Часть 2

Девушка дрожала от страха, чувствуя, как капелька пота медленно и неприятно стекает по ее итак влажному лбу, оставляя след. Она мычала просто потому, что ничего другого делать не могла: руки были связаны, ноги не имели сил дёргаться, а тело было полностью расслабленно и не поддавалось девушке из-за недавнего принудительного приёма наркотического вещества. Ее рассудок помутнел спустя какой-то маленький отрезок времени, позволяя дать слабину ее хорошему и четкому зрению. Теперь же она видела лишь неоновые блики по всему периметру потолка. Слух увял точно так же, как и алые розы в ее любимой стеклянной вазе, стоящей возле окна. Гул проезжающих машин был лишь фоновым звуком, не больше, чем навязчивым шумом, от которого хотелось отвертеться как от назойливой мухи. Постоянно липкое ощущение чьих-либо прикосновений на теле сводило с ума и заставляло извиваться, как ядовитая змея, жаждущая употребления новой пищи. Как только девушке удалось слегка унять свою бьющуюся дрожь в ногах и руках она с ужасом заметила тёмный силуэт подле неё, чутка приоткрыв веки. Силуэт ее Люцифера. — Хотел бы я, чтобы ты также двигалась вовремя нашего секса, — голос был противным, гнусавым, от чего девчонка захныкала, чувствуя ноющую и сжимающию в тиски ее грудную клетку. — Разве ты не довольна? Она не могла ответить и это являлось очередным упрёком в ее сторону от него. Он заклеил ей рот не чтобы она не могла кричать, ведь это абсолютно бесполезно в ее ситуации — помещение, в котором она находилась было полностью звукоизолированно. Любой писк просто бы растворился в стенах этой комнаты. Он это сделал потому что хотел продемонстрировать всю свою власть и своё влияние над ней. Только он мог говорить и диктовать свои правила в их, скажем так, отношениях. Она всегда молчала, даже когда ее рот не был заклеен скотчем. — Я предупреждал тебя, Lieblingsrose (в переводе с немецкого: любимая роза), — чуть ли не промурлыкал мужчина, одним коленом опираясь на матрац. Девушке чувствовала, что матрац под ней прогнулся под весом части тела этого человека и вполне отчётливо она понимала, что это «что-то» опустилось в паре сантиметров от ее разбитой скулы. Она задержала дыхание, зажмуривая глаза. А он продолжал говорить: — Ты, несносная девчонка, сумела обвести меня вокруг пальца и осквернить все мои чувства к тебе. Ты уничтожила всё светлое и нежное между нами. Казалось, что внутри ломалось что-то важнее костей. Его слова, наполненные кровью и ненавистью впивались острыми концами прямо в шею, туда, где был оставлен свежий фиолетовый засос. От него же. Мужчина наклонился, обжигая своим дыханием выпирающие ключицы девушки, обтянутые бледной и нежной кожей. Он отклеил от ее зажатого в тонкую линию рта скотч, позволяя впустить в себя кислород, словно она не могла дышать носом. Ее пухлые и слегка алые губки были приоткрыты, но уголки всё равно соприкасались. — Я люблю тебя ещё больше, когда ты не молчишь. По крайней мере не всегда. Девушка осмелилась открыть глаза, моментально вздрагивая от слишком интимного расстояния между ним. И неважно, что их связывали куда более пошлые вещи. Она всегда его боялась и дрожала в его присутствии как запуганная крольчиха. — Скажи как сильно ты меня ненавидишь. Она молчала. — Накричи на меня. Повторяй раз за разом какой я ублюдок. Она продолжала держать рот на замке, впиваясь своим взглядом изумрудных глаз в его — безжизненно серые. Он смотрел на неё с полуопущенных ресниц, сладко облизывая губы, переводя взор на нижнюю часть ее лица. Он хотел ее. Неистово. Но держал себя в руках, чтобы нанести удар внезапно. — Скажи что-нибудь, трусиха, — он посмеялся низким голосом, заметив как у его розы покраснело лицо. Либо от напряжения, либо от желания. Он