III

      Роман стоял у высокого окна, но не видел заснеженной Невы. Взгляд его был пуст и обращён внутрь себя. В ушах всё ещё стоял гул после разговора с императрицей, а в груди будто застыл ком колкого льда — не страха, а той пустоты, что наступает после принятого решения, когда отступают все сомнения.       Руки сами сжались в кулаки. Он машинально разжимал пальцы и снова сжимал, чувствуя, как нарастает дрожь — не от слабости, а от сдерживаемой энергии, требующей выхода. Мысли скакали, цепляясь за отдельные обрывки: ставка, дорога, мундир без знаков различия, карты, Валахия. И главное — лицо брата. Не парадный портрет, а живое, улыбающееся, каким он помнил его в день отъезда.       Он больше не размышлял. Он ждал. И это ожидание было хуже любой ярости. Каждая минута в этих стенах, среди этого привычного великолепия, отныне была потерей времени, словно, предательством.       — Успокоился?       Голос прозвучал прямо за его спиной. Низкий, глубокий, как отзвук колокола. Роман обернулся. В дверном проёме стоял его отец. Российская империя в человеческом облике. Его фигура казалась шире и монументальнее, чем у любого смертного, а взгляд видел насквозь.       — Нет, — отрезал Роман, не скрывая горечи. — Не успокоился. Его чуть не убили. Моего брата. Вашего наследника! — последнее он выделил громче нужного.       — Война — это игра, где ставка — жизнь, — невозмутимо заметил отец. — Он принял свою роль в этой игре, а ты, по сему, нет, — холодно отозвался мужчина.       — Моя роль? Трясти перьями и молчать? — Роман с силой расправил крылья, и порыв ветра от этого жеста заколебал пламя свечей в бра. — Я бесполезен здесь! Я мог бы быть там! Я мог бы его защитить!       Империя медленно подошёл ближе. Его тень поглотила Романа.       — Ты — старший сын. Ты — дух первопрестольной, её воплощённая мощь, — отец заглянул прямо в глаза сына, и в его взоре не было родительской нежности, лишь холодный расчёт стратега. — Знамя не бежит впереди, его несут в самом сердце строя. Его берегут пуще глаза. Твоё место здесь, в столице. Алексей молод, ему надлежит изведать ужас и грязь войны, дабы впредь ценить чистоту и порядок, которые он будет хранить. Так дай же юнцу выпустить свой пыл.       Уловив заминку сына и тень сомнения в его глазах, император позволил себе едва заметную, но довольную улыбку. Он выпрямился во весь свой исполинский рост, слабо расслабив могучие крылья за спиной. Роман ломался. И вскоре, как полагал отец, примет верное, единственно возможное решение.       Но Роман уже не ломался. Он понял, познал страшную правду: он был не защитником и не знаменем, а запасным вариантом. Вариантом, который был слишком ценен, чтобы его тратить, и слишком опасен, чтобы давать ему волю. И от этого осознания белоснежные крылья показались ему не символом власти, а цепью, что стягивает шею миллиметр за миллиметром, пока окончательно не сомкнётся.       — Моё место, батюшка, там, где мой долг, — прозвучал его голос, тихий, но твёрдый. — А долг старшего брата — защищать, даже от воли отца. Своё поведение я обдумал. И моё решение согласовано с Её Императорским Величеством.       Он видел, как в глазах отца, этих всегда ясных и всевидящих очах империи, впервые мелькнуло что-то кроме холодного расчёта: вспышка неподдельного гнева, за ней — стремительная оценка потерь и, наконец, всё та же ледяная, государственная усталость, которую днями ранее он видел у императрицы.       Тишина стала густой и тяжёлой. Император больше ничего не сказал. Он лишь отступил на шаг, и его тень словно отпустила Романа. Этот шаг был красноречивее любых слов. Это было не одобрение. Это было признание свершившегося факта.       Отец повернулся и медленно удалился, его шаги гулко отдавались под сводами дворца. Он оставил сына в одиночестве, как и прежде. Но на этот раз — навсегда.       Роман сжал в кармане конверты с императорской печатью. Скоро его здесь не будет. И это будет не бегство, нет, это будет вызов золотой клетке, из которой он намеревается выпорхнуьь, словно птенец. На этот раз на встречу другой войне.