вторая.

«Бенгальские огни на фоне твоих глаз. Ты разгораешься» Хенджин непрерывно замер. Он наблюдал за мальчиком «павлином», за его реакцией, но вскоре тот заулыбался, а Хенджин продолжил негативную лексику:  — Не буду я обижаться на тебя, но впредь не вздумай так больше делать!  Феликс снова счастливо улыбнулся и замахал головой, соглашаясь так больше не делать. Этот непослушный ребенок всегда доставляет всем проблемы. Хенджин задумчиво поглядывал на звездного Феликса, а тот делал вид, что вылавливает из воздуха светлячков или деревянной скамьи, вырезанными буквами слова и звезды. Его щеки розовели, но даже в них были заметны веснушки, скрыты за множеством пластырей.  — Упал? — спросил он.  — Только если с лестницы или об коробки с тяжелыми книгами после переезда, — щелкнул Феликс. — Папа мне тогда не разрешал читать его книги, они были для взрослых. А я что, маленький?  Хенджин прищурился и натянул нежной улыбкой уголки своих губ, облизывая пересохшие губы и отгрызая по каждому заусенцу на пальце. Ему было интересно слушать истории от Феликса, они были необычными, не как у него, а у этого мальчика «павлина» кошмарное было детство, хоть и счастливое всегда.  — Я помню мне сестра сказала, что на день рождение прыгали удивительные звезды, приведения и с этого дня я люблю всё это.  — Наверное здорово быть не единственным ребенком в семье, — мечтательно задумался Хенджин.  — Да! Мои две сестренки такие хорошие! Я скучаю за ними, хочу поскорее увидеть их снова. А почему ты спросил?  — Всегда хотел младшего брата себе, — признался он, тяжко выдохнув накапливавший воздух из груди, что почувствовался запах яблочной шипучки.  — А на сколько младшего?  — Наверное… Ох… — серьезно повлиял вопрос из уст Феликса на Хенджина. — Мне бы хотелось когда ему исполнилось бы 9, а мне сейчас 17.  — Я бы хотел быть твоим братом, но девятилетнем, увы, не получится. Мне 16 исполнилось недавно. В сентябре!  — Да куда недавно? Давно уже! Это мне недавно 17 стукнуло, а я благополучно открыл ему дверь… Привычка, сам понимаешь.  Феликс невольно посмеялся, а декоративные очки свалились с его переносицы на песочно-деревянный пол детского домика. Он потянулся за ними, но сумел стукнуться лбом об лоб Хенджина, тихонько зашипев, но очков не оказалось в его ладони больше. Он искал их глазами, под скамью заглядывал, высматривал в расцарапанных стенах буквах и животных, испаряющихся на глазах, на что он поморгал несколько раз и удивился. Но позже заметил стеснительно сжимающиеся его очки меж ладонях Хенджина, пробравшихся через его костлявые пальцы. Феликс хотел грубо выхватить их, но вместо этого как под гипнозом смирно сидел, даже не дышал порой, ожидая когда Хенджин оденет сам на его кукольное лицо недостающийся аксессуар. Хотя, он передумал — без очков Феликсу шло больше, так можно было разглядеть все черты его лица, заметив даже самые трудные места - небольшой шрам на лбу. Он приподнял чужую белоснежную челку, когда-то самостоятельно выкрашенную ярким малиновым цветом, но превратился в белый. Уместив свою ладонь, прикоснулся к горячему лбу и разглядел получше изуродованный шрам.  — Откуда у тебя этот шрам? Похож как у Гарри Потера, — поинтересовался Хенджин, когда мальчик «павлин» продолжал сидеть ровно, совсем неподвижно с горюю и печалью смотря на него, будто сейчас горько заплачет, что совсем не хотел видеть для себя парень и чувствовать, как сердце его кровью собственной обливается со стеклянных слёз друга.  — Это я упал так, ещё в далеком детстве, — совсем опечалился мальчик «павлин», а капля горячей сухо слезы оборвалась с его глазницы и упала на темную юбку, оставив за собой след. Его живот по прежнему урчал от голода, а Феликс продолжал давиться слезами, всхлипывая каждый раз и пытаясь вытереть свои обожженные щеки из намокших пластырей с животными.  