хотел, чтобы это был второй вариант, но также понимал, что жил в реальности, где крольчихи не могли постоять за себя, смотря на нависшего над ними волка. — Ну же. — Отпусти меня. — Не играй с огнём, милая. Ты можешь говорить лишь о своих пылающих чувствах ко мне, но о своих желаниях, которые так и не сбудутся - нет. — З-за что т-ты так со мной? Он ухмыльнулся, утыкаясь носом в изгиб ее лебединой шеи и вдыхая персиковый аромат. Но в его фантазиях она всегда пахла темно красными розами. Колючими, но неимоверно привлекательными цветами. — Я горю по отношению к тебе, Lieblingsrose, — пробурчал он, продолжая чуть ли не лежать на ней. — Ты - единственная кто сумела оживить меня. Я люблю тебя, милая. Она заплакала. Тихо, почти беззвучно, желая уснуть и никогда не проснуться. Но и даже в таком случае она очнётся из-за обжигающего поцелуя ее надзирателя. — Я всегда последую за тобой, в какие бы тёмные места ты ни шла бы. — Я не ты. Я хороший человек. — Да, милая, ты хороший человек, совершивший зло и ни разу не почувствовавший за это вину. Нет полностью хороших людей. Мы можем проявлять мелосердие, но это в любом случае будет в нашу пользу. Я знаю тебя с той стороны, которую ты так тщательно скрываешь. Я знаю, что ты уничтожила жизнь старшей сестры, продолжая улыбаться этой жизни, не вспоминая о том случае. Значит ли это, что ты не относишься к хорошим людям, милая? — он говорил медленно, смакуя все слова, брошенные девушке в лицо словно не остывший пепел. — Не прячь от меня свою правду. Я единственный, кто сможет ее принять и понять. Не отрекайся от меня, я - твой спаситель. Она почувствовала как его губы расплылись в сладостной улыбке на ее коже, а тёплый вздох окутал все ее тело, наполняя своей необъяснимой энергией. Последнее, что она почувствовала перед тем, как упасть в зияющую, чёрную дыру - это крепкие мужские руки на ее бёдрах и до безумия нежный поцелуй в выступ гортани.

Агата

Я лежала на мягких и белоснежных простынях в форме звезды, глядя на своё отражение в натяжном потолке. Моя квартира была светлой, поэтому утренне солнце придавало ещё более ангельского внешнего вида, чем во второй половине дня. Я коснулась кончиками пальцев своих оголенных и гладких ног, проводя ими до бёдер, вызывая табун мурашек. Приятных мурашек. Я закрыла глаза с непривычным чувством разочарования в своей работе. Собираться и идти сейчас в книжный магазин я не хотела. Постоянно контактировать с людьми — это не моя работа мечты. Все максимально разные и проявлять любезность к каждому, чтобы меня, в свою очередь, не выгнали с работы также не входило в список моих желания и планов. Я хотела спать, хотела закрыть глаза и вновь провалиться в сон, но страх снова оказаться в своих воспоминаниях был больше, поэтому я держала глаза открытыми, стараясь проснуться. Моя прошлая жизнь, казалось, до сих пор следовала за мной по пятам. Вещи, которые кажутся мелочью, могут попасться мне по пути на работу, напомнив, что от него не убежишь. Он мне говорил об этом, предупреждал, что он всегда будет рядом, всегда последует за мной куда бы я ни шла. И я словно чувствую его цитрусовый запах, который, к моему сожалению, манит по сей день и возбуждает. Я не должна любить антагониста, хоть он и не причинил вред всему миру. Но он сделал больно мне. Очень-очень больно. Мужчина ласково проводил своей большой ладонью вдоль ее оголенного тела, исследуя и запоминая каждый уголок. Он хотел наслаждаться ею, смаковать как изысканное вино 19-го века. — Как же ты красива, — промурлыкал он, проводя носом по ее шелковым волосам. Она почти беззвучно простонала, вмиг окрашиваясь в красный цвет, потому что понимает, что не должна проявлять слабость по отношению к этому человеку. Ей не должно нравится