смерть пожрет всех, так что давай не задерживаться?
не задерживаться, не оставаться, не искать.
Она кричит так, что в доме будто дрожат стекла.
В их доме. И это ужасно. Семейная тихая гавань. Оплот, крепость, твердыня. Что она себе позволяет? Никогда не останавливается вовремя.
Ее обвинения — как мерзкий холодный душ, который Леону случается принимать, когда горячая вода в бойлере заканчивается (надо было раньше вставать). Ее слова — пресные — как то, что она называет хорошим ужином, но неизменно сжигает или недосаливает, а потом оставляет стыть на столе, пока он не придет и в очередной раз не извинится за опоздание.
Было бы за что извиняться. У всех есть обязанности. У всех есть вещи поважнее холодной индейки.
А ей хоть бы что. И она продолжает кричать, рассыпаясь полуистеричными нотками по полу. Господи. Он на это не подписывался. Никогда в своей жизни не подписывался, но — получил.
Под фатой не было видно. Под фатой была красота.
— Ты правда хочешь поговорить об этом? Ты действительно хочешь поговорить обо всем дерьме в нашу ебаную годовщину?
— Да.
— Подумай дважды.
— Подумала. Сто раз. Ненавижу тебя.
Леон должен сделать один звонок, всего один звонок, чтобы привести дела в порядок, но беззаботно вытянутые ноги на передней панели машины напоминают о том, что — практически — любое дело может подождать. Особенно если оно находится в горячей фазе вроде той, в которой жены кидаются в мужей своей косметикой и, прости-господи, кухонными ножами. Пусть остынет. Пусть придет в себя. А он — он пока поболтает с девчушкой, подобранной полчаса назад у трассы.
Эшли Грэм. Американская студентка, заблудившаяся так же, как и он,
в жизненных перипетиях на своем отдыхе в Испании. Она стояла у самой дороги, расхлябанно покачиваясь вперед-назад на носочках, и тянула руку с навешанным на нее дорожным рюкзаком.
Как детектив, не понаслышке знающий темную сторону автостопа, Леон не одобряет. Такая красавица в таком месте — идеальное начало криминальной истории. Благо, сегодня ее не будет, потому что Леон, мать его Кеннеди, блестящий инспектор Федерального Бюро на пике карьеры, ни за что не позволит себе оставить даму в беде. И уж тем более — стать грязной и животной причиной этой беды.
Эшли по-хозяйски переключает музыку, ткнув длинным ноготком в экран чужого телефона, и лениво потягивается. Даже в лунной полутьме за стеклом Леон краем глаза видит ее живот, выглянувший из-под топа, и вздрогнувшее в нем дыхание.
— Слушай, тебе явно не больше тридцати пяти, а плейлист — как у моего папаши.
И она снова безжалостно тыкает на экран.
— А тебе явно больше двадцати, и ты не в курсе, что садиться в машину к незнакомцам нельзя.
— Я чувствовала, что к тебе можно.
Леон, хмыкнув, убирает одну руку с руля и закуривает. Стандартные "Мальборо" на все случаи жизни — на случай десятого за месяц семейного скандала, на случай трех "висяков" в отделе, на случай одной беседы с не особенно умудренной опытом Грэм.
— Так все говорят. Ну, если вдруг каким-то чудом выживут.
Эшли, тряхнув светлой головой, притворно закатывает глаза. Она — хорошая девочка, а значит, ничего плохого с ней никогда не случится. Шишки сыплются на тех, кто напрашивается. Безумные маньяки поджидают за углом тех, кто поступал неправильно. Она-то не такая.
Распространенное заблуждение.
Раскинувшаяся на сидении, она ловко тянется вперед и без спросу открывает бардачок. Тот легко поддается, не издав ни звука, — инспектор Бюро может позволить себе новую машину каждые два года, — и наружу показывается уголок удостоверения. Эшли цепко выхватывает его, сверкнув белизной голых рук, и близоруко подносит почти к самого лицу.
