Глава 19. Бессмертные

Декабрь 1999 года. День выборов В штабе бушевал восторженный хаос. Шампанское лилось потоками, секретарши надрывались в визге, охранники обнимались, словно братья после войны. Мы победили. Последний участок дал нам перевес в 3% — те самые проклятые три процента, за которые мы отдали всё. Александр Белов — депутат Государственной Думы. Депутат. Это слово звучало как заклинание, как пропуск в бессмертие. Саша стоял в центре зала, сияющий, как начищенный до блеска пятак под софитами славы. Рядом — Оля, красивая, но растерянная в этом буйстве ликования, словно попавшая в чужой праздник. Космос, уже пьяный от счастья и водки, орал в микрофон караоке что-то про «все идет по плану» — голосом, срывающимся на хрипоту от эйфории. Я стояла у стола с закусками, сжимая бокал так отчаянно, что ножка могла треснуть в моих пальцах. Пчела был рядом — тёплый, живой, мой. Он только что закончил говорить с мамой по телефону. — Слышала, Женька? — он обнял меня, прижав к себе так крепко, что я почувствовала стук его сердца через рубашку. — Депутат! Депутат! Мы теперь власть! Неприкосновенность, мигалки, Кремль! Мы всех сделали! Он был счастлив. Безумно, по-детски, абсолютно счастлив. Впервые за два проклятых года в его глазах не было страха — только огонь триумфа, жгучий и слепящий. — Витя, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал как диссонанс в симфонии победы. — А где Макс? Пчела нахмурился, оглядываясь по залу, и на мгновение его улыбка померкла. — Да здесь где-то был. Может, отлить пошел. Расслабься, мать! Праздник! Но я не могла расслабиться. Мой внутренний радар, настроенный на опасность годами жизни в аду девяностых, визжал — пронзительно, истерично, как сирена накануне бомбёжки. Я видела, как Макс вышел из зала пять минут назад. И не вернулся. Не вернулся. — Кос! — крикнул Пчела, и голос его звенел от счастья. — Пойдем, курнем? Свежим воздухом подышим, пока Саня интервью дает. Космос, шатаясь от выпитого, подошел к нам с пьяной широкой улыбкой. — Погнали, брат. Женька, ты с нами? — С вами, — твердо сказала я, и что-то внутри меня сжалось в холодный узел. — Да холодно там! — отмахнулся Пчела, но в его глазах мелькнуло удивление. — Я сказала, с вами. Я схватила со стола тяжелую бутылку шампанского «Crystal». Сама не знала зачем. Просто рука потянулась к тяжелому предмету инстинктивно, словно тело знало то, чего не понимал разум. Мы вышли на задний двор офиса. Здесь было тихо — слишком тихо после грохота праздника. Падал крупный, мягкий снег, укрывая грязную Москву белым саваном невинности. Свет фонарей выхватывал снежинки из тьмы, и они кружились, как души, застывшие между небом и землей. Пчела и Космос закурили, смеясь, вспоминая 89-й год, «Линкольн», драки в Люберцах. Они были на вершине мира — на самой проклятой вершине. В ворота въехал черный джип. Он двигался слишком быстро для парковки — агрессивно, хищно. Резко затормозил в метре от нас, подняв взрыв снежной пыли, словно занавес перед казнью. Дверь открылась. Из машины вышел Макс. Он был в черной водолазке и перчатках — в перчатках. В декабре. На праздник. Пчела улыбнулся, выпуская дым клубами в морозный воздух: — О, Макс! А ты где пропадал? Мы тут уже... Я увидела. Я увидела, как его правая рука скользнула за спину — плавно, отрепетированно, смертельно. И увидела его глаза. Те самые глаза — пустые, мертвые, как у акулы перед атакой, без капли человечности, без тени сомнения. Время замедлилось. Растянулось, как резина, и каждая секунда стала вечностью. Мое сердце остановилось, а потом рванулось в бешеном галопе, разрывая грудную клетку изнутри. — ВИТЯ! — заорала я так, что горло обожгло огнем, разодрало голосовые связки до крови. — НОЖ!!! Крик разорвал тишину, разбил хрустальную пелену снегопада. Пчела был бойцом. Два года паранойи, два года жизни с оглядкой не прошли даром. Услышав мой крик — этот крик, полный первобытного ужаса, — он не стал оборачиваться или спрашивать «что?». Он среагировал на инстинктах, заложенных в кровь и кости. Он дернулся в сторону, закрывая меня плечом — меня, свою жену, мать своего ребёнка. Макс сделал выпад. Молниеносный, профессиональный, убийственно