I

      Воздух в парадных коридорах Зимнего дворца был густым и спертым, пахнущим воском от бесчисленных свечей, позолотой и холодным камнем. Он не приносил облегчения, а лишь давил на грудь. Роман нервно вышагивал по бесконечным паркетным дорожкам, его шаги отдавались глухим эхом под высокими сводами. За его спиной беспокойно вздрагивали и потряхивались большие, белоснежные крылья. Каждое перо, от махового до самого мелкого пухового, жило своей отдельной тревогой. Он не мог их унять, как не мог унять дрожь в пальцах, сжимающих смятый лист бумаги.       Письмо от Лёшки. Последнее. До него дошло с оказией, пахнущей дымом и порохом. И в нём, между делом, мельком, словно оправдываясь, брат упомянул: «…получил лёгкое ранение, пуля прошла навылет, не беспокойся…»       Не беспокойся. Словно это возможно.       Письмо было прочитано уже раз двадцать, и с каждой минутой в груди у Романа закипала всё более горькая обида. Он снова и снова прокручивал в памяти тот разговор с батюшкой. Тот стоял у карты военных действий, и его фигура казалась такой же монументальной и незыблемой, как и сама империя, чьим духом он и был.       — Батюшка, Лёшка ещё молод, он горяч и неопытен! Отправьте меня, я…       Император, его отец, не дав договорить, плавно поднял руку. Элегантный и властный жест, мгновенно заставляющий замолчать. Его голос прозвучал спокойно и окончательно, как удар печати на указе:       — Ему это надо, Роман. Он наследник империи. Ему познавать тяготы войны и вкус победы. А твоё место — здесь.       И не слова о наследнике ранили его, нет. Ранил сам факт: на войну, в самое пекло, послали не его. Послали младшего брата, почти мальчишку, оставив его, Романа, в этой золочёной клетке дворца, проводя всё время среди высшего общества, которое то и делало, что фальшиво лабызало и заискивало перед императорским отпрыском. Хотели угодить.       Правда, это горькое чувство зависти и обиды быстро утонуло в леденящем душу ужасе, который пришел ему на смену. Теперь Роман стал невольным участником военных советов и общих собраний. Он стоял в стороне, прижав крылья, и слушал сухие, как щепки, доклады генералов: «…потери составили триста человек убитыми, пятьсот ранеными… взят редут… отбита атака турки…» Цифры и названия сливались в один кровавый водоворот. Каждая цифра «убит» отзывалась в нем глухим ударом. А Лёшка был там, внутри этих цифр.       После каждого такого собрания он подходил к посыльным, к военным чинам, пытаясь поймать их взгляд.       — Ваше высочество, не видел.       Молодой офицер, его мундир еще пахнет конской сбруей и дорожной пылью, почтительно склонил голову, избегая встретиться взглядом с пронзительными глазами цесаревича. Его пальцы нервно теребили треуголку.       — Осмелюсь доложить, ваше высочество, — голос его звучал почтительно, но пусто, — сиятельная персона его высочества князя Алексея в местах, кои мне довелось миновать, не изволила находиться. Не взирал, истинно так.       — Не знаю таких, — старый полковой секретарь, в потёртом кафтане и с очками на носу, погруженный в кипу реляций, даже не оторвался от бумаг. Сухим, лишенным всякой эмоции голосом, будто зачитывая незначительную строчку из ведомости, он буркнул:       — В списках чинов означенной дивизии и сопредельных частей фамилия сия не значится. Следовательно, не ведаю. Извольте обратиться в канцелярию генерал-квартирмейстера.       — В нашем отряде только с северных да южных земель.       Рослый майор с обветренным лицом и усами в пороховом нагаре отвечал с прямотой военного человека, но в его глазах читалась усталость. Он говорил, медленно растягивая слова, как бы вспоминая:       — Мы, ваше высочество, формировались по преимуществу из архангелогородских да вятских рекрутов. Поморы, сибиряки. Люди крепкие, на турецкую пулю крепкие. А насчёт персон столичных… — он развёл руками. — Не наш брат. Их в гвардейские кирасиры да в спецкоманды определяют. К генералам поближе.       — Сведения отрывочны, возможно, и есть, — придворный в шитом серебром кафтане, один из тех, кто всегда «в курсе», но никогда ни за что не отвечает, изящно пожал плечами. Его речь была плавной, словно заученной, и столь же ничего не значащей:       — Реляции, доложу я вам, ваше высочество, приходят самые противоречивые. Нынче — одно, завтра — супротивное. Могли и миновать сии войска отряд его высочества. А могли и не миновать. Верные известия запаздывают, а слухи, как саранча, плодятся. Осмелюсь предположить, что быть могло всё. Или ничего. Сие время покажет.       