Эпилог. Тень Кремля

Москва. Май 2010 года. Деловой центр «Москва-Сити», башня «Федерация» Панорамное окно от пола до потолка, с головокружительной высоты шестидесятого этажа, распахивало передо мной всю Москву — сверкающую, жирную, безбожно богатую. Город, который никогда не спит. Город, который мы когда-то жаждали завоевать с отчаянием голодных волков. Город, который теперь лежал у наших ног, покорённый. Я стояла у этого окна, словно королева у края своего царства, сжимая в пальцах бокал ледяной «Perrier». Мне было тридцать пять — возраст, когда женщина либо умирает, либо становится богиней. Твидовый костюм от Chanel облегал меня как броня. На безымянном пальце сиял бриллиант в пять карат — холодный, безупречный, мёртвый, как лёд Арктики. Я больше не была той дрожащей «девочкой-бухгалтером». Не была «женой бандита», которая вздрагивала от каждого звонка в ночи. Я была Евгенией Александровной Пчелкиной — главой благотворительного холдинга «Наследие», меценатом, светской львицей, членом совета директоров двух крупнейших банков. Моё лицо смотрело с глянцевых обложек «Forbes Woman» и «Tatler». Моя биография была вылизана до ослепительного блеска — ни единого слова о «чёрной кассе», ни намёка на кровь, въевшуюся в снег того проклятого 99-го. Дверь кабинета открылась бесшумно, как вздох призрака. Лишь лёгкий сквозняк коснулся моей шеи, и я знала, не оборачиваясь — вошёл Пчела. Виктору Павловичу Пчелкину было сорок два, и время превратило его в совершенство. Виски окончательно посеребрились, придавая ему тот благородный лоск, которого так не хватало дикому пацану из 90-х. Итальянский костюм сидел на нём как вторая кожа, сшитая по меркам власти. Шрам на плече — след ножа предателя Макса — давно затянулся белой полоской, которая ныла лишь перед грозой. Но глаза. Боже, его глаза. Когда-то шальные, безумные, весёлые — теперь в них жила сталь. Ледяная, непробиваемая сталь человека, который знает цену всему — каждой жизни, каждому предательству, каждой капле пролитой крови. Он владел крупнейшим медиа-холдингом, сетью отелей, долей в нефтяном бизнесе. Легальный олигарх. Уважаемый человек. Наш человек. — Жень, — он подошёл, обнял меня за талию, положив подбородок на моё плечо, и от него пахло дорогим парфюмом и властью — сладкой, опьяняющей властью. — Саня звонил. В Администрацию вызывают. Через час. — По какому поводу? — я обернулась, машинально поправляя узел его галстука привычным жестом жены, любовницы, соучастницы. — Да по тендеру на строительство стадионов вопросы. Космос там новый контракт с азиатами продавил, но надо согласовать на самом верху. Хотят гарантий. Космос Юрьевич Холмогоров. Я улыбнулась — медленно, с горькой иронией. Он завязал с наркотиками десять лет назад, когда лежал в реанимации с дырой в животе, а врачи буквально вырывали его из лап смерти. Он вышел оттуда другим — мрачным, тяжёлым, безжалостно эффективным. Теперь он ворочал металлургией, редкими землями и — о, ирония! — действительно имел отношение к космосу: его структуры поставляли сплавы для ракет. Он стал респектабельным, грузным мужчиной, чей бас заставлял министров вздрагивать на совещаниях. — А Саша? — Александр Николаевич? — Пчела усмехнулся, и в этой усмешке на миг мелькнул тот самый Витя из 90-х — дерзкий, живой, настоящий. — Ну, он у нас фигура государственного масштаба. Лидер фракции, советник. Говорят, в следующем созыве метит в вице-спикеры. А то и выше. Саша Белый стал лицом новой эпохи. Он говорил правильные слова с трибун, строил церкви, открывал школы, жал руки президентам. Он был идеальным героем нашего времени — безупречным, вылизанным, незапятнанным. О прошлом напоминали лишь старые шрамы да портрет Фила, который всегда стоял на его рабочем столе. Фил умер тихо, во сне, в 2004-м. Сердце не выдержало. Мы похоронили его как героя, со всеми почестями, с военным оркестром и почётным караулом. Он остался нашей совестью — единственным из нас, кто ушёл чистым. Мы выжили. Мы не просто выжили, как грязные крысы, сбежавшие с тонущего корабля. Нет. Мы захватили этот проклятый корабль, перестроили его по собственным чертежам и подняли наши паруса. Мы эволюционировали. Мы содрали с себя окровавленную кожу уличных бойцов, смыли грязь и кровь в элитных спа-салонах Швейцарии, надели галстуки за тысячи долларов и вошли — нет, ворвались — в кабинеты, где решались судьбы страны. Мы стали системой. Теневым каркасом этого гигантского, коррумпированного до костей государства. Те самые люди, что когда-то называли нас «бандитами» и «отморозками», плевали нам в спины и мечтали увидеть мёртвыми — теперь они искали нашей дружбы, умоляли об аудиенциях и ловили каждое наше слово, словно Евангелие. В кабинет заглянул подросток лет тринадцати. Светлые волосы, как у отца. Умные, цепкие, хищные глаза — мои. Он был одет в форму элитной частной школы — той самой, куда не попадёшь за деньги, только по связям. — Мам, пап! — крикнул Миша, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Там Ваня с дядей Сашей приехали! Мы на футбол идём, в VIP-ложу, вы скоро? Иван Белов, сын Саши, прилетел на каникулы из Лондона, где заканчивал престижный колледж. Они с Мишей были неразлучны — точь-в-точь как их отцы когда-то. Новое поколение. Чистое поколение. Они не знали, что такое стрелки в промзонах под дождём. Не знали запаха пороха и сырой земли в лесу под стволами СОБРа. Не знали, как отмывать кровь отца в ванной в три часа ночи, когда руки трясутся так, что зубы стучат. Они будут учиться в Оксфорде и Кембридже. Они будут свободно говорить на трёх языках. И однажды — когда придёт время — они унаследуют империю, которую мы выстроили на костях врагов и на обломках собственных душ. — Идём, сын! — отозвался Пчела, ласково подмигнув ему. — Скажи Ивану, пусть дядю Саню не торопит — государственные дела не терпят суеты. Миша убежал, радостно хлопнув дверью. Пчела повернулся ко мне. Посмотрел — долго, тяжело, пронзительно. И в его взгляде я увидела отражение того далёкого, страшного 1996 года. Того парализующего страха. Той нестерпимой боли. Той безумной, отчаянной, всепоглощающей любви, которая прошла через мясорубку ада — и выжила, превратившись во что-то большее. Во что-то нерушимое. — Знаешь, — сказал он тихо, беря меня за руку, и голос его дрогнул. — А ведь мы их всех сделали, Женька. Всех до единого. — Сделали, Витя, — кивнула я, сжимая его тёплую, живую ладонь. — Но помни, какой ценой. — Я помню, — он поднёс мою руку к губам, поцеловал костяшки пальцев — нежно, благоговейно, обречённо. — Каждую секунду помню. Мы вышли из кабинета в длинный, залитый светом коридор власти, где наши шаги звучали уверенно и твёрдо, отражаясь от холодного мрамора стен. Бригада не умерла в 90-х. Бригада просто стала государством.