— Так и знала. Федерал. Что доказывает — мне бояться нечего.
Леон, щурясь левым глазом от идущего вверх сигаретного дыма, вытягивает из чужих пальцев удостоверение. Без грубости, но настойчиво. А потом прячет его в нагрудный карман кожаной куртки.
— Ты только что раскрыла личность агента. Если бы я был не задании, начальство не погладило бы меня по голове.
Если бы он был на задании, и девчонка-студентка играючи добралась бы до его удостоверения, то он был хуевым агентом.
— Леон Скотт Кеннеди, — Эшли перекатывает имя на языке так, словно пытается распробовать на вкус. — Какая чудесная фамилия.
Эту фамилию он расточительно отдал кое-кому, но это — история не для ушей молоденькой улыбчивой путешественницы.
— Вполне доволен. Только так же закончить не хочу.
Эшли заливисто смеется.
— Мрачный ты тип. Я тебе о флере шестидесятых и симпатяге-Джоне, а ты мне об убийстве.
— Работа такая, — сухо отвечает Леон. — Не до флера, детка. Надейся на лучшее, но готовься к худшему. Впрочем, первую часть можно исключить.
Он может позволить себе эту детку. Его собственная, давно показавшая стервозный оскал, никогда не узнает.
Леон прибавляет двадцать миль в час. Ближайший отель должен находиться где-то в тридцати минутах отсюда.
Он никогда не думал, что назовет самую красивую женщину на свете сумасшедшей сукой.
И не просто назовет, а она действительно ею окажется. По крайней мере, в ту минуту, когда она швыряет ему в лицо обручальное кольцо и клянется, что их брак — самая отвратительная ошибка всей ей жизни. Он отвел ее под венец, а она решила сводить его в дурку. Спасибо, что не на кладбище, но всему свое время.
Ни следа красоты. Милое личико с горделиво вздернутым носиком становится лицом фурии. Бледные губы кривятся в желчном презрении, а по-азиатски раскосые глаза сужаются до змеиных щелей с застывшим зрачком.
Она говорит, что даже чертов клерк в ее конторе, которую она недавно открыла, понимает больше, чем Леон-сука-Кеннеди.
Он говорит, что в таком случае она прямо сейчас может валить к этому клерку. Если, конечно, он потянет финансово все ее роскошные привычки и вкус к красивой жизни.
Это — фатальный промах. Когда целился в колено, а попал в голову. Случайно этого не сделать. Значит, все-таки в глубине души был гаденький замысел.
И она снова швыряется вещами. Своими драгоценностями, дрожащими пальцами вырванными из шкатулки, хрупкими флакончиками духов по пятьсот баксов за каждый, пудреницами именитых брендов. В общем, всем самым дорогим и святым из того, что у нее есть.
И он запоздало говорит:
— Прости. Давай все обсудим.
Ебаный идиот.
Ближайший отель оказывается маленьким семейным бизнесом, состоящим из пожилого отца-администратора, такой же пожилой матери-помощницы, сына-носильщика и двух дочерей-горничных. Дружный испанский выводок плохо говорит по-английски, и Леону приходится переспросить трижды, чтобы понять, что в гостинице всего десять номеров, а свободен из них только один.
Леон понимает, как именно это выглядит со стороны. Из ниоткуда посреди ночи — подбитый жизнью, тридцатитрехлетний он и звонкоголосая, длинноногая Эшли. У него с собой почти никаких вещей, кроме маленького чемодана с зубной щеткой, бритвой и скудным запасом сменной одежды, и у нее — всего-навсего дорожный рюкзак.
— О, ты меня и так подвез, — вполголоса произносит Эшли. — Я вполне могу проехать чуть дальше с каким-нибудь попутчиком и найти свободный номер.
— Перестань, — отмахивается Леон. — Это опасно. К тому же, какая разница, что они все подумают, — завтра нас тут не будет.
