II

      Резко развернувшись, он направился не в свои покои, а обратно, в сторону личных апартаментов императрицы. Часовые у дубовых дверей, увидев его приближение, замерли в неподвижности. Не дожидаясь ни оклика, ни доклада, Роман, сжимая в ладони тот самый смятый лист, толкнул тяжёлую створку.       Дверь отворилась с тихим скрипом. В кабинете, освещённом лишь несколькими свечами в серебряных шандалах, у стола с картами сидела императрица. Рядом стоял бледный адъютант с портфелем. На столе лежало раскрытое донесение.       Екатерина медленно подняла взгляд. В её глазах не было ни гнева, ни удивления — лишь всепонимающая усталость, отшлифованная годами власти. Она молча кивнула адъютанту, и тот, склонившись, бесшумно исчез за потайной дверью в стене, обитой штофом.       — Роман? — голос её был спокоен и сух, как осенний лист. — Что это значит? Аудиенции в столь поздний час не испрашиваются.       — Ваше императорское величество, — его голос, обычно ровный и учтивый, звенел, как обнажённая шпага. Он выпрямился во весь рост, и белые крылья собрались, словно по стойке «смирно», за его спиной, делая фигуру парня в свете свечей более вытянутой. — Я только что стал невольным свидетелем донесения. Прошу прощения за вторжение. Мой брат жив. За что я нижайше благодарен Богу, вашему мудрому правлению и доблести войск наших.       Он сделал паузу, чувствуя, как под взглядом этих всевидящих глаз его решимость закаляется, превращаясь в холодный, несгибаемый стержень.       Императрица откинулась в кресле, её пальцы с тихим стуком постучали по резному дубу подлокотника. Её взгляд скользнул по его лицу, по дрожащим от напряжения крыльям, по смятому в его руке письму.       — Ты пришёл не для того, чтобы благодарить, Роман, — с оттенком формальности произнесла она, и в её голосе впервые прозвучала не протокольная вежливость, а тихая, резкая проницательность. — Благодарность пишут на бумаге. Ею не ломают двери. Ты пришёл требовать. Говори. Что тебе нужно от империи? Или, — она едва заметно прищурилась, — что ты намерен ей предложить вместо твоего присутствия здесь, в этой «золочёной клетке», как ты, верно, её мысленно называешь?       — Я прошу разрешения отправиться на фронт. Не как «высочество», а как офицер. Как солдат. Эти крылья, — он сделал шаг вперёд, и его тень с огромными крыльями накрыла карту на столе, легла на Балканы и Чёрное море, — должны служить империи не только на балах. Я могу быть разведчиком, курьером, кем угодно. Но я не могу больше здесь оставаться.       Он стоял, глядя прямо на императрицу, оспаривая молчаливое решение отца и бросая вызов собственной судьбе. Теперь его очередь ждать ответа.       Императрица молчала. Долго. Лишь пламя свечи колебалось в тяжёлом воздухе, играя на гранях чернильницы и в складках её тёмного платья. Наконец, она медленно откинулась в кресле, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщин — не от улыбки, а от сосредоточенной мысли.       — Офицером, значит, солдатом, — повторила она тихо, словно пробуя слова на вкус. Её взгляд, острый и всевидящий, скользнул от его решительного лица к могучим крыльям, а затем — к карте, которую та же тень почти полностью скрыла. В этом была доля смысла, и она его увидела. — Ты требуешь права на службу. На скорую гибель или на славу. И то, и другое для империи в твоём лице… невыгодно. Мёртвый принц — печальная сказка, но и слишком прославленный — проблема.       Она помолчала, собираясь с мыслями. Этот вопрос был не простым, слегка опасным.       — Но ты прав в одном: ресурсы должны служить. А твои крылья — ресурс уникальный. Курьером, — она произнесла это слово с лёгким, едва уловимым прищуром, в котором вдруг мелькнула та самая лукавая искра. — Гонцом, который не нуждается в дорогах. Глаза, которые могут увидеть то, что скрыто от разъездов лёгкой кавалерии, рекогносцировки, патрульных флангов. Да, — она кивнула, больше себе, чем ему. — В беспорядочной войне в горах или на пересечённой местности такая способность могла бы сослужить службу. Неприятель не ждёт атаки с воздуха, ибо её не существует. Но это пока, — она замолчала, и её взгляд, остекленевший от глубокой задумчивости, упёрся в карту. Но отчего-то Роману казалось, что сквозь распластанную бумагу с нанесёнными границами и крепостями она видит не текущую кампанию, а иную, будущую войну. Войну, где внезапность и высота решают всё. Её пальцы с тонкими, бледными суставами медленно провели по воздуху над Карпатами, будто очерчивая несуществующий маршрут для поисковых отрядов.       Она подняла на него взгляд, и теперь в её усталых глазах читался уже не просто анализ, а конкретный, стремительно созревающий план.       — Прапорщик Егоров спас наследника. Хороший офицер, из дворян, батюшка его ещё служил при Елизавете Петровне, с головой и железной хваткой своего дела. Его уже представили к награде и переводят в следующий чин. Его новая рота егерей будет действовать в достаточно опасных задачах — разведка и прикрытие наших войск. Им нужны будут глаза и скорость человека, который может донести донесение через голову неприятеля или предупредить о засаде на ущелье. Человека, который не боится грязи, холода и пуль. Который готов забыть про «ваше высочество». Ты просил — не как высочество, так я и направлю тебя. Не цесаревичем из династии Романовых, а курьером особого назначения при штабе. Без свиты и почестей, но чином.       Она выдержала паузу, давая ему осознать.       — Это не походная слава. Это грязная, опасная и неблагодарная работа. Ответишь за неё ты, и только ты. Отец твой будет в ярости. Готова ли твоя решимость заплатить такую цену, Москва?       Не дожидаясь ответа, она взяла перо, окунула его в чернила и на чистом листе бумаги быстрым, твёрдым почерком начертала несколько строк. Потом сломала сургуч печатью своего перстня.       — Оба гласят, что предъявитель состоит при нашей особе по личным делам и ему надлежит оказать всяческое содействие и определить в часть по усмотрению командования, исходя из нужд службы. Ни имени, ни титула. Только печать. Генерал получит отдельный пакет с нашими личными распоряжениями. Но для всех остальных — ты просто «особый курьер». Человек с нашей печатью. Никто не станет задавать лишних вопросов. Никто не станет оказывать лишних почестей. Ты будешь тем, кем хочешь быть. Или тем, кем тебя сделает война. Остальное, — она протянула ему уже запечатанные конверты с сургучом, и в её взгляде окончательно утвердилась та хитрая, государственная усталость, — остальное зависит от тебя. Докажи, что твоё присутствие на войне не бесполезно. Докажи, что я не совершила ошибки.