СУКИ! ГНИДЫ! — Его голос сорвался на визг. — Одиннадцать лямов! ОДИННАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ В ПЫЛЬ! В ЁБАНУЮ ПЫЛЬ! У него началась истерика — дикая, безумная. Он смеялся и матерился одновременно, задыхаясь, хрипя. Сделка века провалилась. Оружие сожгли. Деньги испарились. Каверин мертв. Груз-200. Это был не просто крах. Это была катастрофа. Апокалипсис. Конец его мира. Он повернулся ко мне — резко, страшно. Его глаза были безумными. Красными, налитыми кровью, воспаленными до боли. Он потерял деньги. Он потерял авторитет перед пацанами. Его империя рушилась, горела, превращалась в пепел. Но он посмотрел на мой живот — и я видела, как что-то меняется в его взгляде. Там было то единственное, что у него осталось. Последнее. То, что принадлежало *только ему*. — Мы едем ко мне, — сказал он тихо, и этот тон — спокойный, ледяной, мертвый — был страшнее всех его криков. От него у меня кровь застыла в жилах, превратилась в лед. — И ты больше шагу без охраны не сделаешь. Ни одного шага. — Витя... пожалуйста... — МОЛЧАТЬ! — он схватил мою руку и сжал так, что кости хрустнули, что я закричала от боли. — Ты родишь мне сына. Слышишь?! Даже если весь мир сгорит к чертям собачьим. Даже если я сам сгорю. Ты — моя. И он — *мой*. Навсегда. Машина неслась по Садовому кольцу — быстро, слишком быстро. Я смотрела в окно на расплывающуюся сквозь слезы Москву, на огни, которые мерцали, как издевательство. Я хотела свободы. Я мечтала быть Хозяйкой своей жизни. А теперь я пленница. Рабыня. Я везла в себе жизнь, которая стала моей тюрьмой, моими кандалами. И рядом со мной сидел мой тюремщик, мой палач — человек, который только что потерял всё на свете, кроме меня.