И он, протянув американскую "Визу", этот символ благополучия домов с изумрудными газонами и белыми заборами, расплачивается за небольшой номер на втором этаже здания, очевидно, когда-то бывшего целой фамильной усадьбой с собственным парком и конюшнями.
Старичок аккуратно вписывает их имена в свою книгу, водя под нужной строкой отросшим ногтем, и еще раз окидывает их взглядом, в котором, как ни крути, сквозит легкое осуждение. Он немного колеблется, а потом все-таки просит у Эшли что-нибудь, что подтвердило бы ее личность.
Она отвечает ему на чистейшем бойком испанском с раскатистой "р" и, покопавшись в рюкзаке, выкладывает на деревянную стойку пластиковое удостоверение личности и — зачем-то — читательский билет библиотеки Бостонского университета. Из чистого любопытства заглянув сверху, Леон успевает ухватить краем глаза дату рождения. Все в порядке. Ничего противозаконного.
Старичок придирчиво разглядывает густо пропечатанные, вдавленные в поверхность буквы и отдает обе карточки обратно, после чего безукоризненно вежливо извиняется за свою чрезмерную подозрительность.
Для себя он все решил еще в тот момент, когда остановился на сигнал чужой руки.
— Насколько я знаю, — уже по-английски произносит Эшли, обращаясь к Леону. — Возраст согласия в Испании — шестнадцать.
Бесполезный, но в то же время очень провокативный кусочек информации.
— Учту, спасибо, — мрачно бурчит он, забирая у администратора маленький ключ.
Номер оказывается небольшим, чистым и, разумеется, двуспальным. Большая кровать, видавшая еще времена генерала Франко, застелена белым покрывалом и придавлена двумя подушками, похрустывающими на углах от утюга с крахмалом. По обеим сторонам есть простые, но добротные деревянные тумбочки. На каждой — по тусклому ночнику.
На стене, на обоях с бежевыми цветами, притаилось зеркало в тяжеловесной пластиковой раме. Рядом с ним — массивный шкаф, настолько неуместный и неподходящий этой комнате, что кажется, будто его украли из ближайшего антикварного магазина.
Простая белая дверь ведет в ванную, где из благ цивилизации — только фаянсовое безобразие, выделанное под провинциальную старину, вычищенная до блеска раковина и тесная душевая кабина.
Совсем не то, за что он изначально платил, везя благоверную в отпуск, но за свои деньги и на одну ночь (и не с благоверной) — вполне сойдет.
Эшли проходит первая и, сбросив сапожки у двери, плюхается спиной на кровать. Снова — по-хозяйски, по центру, и тут же вытягиваясь, будто перегревшаяся на солнце кошка. В ней ведь действительно есть что-то кошачье. Какая-то грация, перемешанная с ленцой, полной осознания собственного достоинства. Нисколько не вровень с той, другой, оставленной после очередного скандала. Всего лишь — иначе.
— Почему ты сразу не сказала, что хорошо говоришь по-испански?
Леон избегает взгляда на обнаженный живот и вытянутые на пол ноги. А вот Эшли — отнюдь нет. Она с интересом наблюдает, как он ставит чемодан на пол, снимает с себя куртку и, не найдя ей подходящего места, бросает сверху на чемодан.
— Дала тебе возможность поупражняться. Не все же тебе в тренажерке торчать. Мозг тоже разминать надо.
Леон проглатывает ее замечание: вроде и комплимент, а вроде и шпилька в бок. Лукавый взгляд случайной спутницы чувствуется плечами и спиной.
— Тем не менее — похвально, Кеннеди, очень похвально, — урчит она. — Такая чудесная форма для такого преклонного возраста.
Леон медленно оборачивается.
— Для тебя все, что рассталось с подростковыми прыщами, уже умерло и рассыпалось в прах?