И после каждого собрания ответ был тот же. Романа пугал их взгляд: уставшие глаза, смотрящие мимо него, видавшие то, что каждый пожелал бы забыть, как страшный сон. То, что он, запертый в этой золотой и бархатный коробке не мог себе вообразить. И после каждого их механического, заученного «ваше высочества», в их зрачках князь видел лишь пугающую звенящую пустоту. Там не было даже страха. Лишь невидимые ему виденья с боевых полей.       И вот сегодня, блуждая по коридорам в очередном приступе тоски, он нечаянно, совершенно ненамеренно, оказался у дверей личного кабинета императрицы Екатерины. Толстые, дубовые, обитые штофом двери обычно были надёжной преградой, но сейчас они пропускали обрывки разговора.       — Всемилостивейшая государыня! Срочное донесение от фельдмаршала Румянцева! — громко доложил кто-то внутри. Голос был звонким, пробивным. Роман замер. Он не собирался подслушивать, но ноги будто приросли к паркету.       Посыльный что-то докладывал. Роман уловил знакомые слова: «укрепили гарнизоны», «численность дивизии», «взятие крепости Журжи». Всё это он уже слышал, всё это было фоном. Он уже хотел уйти, как вдруг…       Сердце его не просто заколотилось — оно остановилось. Замерло в ледяной пустоте. Вся кровь отхлынула от лица. Внезапно наступившая тишина за дверью показалась ему оглушительной.       — Наследника Всероссийского престола, его императорское высочество государя князя Алексея войска неприятельские совсем обступили и от главных сил отрезали…       За дверью повисла гробовая тишина. Сердце Романа, казалось, разорвалось на тысячи ледяных осколков, впившихся в ребра.       — …но, по милости Божией и доблести войск наших, был вызволен особой егерьской командой под началом прапорщика Алексея Егорова…       Алексея. Имя эхом отозвалось в оцепеневшем сознании Романа. Егорова Алексея. Какой-то прапорщик. Незначительный чин. Человек, чьё имя в иное время никогда не достигло бы этих стен. Но теперь оно прозвучало здесь, в кабинете Императрицы, навеки спаянное с судьбой наследника. Один Алексей, простой, безродный, спас другого Алексея — венценосного, облеченного всей судьбой империи. В этой иронии судьбы, в этом странном тёзном созвучии, была какая-то провиденциальная дерзость, которая на миг выбила из Романа даже облегчение. Мир перевернулся с ног на голову. Спаситель и спасённый, связанные одним именем и одним моментом ужаса на краю гибели.       Роман выдохнул.       Воздух вышел из его лёгких порывисто, сдавленно, словно это был его первый вдох после долгого утопления. Он инстинктивно опёрся плечом о прохладную стену, чувствуя, как подкашиваются ноги. В ушах зазвенело, а по спине пробежала мелкая дрожь, заставив перья на его крыльях тихо зашуршать.       «Вызволен» — слово это, сладкое и живительное, наконец-то пробилось сквозь оцепенение. Лёшка жив. Его брат, его неугомонный, бесшабашный Лёшка спасён. Слава Богу… Слава Богу и этому незнакомому прапорщику Егорову.       Но облегчение, как это часто бывает, было недолгим. Едва отступил леденящий страх, как его сменила новая, горячая и едкая волна. Волна стыда и ярости. Не на отца, не на турок, а на самого себя.       Пока он, «бесполезный ангел при дворе», в бессильной тоске расхаживал по сияющим паркетам, его брат, его кровь, был в кольце врагов. Чужая рука, рука какого-то прапорщика, совершила то, что должен был сделать он. Где был он, обладающий силой и возможностью прикрыть спину брата? Где был старший брат, чья главная клятва — защищать семью?       Его крылья, до этого беспомощно поникшие, вдруг расправились с резким, почти гневным шелестом. Белоснежные перья, обычно такие безупречные, сейчас казались ему символом его же бесплодности. Они были для полёта, для свободы, а он использовал их лишь чтобы обмахиваться в душных бальных залах.       Одним резким движением он встал по стойке смирно. В глазах, ещё недавно полных отчаяния, теперь пылал огонь решимости. Он больше не мог ждать. Не мог довольствоваться обрывками чужих докладов. Неизвестность оказалась хуже любого ада.       Он посмотрел на длинный, уходящий в сумрак коридор. Потом его взгляд метнулся к высокому арочному окну, за которым темнело зимнее небо Петербурга.       Теперь всё менялось.