то, что он делает. Ей не должна нравится тьма. — Моя девочка, — его тёплая ладонь застыла на ее бедре, рисуя невнятные узоры. — Не сдерживайся. — Я не должна… — Не должна - что? Получать наслаждение от моих прикосновений? Не должна поддаваться мне, тирану, по твоему мнению? Слушай только твои истинные позывы сердца, милая. Мужчина ладонью накрыл киску девушки, средним пальцем массируя клитор, отчего та уже намного громче застонала, выгибаясь от его ласк. — Попроси меня и я сделаю больше для тебя. Она замотала головой, стараясь не попасть в его сети окончательно, на что мужчина только хмыкнул, вводя палец глубже. — О Боже.. — Попроси. Девушка продолжала сопротивляться, несмотря на пригибающуюся от наслаждения спину. Лёжа рядом с ним ей было очень жарко. Казалось, что на улице не была холодная зима со снегопадом и льдом. — П-пожалуйста… — Что - пожалуйста? — он испытывал ее так, как давно хотел. — Иди ты к черту, — прошипела она и тут же вскрикнула, когда почувствовала больше одного пальца, проникшего в ее лоно. — Я запомню, милая. Я ощутимо вздрогнула, прогоняя ненавистное воспоминание из головы. Я старалась изо всех сил, чтобы оно было таковым, только ощущения, полученные в тот день говорили иное. Я и вправду наслаждалась его прикосновениями, но оправдываю это тем, что я была довольно молода и до него у меня не было другого опыта. Я его чисто физически не могла получить, потому что он «прибрал» меня к себе как только увидел в школьном и шумном коридоре. Прошипев от злости я резко села на матрац, стараясь избавиться от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Но это невозможно, поскольку я живу на высоком этаже и моя прошлая жизнь преследует меня лишь во снах и собственных страхах. Он никак не мог пробраться ко мне незаметно. Я его чувствовала всегда. Я встала и отдёрнула белоснежное одеяло, опуская босые ступни на тёплый паркет. Мне нужно было собираться на работу, иначе будут неприятности. Пройдясь до своего гардероба, чтобы достать сегодняшнюю одежду я услышала знакомый рингтон своего телефона. Играла песня «Delirium». Я давно услышала ее в одном из клубов в Сиднее. На дисплее высветилось имя моей матери. Она была подписана у меня полностью: имя, фамилия. Отчество решила не добавлять, чтобы совсем не казаться поехавшей. Я прикусила нижнюю губу, борясь с желанием сбросить трубку и кинуть телефон в другой конец комнаты, но сделав это, будет ещё хуже. Моя мать умела вести себя, словно она женщина-гладиатор. — Привет, мама. Я ответила почти ровным, не дрожащим голосом. Эта женщина не должна контролировать меня даже на расстоянии тысячи километров. — У дочери Кристен день рождения. Ты приглашена, Агата, — ее стальной и холодный голос доминировал надо мной. Она вела со своей дочерью так, будто воспитывала солдата. — Не думаю, что я буду там уместна. — Я не стану тебе уговаривать, Эванс. Мое дело позвонить и предложить. Я кивнула, вспоминая, что мама не увидит моего кивка через трубку телефона, поэтому судорожно ответила: — Хорошо. Я не приду. Передай от меня все существующие пожелания, ладно? Мне нужно на работу. — Ты до сих пор работаешь в той дерьмовой забегаловке? Агата, это и работой не назовёшь. — Я работаю в книжном магазине, а не в забегаловке, — я начала подкипать. Я могла терпеть всё, что угодно со стороны матери, но когда она касалась моей работы или личной жизни — это выводило меня из себя и я не могла больше быть вежливой с ней. — Мы с тобой говорили на эту тему уже. — Я не запоминаю такую мелочь, — я сжала мобильный в ладони так, что костяшки пальцев побелели от напряжения. — Если в тебе проснётся совесть и хоть капля уважения к старшей сестре и своей племяннице, то напишешь мне, я скажу тебе время, в которое начнётся