— На самом деле, нет, — она резко садится и пожимает тонкими плечами, едва-едва тронутыми загаром. — Есть за мной один маленький грешок. Жуть как археологию люблю. Мумии там всякие. Обычно не старше моего папаши и не моложе тебя. Где-то посередине.
— Сорок с небольшим? — он усмехается, отчетливо представив, какие же проблемы с головой могут быть у девицы, гоняющейся исключительно за взрослыми мужиками.
— Примерно, — Эшли охотно кивает. — Тебе же несоответствие с золотым стандартом прощается. Уж очень хорош.
Трудно не понять намек, который вовсе не намек. А ведь нужно позвонить. Нужно позвонить и убедиться, что все в порядке. И еще — выкинуть из головы дурацкие идеи, но дурацкая идея, поблескивающая золотом волос, пары колец и подвески на тонкой цепочке, слишком реальна. Леон даже видит на ее чуть румяных щеках тень от ресниц и крошечную бороздку от зубов на прикушенной нижней губе.
— Послушай, — смешливо бросает Леон, — я заботился о твоей неприкосновенности, когда подобрал тебя на обочине, а ты сводишь эти усилия к нулю.
— Кто же знал, что меня подберет такой симпатичный федерал.
Симпатичный федерал. Та, другая, сказала то же самое во время первой встречи, когда он ждал напарника в небольшом кафе, а она за секунду до этого распекала на чем свет стоит бедолагу-официанта, перепутавшего заказ. Наверное, что-то нужно было заподозрить тогда, но он не сумел — осколок великолепия в глаз попал и пробил хрусталик насквозь.
Эшли не слепит. Эшли не целится в глаза, а уж тем более — в душу. В ней есть какая-то детская игривая непосредственность и прямолинейность. Что-то на грани наивности и невинности, но от невинности у нее, кажется, только какие-то остаточные воспоминания чуть ли не десятилетней давности. Не повезло ее папаше. Такое чадо — только в монастырь, и то — украдут и на заповеди не глянут.
Леон уж точно не глянет. Маленькая интрижка еще никого не убила (судя по криминальной статистике — это откровенная ложь). Сегодня он поступит неправильно, а вот завтра — завтра с самого утра сделает чертов звонок и загладит вину. По крайней мере, тогда хоть вина будет справедливой, а не надуманной от скуки в череде бытовой чуши.
О, люди так спешат мстить тем, кого любят. С особым упоением. С особой жестокостью в завороженном сердце.
Леон подходит ближе и склоняется чуть ниже. Эшли запрокидывает голову, широко распахивает полные искорок глаза и заговорщицки улыбается одними уголками губ. Ей не до проблем и не до семейных крушений. У нее наверняка есть бойфренд, а то и несколько, по дням недели и настроению, но ни одному из них она не обещает ничего наперед. Максимальный горизонт планирования — следующее свидание.
Леону подходит. Очень. И он поражен, как легко сделать шаг в направлении, куда прежде даже не смотрел. Это не Эшли такая особенная. Это он такой оскотинившийся.
— Ну, — мягко выдыхает она, — мне что, учить тебя, как дотронуться до девушки?
— Помолчи немного.
Леон произносит это чуть суровее, чем планировал; голос, немного подсевший, скатывается в хрипотцу без умысла, но результат превосходит все ожидания. Эшли подобные вещи явно не чужды. Она мелко вздрагивает на выдохе, и в ее глазах мгновенно появляется туманное обожание.
Вот оно что. Папина девочка. Папочкина девочка. Запуталась и не распуталась. Вместо хорошего психотерапевта — наобум выбранный университет и летние побеги в Европу.
Твердой рукой Леон берет ее за горло, а она, разомлевшая и затихшая, прикрывает глаза, и ее руки, которыми она упирается в кровать, медленно разъезжаются. Эшли клонится вниз, лопатками к прохладному покрывалу, и тянет Леона за собой.