Хенджин не понимал причину льющихся слез Феликса, но догадываться мог только о том, что ему неприятно разговаривать о своем шраме на лбу. Хенджин, опечален неприятным моментом их мимолетного знакомства, обнял друга.  Феликс продолжал всхлипывать, но согласился рассказать. Он пояснил:  — Этот шрам достался мне от пчел, они не любили меня будучи маленьким девятилетнем мальчиком, — успокоился он. — Я совсем не злюсь на них. Не нужно бояться пчел, лучше посадить прекрасные цветы и улыбки сами озарят всех.  — Почему же ты заплакал?  — Это было больно. Но я не отчаиваюсь, пчелы рано или поздно полюбят меня. Слишком уродлив этот шрам?  — Вовсе нет, он красив… — Хенджин смущенно отвел взгляд и даже сократил свою улыбку. — То есть я хотел сказать, что он похож на звезду или маленькую божью коровку, вылезающий из твоего шрама.  Феликс улыбнулся и успел дотронуться медовыми губами до чужих. Уста Феликса хохотали в ритм его поцелуя, ярко жмурился, облизывал иногда Хенджиновы губы, изредка мычал и причмокивал. Откуда в нём эта умелость в поцелуях только есть? Хенджин продолжал сидеть в долгом ступоре и неком шоке, чувствуя шершавый язык на своих губах. Щеки пылали кровью, даже тогда, когда Феликс сам отстранился от поцелуя и снова заулыбался во все зубы.  — Хочешь спросить, откуда я научился целоваться? — хихикнул он в усмешку. — На помидорах учился! Пойдем покатаемся на качелях? У меня уже живот разболелся от алычи!  Соседи бы и не стали кидаться в них помидорами - они были в домике. Феликс высунулся первым, но на него не полетели помидоры. Удивительно. Он первый рванул к скрипучим качелям, уселся на них и, наверное, сломал. Но продолжал весело раскачивать старые качели с облезшей краской и сгнившими перилами, сиденьем, смеялся и хохотал как всегда.  Бесит.  Хенджин осторожно подошел к счастливому Феликсу, подсел рядом и не двигался, даже не пытался особо раскачать старую детскую конструкцию. Боялся?  Феликс хотел сам поинтересоваться, но не стал. Воспитан он хорошо. Осанку всегда держал прямо. Значит бьют. На левом плече едва виднелся синяк, на правом пальце руки шрам, а спросить ли откуда он — стыдно. Хенджин оглядывал весело качающегося мальчугана смурфика, ещё бы несколько веселья и из рта льются кровь. Также, как и из веснушек под пластырей.  «Лучше если бы ты вонзил свои шипы на кушаке мне в родинку под глазом.»  Стало не по себе. Кто-то будто мониторит тебя со всех углов, следит за тобой и твоей жизнью, не дает наслаждаться. Странно говорить, но будто сама смерть следит. Страшная, очумевшая. Липкая. Липкая кровь только, скатывающая из твоей раны по щеке до самой гортани. Неприятный привкус крови, хотя кастрюли намного вкуснее были бы, если бы железа в организме хватало, и анемии не было.  … Дверь с глухим щелчком замочной скважины открывается и на звук выглядывает пожилая женщина, замечая своего внука и незнакомца в синем. Цианоз, чтоли?  — Хенджин, привет… — неловко поздоровалась бабушка, разглядывая откровенно «друга» внука своего. — Ты рано сегодня, я ожидала тебя как обычно увидеть — в шесть. Кого это ты привел? И главное зачем?  — Бабушка, не переживай, это мой друг - Феликс! — и тут же выглянул изо спины Феликс, радостно поздоровавшись с семейством Хвановых и во всю осматривая маленькую квартирку в домах пятиэтажек, как картонные коробки. — Можем ли мы накормить его? Он не ел два дня, ты посмотри какой худой…  Бабушка, пожилая женщина, она аж пошатнулась на радостях - будет не только внука своего откармливать худощавого, родители итак не кормят нормально, а тут ещё и друг нарисовался. Говорить не хочет сам откуда, ждет же, пока тот сам всё расскажет. И в кого это воспитание пошло. А Феликс, радостный, в предвидении множеств тарелок перед собой - котлеты, супы, пирожки домашние, глаза разбегались и живот на радостях завизжал. Хоть и странно было одно, что на ужин был суп. Хенджин сидел напротив Феликса, тоже что-то немного поедая, но не в больших количествах, как Феликс на данный момент, уплетает за обе щеки, а бабушка всё пытается расспросить его откуда этот чудный мальчик, такого она не видела ни разу - не местный точно.  