точный. Если бы я не крикнула, Пчела был бы мертв — мёртв, с перерезанным горлом, истекающий кровью на белом снегу. Но он успел отклониться. Лезвие, нацеленное в горло, вошло в плечо. Глубоко, по самую рукоять, раздирая мышцы и артерию. Кровь брызнула на снег — чёрной, дымящейся кляксой, оскверняя белизну. — Ах ты сука! — взревел Космос, бросаясь на Макса с яростью раненого зверя. Макс выдернул нож из плеча Пчелы — выдернул, и я услышала мокрый, чавкающий звук разрываемой плоти — и полоснул Космоса по животу. Одним движением. Космос охнул — жалобно, удивлённо, — оседая в сугроб, и красное пятно расцвело на его куртке, как мак в снегу. Пчела, зажимая рану, из которой хлестала кровь, попытался ударить Макса ногой, но поскользнулся на льду. Макс занес нож для добивающего удара — прямо в сердце Пчелы, в сердце моего мужа. Я не думала. Не было времени думать. Я не была бойцом. Я была бухгалтером, матерью, женой. Но в ту секунду я была чем-то большим — я была яростью, воплощённой защитой, безумием любви. Я с размаху ударила Макса бутылкой «Crystal» по затылку. Бутылка из толстого стекла не разбилась — она стала дубинкой в моих руках. Удар был глухой, тяжелый, костедробящий. Макс пошатнулся. На долю секунды его глаза остекленели, потеряли фокус. Этого хватило. Пчела, рыча от боли — звериный рык, полный ненависти и воли к жизни, — сбил его с ног здоровой рукой. — САНЯ!!! — заорала я в сторону дверей офиса, и голос мой сорвался в истерический визг. — САША!!! Двери распахнулись с грохотом. На крыльцо вылетел Шмидт и охрана, за ними — Белый, бледный, с безумными глазами. Макс понял, что проиграл. Он отшвырнул Пчелу, вскочил, метнулся к машине — быстро, как крыса в ловушке. Шмидт открыл огонь, выстрелы разорвали ночь, но Макс уже дал по газам. Джип снес шлагбаум с треском ломающегося дерева и растворился в ночи, оставив за собой кровавый след на снегу. Скорая приехала за семь минут. Пчелу и Космоса увезли молча, профессионально, без лишних вопросов — за такие деньги врачи умели не видеть ножевых ранений. Я ехала следом в машине Шмидта, сжимая окровавленную бутылку «Crystal», которую так и не выпустила из рук. Мои пальцы онемели, но я не могла разжать их — словно эта бутылка была единственной нитью, связывающей меня с реальностью. В клинике пахло антисептиком и страхом. Время тянулось, как густой сироп. Каждая секунда была вечностью. Саша Белый метался по коридору, как загнанный зверь, разрывая пространство шагами. Его белая рубашка — белая, как символ чистоты, которой больше не существовало — превратилась в кровавую тряпку, пропитанную кровью друзей, братьев. Оля сидела на кушетке, бледная как труп, обнимая меня дрожащими руками, словно я была единственной нитью, удерживающей её от падения в пропасть. Я не плакала. Не могла плакать. Слезы застыли где-то внутри, превратившись в ледяной ком ужаса. Я просто сидела, уставившись на свои руки — эти чужие, окровавленные руки. Они были красными. Алыми. Багровыми. Кровь Пчелы — моего мужа — засыхала под ногтями, въедалась в кожу, в линии ладоней, превращая меня в соучастницу этого кошмара. Дверь операционной распахнулась с металлическим скрежетом. Вышел врач. Тот самый, который когда-то вытащил Фила с того света. Его лицо было усталым, но спокойным — профессионально бесстрастным. — Жить будут, — бросил он коротко, без лишних слов, без утешительных фраз. — У Пчелкина пробито плечо насквозь, артерия рассечена, но мы её зашили. Повезло — миллиметр правее, и он истёк бы за три минуты. У Холмогорова глубокая рана в живот, кишечник не задет, селезёнку порезало, но выкарабкается. Оба выживут. На этот раз. Саша выдохнул — выдохнул, и это был не просто выдох, это было освобождение души из тисков смерти. Он сполз по стене, как тряпичная кукла, у которой обрезали нити. Опустился на пол. Закрыл лицо ладонями. — Спасибо, батя, — прохрипел он, и голос его дрогнул. — Спасибо... Потом он поднялся — медленно, тяжело, словно на плечах лежала тонна свинца. Подошел ко мне. Опустился на корточки перед кушеткой. Его глаза были красными, влажными, живыми — в них горела боль, благодарность и что-то