Одним швырянием вещей бы не обошлось. Ему бы пришлось молить о прощении только затем, чтобы в конце услышать, как закрывается входная дверь. Услышать, стоя снаружи.
Пусть это будет маленький секрет.
Маленький секрет влажных губ и упругой плоти.
Она, кажется, перепутала небольшой гостиничный номер с клубом любителей верховой езды.
Леон давно не чувствовал себя настолько выжатым. Там, дома, в Калифорнии, его кровать не переживала ничего подобного. Наверное, все дело в том, что изначально они жили на Среднем Западе, где солнце не светило ярче, трава не была зеленее, но Ада называла себя Адой Кеннеди вместо того, чтобы в его присутствии нарочито отчетливо цедить сквозь зубы: "Вонг. Ада Вонг".
Жизнь была другой. Потом он пошел на повышение. Стал работать усерднее и больше. Денег прибавилось, а счастье предпочло остаться на старом месте. На Среднем Западе то есть. Что-то случилось. Много чего случилось. Теперь не разобрать. Да и не надо.
Вернувшаяся из душа Эшли юрко скользит под одеяло и бесцеремонно устраивает тяжелую голову на его груди. Эшли холодная, ступни у нее ледяные, но она, словно так и надо, прижимается всем телом и недовольно бормочет:
— Видимо, горячая вода в Европе — это какой-то миф. Все говорят, что есть, а я уже в который раз не могу ее найти.
— Ты ведь из Бостона?
— Пока да. Доучусь — поеду еще куда-нибудь. Возможно, вернусь в Вашингтон.
Превосходно. От Вашингтона до Лос-Анджелеса — от побережья до побережья. Они никогда больше не встретятся, и это — лучший финал для крошечной интрижки.
Эшли словно читает его мысли. Она приподнимается на локте, подтягивается немного выше и, приблизившись к его лицу, заглядывает глаза в глаза.
— Не переживай. Я не из тех, кто станет навязываться. Я не буду искать номер твоей жены и раз в пару недель проклинать ее в трубку.
Леон замирает. Мышцы каменеют. Тревожное напряжение растекается свинцом в груди. Эшли заливисто смеется.
— Обручальное кольцо. Оно лежало в бардачке под удостоверением. Я знала, что ты женат, и, поверь, меня это нисколько не волнует.
Вот оно что. Чертово кольцо. Девочка не рылась в его вещах намеренно. Неприглядное свидетельство измены само, тихонько звякнув о пластик, выкатилось к ней.
— И, если честно, мне нисколько не интересно, что у вас случилось. Достаточно того, что ты проезжал в нужное время в нужном месте.
Что ж, одной проблемой меньше.
Она говорит, что ей одиноко. Так одиноко, что она понятия не имеет, зачем им этот гребаный дом. Два огромных этажа, заставленных дорогой мебелью, и — никакой радости.
Целыми днями она лежит на шезлонге у бассейна, о котором всегда мечтала, и пьет ледяное шампанское. Она никогда не заходит в воду. С детства боится воды, даже мелкой, и совершенно не умеет плавать. Он уговаривал ее найти тренера по плаванию, но она всегда отмахивалась.
Она протягивает ему холодные пальцы, влажные от конденсата на бокале, и показывает кольцо. Кольцо, которое он сам же подарил ей в один из лучших дней своей жизни.
— По-моему, его нужно отнести к ювелиру на починку. Там, внутри, какой-то скол или трещинка. Не могу разобрать.
Леон снимает кольцо с ее пальца, долго вертит в руках, силясь разглядеть дефект, но так ничего и не находит.
Теперь-то очевидно, что речь шла вовсе не о кольце.
Леон просыпается и не может понять, сколько сейчас времени. Сквозь щель между занавесками выглядывает хмурое-хмурое небо. Облака такие густые и тяжелые — он не сразу вспоминает, что засыпал в солнечной Испании.
