Эмоция 5. Болезненная привязанность друг к другу, созависимость

      Он бегал за ней, бегал, как побитая собачонка. Не приближался сам, боясь нарваться на неудовольствие, но готовый тут же кинуться к ногам, стоило ей только свистнуть, подзывая. Порой надоедал донельзя, чаще, когда лез без спросу со своей тяжёлой, выморочной — кишками наружу — любовью. Когда, как сейчас, смотрел пристально, исподлобья, сдвинув хмурые брови в одну.       — Почему ты на меня так смотришь? — потянулась ленивой кошкой, играясь с жемчужной нитью, что матово белела, почти сливаясь с обнажённой грудью.       — Мы говорим впервые за три недели. — С напускным равнодушием, стараясь говорить ровно. А глаза наливаются детской обидой и ревностью.       Знает, знает, что жемчуг — подарок мужа, богатого и успешного, в отличие от него. Хорошо. Пусть знает своё место, поэт революционных масс.       — Чушь, мы живём вместе и общаемся каждый день, — нарочито небрежно. Но откинулась на подушки и развела колени.       Набросился. Жадно задышал в шею, но жемчуг сорвать не посмел. Согнулся в три погибели над её крошечным воробьиным телом.       — Ты считаешь «привет-пока» за полноценный разговор? — Стал целовать жадно, распалённый ревностью и тем, что допущен наконец.       Держать, держать его на коротком поводке. Чтобы, как давеча, скулил под дверью в спальню, когда муж закрыл её перед его носом.       Не выдержала — застонала. Слишком уж сладко, когда вот так вбивается, клещами ручищ сжав над головой запястья. Когда вот так: по-звериному, рыча, выплёскивая муку из громады распахнутого сердца.       — Я всегда на работе, — хрипло, задыхаясь между толчков, пока рот не заткнут жарким поцелуем. — Мне звонят — и я еду, понимаешь?       Полыхнул глазами, вызверился. Перевернул на живот. Поставил на колени.       — Я тебе тоже звоню.       Стал биться так, чтоб вот сейчас, сегодня. Чтоб на коленях — перед ним. Чтоб его, чтоб никуда, чтоб не посмела!       Глаза закатились в смертельной истоме. Но смогла, провыла меж стенаний и толчков:       — И-и-и-и?       — Ты. Не. От-ве-ча-ешь. И. Не. Е-дешь!       Навалился. Завернул в жаркий кокон. Затрясся огромным телом. Рёбра хрустнули в объятьях питоньих. Слёзы омыли раковины ушей.       Потом, когда выбралась, сыто потягиваясь гибким кошачьим телом, смотрел щенячьими тёмными глазами, как подкурила сигарету, как заправила её в тонкий длинный мундштук и выдохнула ему в лицо вместе с серым дымом:       — Перестань. Это бред.       Тут же отворотился, сгорбился всей широкой спиной. Обхватил бритую голову ладонями.       — Это твоя работа, — глухо, будто сердце — вдребезги.       Смешно. И поднадоела уже эта его вечная драма, эта жизнь навзрыд.       В прихожей требовательной трелью залился телефон.                          — Поговорим об этом в другой раз. А сейчас мне звонят.