мероприятие. — Когда проснётся - я напишу. Хорошего дня, — я сбросила трубку, кидая телефон на постельное, смятое мной этой ночью, белье, сжигая вокруг всё до тла. Адель Эванс была беспощадной женщиной, которая начала относиться ко мне, как к дерьму около двух лет назад, когда вся правда всплыла. Вся правда про мои отношения с их любимчиком. Когда я с трясущимися руками пыталась им рассказать, как он морально уничтожил меня, они выгнали меня. Отмахнулись как от назойливой мухи и принялись извиняться перед моим бывшим молодым человеком за этот спектакль. Тогда мне удалось сбежать от прошлой жизни. И вот уже два года я физически свободна, но на ментальном уровне закована в собственнические кандалы моего бывшего парня. Я раньше думала, что такое возможно только в фильмах или романах про жестокую любовь, но эта иллюзия окутала и мою жизнь. Слез не осталось, поэтому я с болью в груди вспоминаю все прожитые моменты два года назад. Мой мозг автоматически игнорирует все сопротивления на этот счёт и словно прокручивает старую, потрёпанную плёнку. Немного успокоившись, я отпрянула от своей кровати, кидая последний взгляд на большое окно перед тем, как уйти в ванную и освежиться после неприятного диалога. Девушка лежала на холодном паркете, окружённая высокими стеллажами книг разных жанров. В основном это были любимые произведения ее дедушки и отца. Золотовласая была одета в рубашку ее молодого человека, закинув одну ногу на другу, рассматривая бордовый педикюр. Она прикусила губу, держа в левой руке холодный стеклянный стакан, наполненный скотчем. Янтарная жидкость красиво светилась благодаря солнечному свету, проникающему в пыльное помещение через панорамные окна. Шёлковые и позолоченные пряди девушки сияли, что наверняка бы затмили взгляд стмотрящему на причёску. Дверь резко открылась и в библиотеку влетела разъярённая мать, сзади которой лениво прислонился к дверному косяку Александр, с нахальной ухмылкой рассматривая девушку с полуопущенных ресниц. Ему явно нравилось, что Агата вот так бездумно лежала в таком виде в семейной библиотеке, можно сказать в священном месте, словно законы в этой семье для неё не писаны. — Агата, соизволишь ли ты объясниться мне?! Какого черта ты валяешься на полу? — девушка наклонила голову, чтобы глотнуть ещё немного алкоголя, встретившись с возбужденным взглядом ее молодого человека. В гребной клетке Агаты разгорался клубок сияющего тепла. Неужели мать волновалась, что та простудит себе спину лёжа на холодном полу? Но женщина продолжила: — Ты замараешь дорогую рубашку Александра от Прада! «Ну да, конечно», — закатила глаза девушка, обратно касаясь макушкой паркета холодного цвета. Ее мать не могла так резко начать заботиться о младшей дочери. — Вы зря злитесь, мисс Адель, — вклинился в монолог Александр, продолжая широко улыбаться, глядя на свою возлюбленную. — Если Агате нравится - пусть так. Мне непринципиально. Женщина не обернулась на источник звука, потому что, конечно же, спорить со своим зятем она не хотела. Последнее, на что бы она осмелилась — пойти против его слов. Александра это просто забавляло. Он не претендовал на такое внимание, но когда к нему так стали относится в семье Эвансов, не спрашивая его об этом, то он смиренно принялся быть общим любимчиком. — Даже Александр считает твои слова глупыми, мама. Оставь меня в покое и дай мне разобраться со своим пространственным кретинизмом. — Тебе нужно разобраться со своей малолетней глупостью, хоть тебе давно уже не 17, дрянная ты девчонка. Девушка краем глаза глянула на Александра, который слегка напряг мышцы лица, а точнее скулы, прожигая взглядом спину женщины, явно оставаясь недовольным ее словами. — Думаю и впрямь стоит оставить ее одну, мама, — он демонстративно