2

с раннего утра не забыть про двойной эспрессо без молока и сахара, незамысловато сдувать пылинки с именного пиджака в хлопковом чехле, доводить всё до глупого идеала — уже в привычке, — позже, размерять кабинет короткими шагами, пока настенные часы отчеканивают такт, а сердце гулко в ритм постукивает. хочется укрыться в таком маленьком мире, где не существует никаких правил, путающих душу всё сильнее, и задохнуться чувствами, не смотря на большую земную ответственность, пока чужие пальцы суматошно выводят узоры по бархату кожи, в себя вжимая. ещё больше хочется надеть чулки всё повыше да покрасивше под юбку-карандаш, нарисовать губы бордовым — почти рубиновым, едким, и таким притягательным, — мол, трогай, сколько влезет, но в голове держи неизменно — оторваться вряд ли сможешь. больше просто не захочешь а сердце в чужой груди всё неумолимо колотится, адреналин в кровь выбрасывая. чтоб окончательно не сойти с ума чтоб потом взять ту львиную долю храбрости, залитую красным вином и таким же терпким убеждением, что сам начальник господин Бан ни капли не разъярится неожиданному визиту в стенах его компании. разве что, чуть-чуть в движениях — отточенная решимость, в глазах — намеренное желание нарушить привычный порядок. мысли одна за одной по кругу перекатываются, на вкус перебираются, будто то же выдержанное вино — это слегка горчит, другое едва кислое, а вот такое — в самый раз. после полудня — стук каблуков по плитке, чёткий, измеренный, как отбиваемый метроном, — по коридору, где стены пропитаны ароматом жженого кофе в бумажных стаканчиках и пряных духов, где в воздухе навечно застыло своё негласное правило никогда не оборачиваться. на ресепшене у девочки-стажёрки вздрагивают пальцы, когда взгляд — слегка прищуренный, внимательный, но почти не наглый — скользит по бейджу, а потом возвращается. у лифта — пауза, секунда на выдох. в зеркальной поверхности — отражение того самого образа: чулки, строгий костюм под стать, карминные, пухлые, и истерзанные удушливыми летними ночами губы. часы на стене пустого кабинета начинают замедлять свой ход, словно сами боятся упустить мельчайшие детали, а массивная дверь за спиной открывается, наполняя тишину еле уловимым скрипом, от которого предвкушения — не меньше выпитого вина. ни слова не сказано, только взгляды пересекаются в молчаливой дуэли. у него на лице странное выражение: смесь раздражения и жуткого интереса. будь это последний день на Земле, он бы укрыл своей нежностью и спокойствием всё вокруг, пока боль та тлеющая, вросшая на патологическом уровне, давила бы в висках и топила бы в себе. Крис — как штиль в бескрайности Тихого океана бери, разгадывай, узнавай люби ничего не скажет, подставит плечо и возьмёт всё на себя, не спросив «зачем», потому что «привык», не упрекнув ни взглядом, ни тем самым тоном, от которого и зовут его скалой-начальником. просто будет рядом, пока его небо рассыпается звёздами для чужого сердца. проведёт пальцами по оголенному плечу, и наплевать хочется на утекающее сквозь звёзды время и горящие сроки, ведь вся галактика сейчас сжимается до размеров четырёх стен. пальцы едва касаются лацкана пиджака — медленно, с нарочитой небрежностью, словно случайно, но чувствуется, как ток пробегает где-то внутри. ткань под пальцами мягкая, дорогая, а жест — будто ответ на невысказанный вопрос. взгляд становится жёстче, напряжённее, в нём загорается что-то необъяснимое — смесь раздражения, интереса и желания нарушить границы. рука медленно отрывается, ложится на стол, цепляется за край, собирая терпение тяжелым сгустком под ребрами. в воздухе — запах кофе, древесного парфюма и чего-то ещё, более тёплого, живого. пространство сужается до нескольких шагов, до нескольких выстрелов глаза в глаза, до одного бесконечно затянувшегося момента. легкий поцелуй в шею, отчеканивая риторическое «что ты со мной делаешь?», уносит дальше, чем можно было бы подумать. мир не знает границ ровно столько же, сколько его ладони не знают предела, тут же пускаясь по тонкой талии, слегка вжимаясь в пояс юбки. Крис молчит, ничего говорить не хочет, только смотрит — долго, внимательно, будто выискивает что-то между складками юбки, в вырезе строгой блузки, в линии пухлых губ. пристально-пристально подлови, запечатлей так, как лично тебе хочется. тебе одному. пространство вокруг исчезает, до звона в ушах растворяется. напряжение в воздухе — густое, липкое, как патока, от него невозможно избавиться, но и невозможно не поддаться. в нём любви — до краёв, сам того не понимает, принимая собственное отрицание взаправду. днём неприступный, порядком напористый, до оттачиваемого идеала и царящего порядка. от этого внутри — пылает не меньше, — разрозненные мысли, сцепляющиеся в замысловатую цепочку, как бусины на тонкой нити раз два три ускользающий аромат его духов, едва заметное движение ресниц, тихий скрип кресла, когда он оборачивается, чтобы взглядом на мгновение снова задержаться на губах. вечером домашний до ужаса, со своими мыслями, ластится как уличный кот, пуская холодные ладони в рукава толстовки. и кажется, что никто другой, но Крис внутри всё горит. горит так, что и вино в бокале кажется ледяным и больше не пьянит. хочется сорвать всё, снять маску неприступности, выбросить в урну идеальные штрихи образа и стать чем-то безликим, неформальным, по-настоящему живым. рядом с ним. но нельзя. завтра снова утро. двойной эспрессо без молока и сахара. идеальный пиджак. ровные шаги по кабинету и невидимая броня. а за спиной — хрупкое чувство, когда он пересечёт путь и мир на мгновение сузится до двоих. взгляд скользнёт мягко, без напряжения, задерживаясь на малейших мелочах: на изгибе улыбки, на рубиновой линии губ, на едва заметном движении пальцев, поправляющих манжет, и горящих от манящей бесконечности глазах.