Рядом спит Эшли. Подтянув колени к груди, она словно обнимает их в каком-то внутреннем течении бессознательного одиночества. Все еще хороша, как и вчера, но Леону хочется лишь укрыть ее одной из простыней. Так он и поступает.
Расплата наступает незамедлительно. Леон не совратил ее, вовсе нет, там со старшей школы совращать было нечего, но в пасмурном дневном свете вещи наконец-то приобретают свои истинные очертания. Он малодушно бежал от проблем, которые должен был решать, и она, возможно, тоже отчего-то бежала, и им не посчастливилось столкнуться лоб в лоб. Жизнь полна неприятных коллизий.
Он выбирается из постели, поражаясь тому, насколько холоден пол, и первым делом принимается искать телефон в ворохе своей одежды. Почти разряженный, телефон оповещает о нескольких пропущенных звонках. Последний из них случился как раз в тот момент, когда Леон засыпал рядом с Эшли.
Леон не пил вчера, но в горле стоит какая-то похмельная кислятина. Иногда встреча со своей виной по тяжести превосходит эффект любых неумеренных возлияний.
Она кричала. Кричала об ужасных вещах. Бросалась ими, как своими безделушками. Он то уворачивался, то ловил. Руками, лицом, сердцем.
Что ж, теперь у него в рукаве есть кое-что похуже.
Оглянувшись на Эшли и убедившись, что она спит все так же крепко, Леон перезванивает. Нет, он не собирается ничего рассказывать. По крайней мере, не сейчас, не в укрытии телефонных линий.
Гудок тянется за гудком. Наверное, она вчера в своей истерике достигла новых высот и сумела успокоиться только под утро. Наверное, тоже не проснулась.
И вдруг — удача.
Гудки сменяются потрескивающей помехами тишиной. Что-то тяжелое и зловещее слышится в мягком вздохе на другом конце провода. Виноватому всегда кажется, что его грех, как и любая дурная слава, идет впереди него самого.
— Леон? — спрашивает приглушенный голос.
Ну, кто еще-то? Кто еще мог бы звонить с его номера? Неужели она о чем-то догадывается? Чертово чутье.
— Леон, — утвердительно повторяет далекая и невидимая Ада. — Я до сих пор там. Вернись, прошу. Найди меня.
Пьяна. Однозначно пьяна. Раскаяние притупляется раздражением.
— Ну, разумеется, ты там. У нас билеты домой только на следующую неделю.
Грубо. Отвратительно грубо.
— Нет, ты не понимаешь. Найди меня.
И она принимается плакать. Тихо и печально. Вовсе не так, как она плачет обычно,— в припадке гнева и жгучего презрения.
— Ада? Милая?
— Вернись, пожалуйста, я не хочу оставаться одна.
Она всхлипывает в последний раз, и он живо представляет ее содрогнувшуюся узкую спину. Господи, как они вообще пришли к этому? Как они вообще умудрились забыть обо всем хорошем, что было? И он пытался, действительно пытался. Вырвался с работы в этот гребаный отпуск. Отвез ее в Испанию, о которой она так давно говорила. И все ради некрасивой сцены в люксовом отеле, после которой она остается крушить мебель, а он уезжает куда глаза глядят.
Леон хочет сказать, что обязательно приедет. Совсем скоро. Вот сейчас только соберется и приедет. Не успевает. Ада сбрасывает вызов, и он вновь звонит ей три раза подряд, но она не отвечает.
Безутешная. Оставленная. Все равно его.
Нужно только попытаться еще раз.
Леон осторожно кладет телефон на прикроватную тумбу и направляется к окну. Впустить немного света внутрь, в эту небольшую комнатку, и малость полегчает. Так ведь всегда. Человек зависим от обстановки куда сильнее, чем любит считать.
Широким размахом рук он распахивает шторы. И — не видит ничего. Туман снаружи такой плотный, что сквозь него проступает лишь одинокая ива, растущая практически под окном. Ее ветви похожи на скрюченные агонией человеческие руки.