назвал ее так, чтобы обозначить Агате своё место в этой семье. Он не любил когда его девушку всячески трогали: унижали, задевали, обсуждали. Но считал, что сам мог наносить удары ей, сбивая с ног. — Хорошо, мальчик мой. Надеюсь хоть ты вправишь ей мозги. Женщина вихрем унеслась прочь, проговоривая на немецком то ли молитву, то ли просто перебирала все нецензурные слова на этом языке. — Ты как всегда пытаешься усидеться на двух стульях, Александр, — мечтательно произнесла Агата, прикручивая в тонкой ручке тяжёлый стакан. — Только в конце тебе все равно придётся определиться. И я думаю, что выбор падет на мою мать. Твоя же о тебе не вспоминает. Казалось, что он совершенно не был сбит с толку внешне так, как внутренне. — Тебе бы стоило проявить хоть каплю благодарности за то, что я единственный в этой семье заступаюсь за тебя, даже если прохлаждаюсь на двух стульях. Между прочим удобных стульях, — его голос был чертовски сексуальным. Грубость придавала ему уверенности в сказанном и кидала в жар лежащую на полу девушку. — Я бы с радостью вылечил твой пространственный кретинизм, — он медленно подошёл к Агате, сев на корточки и проводя костяшками пальцев по румянцевой щеке его девушки. — Себя вылечи, — съязвила в своей манере ты, вызвав фырканье Александра. — Ты меня не любишь, а просто таскаешь везде за собой, словно я трофей. Показывая всем, что добился меня. Но проблема лишь в том, что только ты возносишь меня до небес, всем остальным нет никакого дела до меня. Только в твоих глазах я выгляжу с нимбом над головой. Александр затаил дыхание, замирая, прекращая ласкать Агату холодной ладонью. Он застыл в изумлении, которое ему несвойственно. — Ты ничего не знаешь. — Так введи меня в курс дела! — девушка поднялась на локти, кидая взгляд на его подрагивающие в уголках губы. — Ты манипулируешь мной, а потом в постели признаешься в любви. — Ты хоть бы раз по настоящему отдалась мне, а не строила из себя жертву. Я не издеваюсь над тобой, Агата. Ты не понимаешь этого, но подсознательно тебя влечёт ко мне, потому что мы похожи. «Таких как мы нет и никогда не будет». — Мы разные с тобой. Я не использую людей для своей выгоды, не угрожаю им, не манипулирую, не уничтожаю морально и не трогаю их тогда, когда они этого не хотят. — Не лги самой себе, — Александр наклонился к девушке так, что та могла почувствовать тёплое дыхание мужчины на своей лебединой шее оливкового цвета. — Вспомни, как ты желала меня в своей холодной, одинокой постели. Как извивалась, доставляя себе удовольствие, думая обо мне. Агата вздрогнула, не обратив внимания на довольное лицо парня. — Ты наблюдал за мной? — Скорее, любовался. Девушка громко и нервно сглотнула, прикусывая нижнюю губу. — Ты чёртов психопат. — Ты меня сделала таким, Роза, — он уткнулся своим носом в пахнущие цветами волосы Агаты, продолжая говорить: — Ты - цианид для меня, Эванс. Но в то же время и противоядие. Попробуй перестать сопротивляться и делать только хуже себе. Только ты роешь себе могилу. Не твоя семья, хоть она тебя и разлюбила. Он вонзил ей нож в грудь своими словами, прокручивая по часовой стрелке. Девушка только беззвучно всхлипнула, опуская голову и касаясь дрожащим подбородком острых ключиц. — Я могу тебе помочь… Только успел прошептать Александр перед тем как солёные от слез губы девушки накрыли его. Агата коснулась тёплой ладони шеи парня, растворяясь в блаженном поцелуе. Александр только простонал, запуская длинные пальцы в волосы его любимой. Парень слегка покусывал нижнюю губу золотовласой, проводя языком и собирая капельки крови. Агата ухватилась за мужчину двумя руками, сильно прижимаясь своими губами к его, переплетаясь языками. — Куда бы ты ни шла, ты все равно будешь помнить обо мне.