Из-за спешки Феликс задыхался. Очень хотел есть. Вторую порцию наяривает. Бабушка в легком шоке, но и рада, что смогла накормить такого прожорливого ребенка. Синие нитки шапки падали в горячую тарелку супа, пока Феликс тянулся за пятым испеченным пирожком. Теплый был ещё.  — Мальчик мой, сними ты свою шапку! — Грозным голосом сказала женщина, не сдержав своё недовольство. — Что же ты за неряха такой? И аппетит какой зверский! Батюшки мои! Ну кушай, кушай.  Феликс пытался жирными от пирогов руками развязать тугой завяз шапки, из-за чего подбородок вспотел, но пальцы постоянно слетали с банта. Бабушка была уже на исходе своих нервов, сама развязала. Помогла. А от Хенджина, родной крови и духу не было; молча ковырял остывший суп ложкой, вылавливая сваренную лапшу и исподлобья наблюдая за другом своим, а бабушка так и не посмотрела на него, только на Феликса.  — Хенджин, ты почему не ешь? — отозвала внука она, когда заметила.  — Я не голоден.  — Милый, ну съешь немного, а завтра я испеку пирог, твой любимый - вишневый.  — Пирог?! — подавился Феликс пережеванной едой.  — Как там тебя… Феликс ешь молча, иначе подавишься снова.  — Простите! Я сильно голоден был! Ещё и про пирог напомнили…  — У тебя аллергия?  Феликс хихикнул невнятно: — Зависимость скорее.  Бабушка всё же сумела расспросить мальчика «павлина» о его далеком путешествии в невиданный город. Но мальчик уже засыпал на жестком стуле. Совсем измотался. И наелся. Хоть не умер с голоду. Бабушка хозяйничала на кухне, прибиралась, как всегда, а Хенджин по приказу бабушки своей, приехавший на пару дней, пока родители на круглосуточной работе, стелил постель ко сну. Холодная простынь взлетала над уютным диваном с вшитыми листьями папоротника, Он спал на диване в гостиной, а бабушка в своей белоснежной спальне с цветами и множеств мраморных комодов; комната с цветами. Из-за расправленного чистого постельного белья пахло свежестью всегда. Подав спальную одежду Феликсу из старого шифоньера, он быстро нацепил её на себя, оставив все свои десятки украшений на сложенной аккуратно синей одежде, залез под холодное одеяло, укутываясь в клубок белый. А рядом и Хенджин теснился. Сон нескоро взобрался в подсознание Хвана, высчитывал звезды из окна, ветер стучал, подростки шумели. Где-то в ухо сопел Феликс, пуская белую пену изо рта, что впиталась большим мокрым пятном в подушку, пытался найти рядом теплый объект, и нашел, обнял. Тепло было в объятиях Хенджина, уютно, здорово. А выглядывающий шрам на лбу похожего на божью коровку - самый любимый теперь, как мимолетное созвездие из падающих звезд на лице мальчика «павлина». И пироги он любил. Чудной доктор. На кухне буянили коты - Моти и Кейкки. Если хорошенько вспомнить, то они всегда не могли поделить миску корма. Толстые такие, мягкие и любимые Бабушкины коты. Где-то лаяли дворовые собаки, там же подростки, клошары, забулдыги пытались выломать в соседнем подъезде домофон, и теперь все на районе устраивают банкеты в подъезде. Выломали всё таки. Спать совсем не хотелось, а ведь интересно было слушать не громкий шум на улице. В меру был. Феликс прижимался всё сильнее, даже положил щеку на плечо старшего, сопел сильнее. Хенджин отодвинулся от него, уже прижимался к спинке дивана. Нечем дышать больше. Феликс слишком сильно прижал того к стене дивана, что и спать мешал. Спихнув на свою половину мальчугана, парень вскоре задремал под тиканье старых настенных часов, которые убаюкивали юношу.