ещё. Что-то страшное. — Женька... — он взял мои грязные, окровавленные руки в свои, сжал так крепко, что я почувствовала, как дрожат его пальцы. — Если бы не ты... Если бы не ты... — голос его сорвался. — Если бы ты не крикнула в ту секунду... я бы их завтра хоронил. Обоих. Витю и Космоса. Я бы их хоронил, Женька. Я подняла на него глаза. Встретилась с его взглядом — и в этом взгляде увидела всю бездну того, что могло случиться. Что почти случилось. — Каверин, — сказала я тихо, но голос мой звенел от ненависти, от ярости, которая разъедала меня изнутри, как кислота. — Это Каверин и Макс. Они сделали это. — Я знаю, — кивнул Саша. В его глазах вспыхнуло пламя — холодное, безжалостное, смертоносное. — Саша, — я сжала его ладони так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Послушай меня. Послушай. Мы не будем прятаться. Мы не будем бежать, как крысы в подвале. Мы не будем инсценировать смерть и жить в тени, оглядываясь через плечо. Хватит. — А что мы будем делать? — спросил он хрипло, и я знала, что он уже знает ответ. Он просто хотел услышать его от меня. — Мы их уничтожим, — выдохнула я, и каждое слово было клятвой, высеченной в камне. — Всех. До последнего. Каверина, Макса, их кураторов из органов, всех, кто прикрывал этих тварей. Мы сотрём их в порошок. Мы сделаем так, чтобы от них не осталось даже памяти. У нас теперь мандат, Саша. У нас деньги. У нас связи. У нас власть. Мы больше не банда с окраины, которую можно затравить и убить. Мы — сила. И мы воспользуемся этой силой. Мы их раздавим. Саша молчал, глядя на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул — один раз, медленно, как приговор. Мы оба знали: с этого момента пути назад нет. Колесо возмездия пришло в движение, и остановить его было уже невозможно. Война началась не с первого выстрела. Она началась в эту секунду — с нашей клятвы, данной в коридоре клиники, пропитанном запахом крови и антисептика. Каверин и Макс прятались на стройке торгового центра, который принадлежал структурам Артура, словно крысы в клоаке, дрожа от каждого шороха, молясь о смерти Бригады. Но вместо новостей о триумфе — вместо крови врагов, которую они так жаждали — к ним приехала сама Бригада. Живая. Разъярённая. Беспощадная. Не Саша один, как волк-одиночка, жаждущий мести. Приехал кортеж — чёрная процессия возмездия. Оцепление ОМОНа, купленного и лояльного новому депутату, превратило стройку в западню, из которой не было выхода. Саша Белый вышел из машины в длинном пальто — медленно, величественно, как палач, идущий к эшафоту. Рядом с ним, бледный как смерть, с перевязанной рукой на перевязи, стоял Пчела. Он отказался лежать в реанимации. Он хотел видеть это. Он должен был видеть это. Каверина и Макса вытащили из бытовки, как мешки с дерьмом. Швырнули в снег. Каверин кричал — визжал, как свинья на бойне: — Я депутат! У меня неприкосновенность! Вы не имеете права! Вы не имеете права! Саша подошел к нему — неспешно, тяжело, каждый шаг был ударом молота по гвоздю в крышку гроба. Остановился. Посмотрел сверху вниз на жалкое, скулящее существо в снегу. — Неприкосновенность у меня, Володя, — произнёс он тихо, и в голосе его звенела ледяная сталь. — А ты — никто. Ты труп, который забыли закопать. Но мы исправим эту ошибку. Пчела подошел к Максу. Макс лежал на снегу, избитый прикладами, окровавленный, сломленный. Но в глазах его всё ещё горела ненависть — слепая, бессмысленная, мёртвая. — За что, Макс? — спросил Витя тихо, и голос его дрогнул от боли, которую он не мог скрыть. — Мы же тебя как брата... Как брата... — Я ненавижу вас, — выплюнул Макс вместе с кровью и слюной. — Вы жируете, а я вам ботинки лижу. Ненавижу! Пчела кивнул — медленно, печально, словно прощаясь не с врагом, а с частью самого себя. — Бог тебе судья, Макс, — прошептал он. — А я — исполнитель приговора. Выстрелов не было слышно из-за шума стройки — только глухие хлопки, поглощённые рёвом бетономешалок и грохотом машин. Их тела залили в бетон в фундаменте нового торгового центра. Символично. Идеально. Они стали фундаментом нашей новой жизни — погребёнными навечно под тоннами бетона и стали, забытыми, стёртыми, уничтоженными.