2. 00''59''59

      иногда людям стоит оглянуться назад.

сделать выводы.

тебе — именно тебе — не нужно.

      Она всегда говорила, что ей нравятся его руки. Они, как ей казалось, не были руками агента Федерального Бюро. Особенно пальцы. Никаких тебе мозолей от оружия. Никаких сорванных ногтей. Никаких кровоточащих заусенцев. Ее это малость удивляло вплоть до самой свадьбы.       Все дело в том, что Ада думала, что агент Бюро — это как коп на стероидах, только с окладом повыше, костюмом подороже и полномочиями пошире. Она думала, что весь рабочий день Леона целиком состоял из достойных Голливуда перестрелок с картелями где-нибудь на границе Техаса, а вечер — из допросов жестоких, но чрезвычайно эрудированных и утонченных серийных убийц вроде Ганнибала Лектора. Кино. Все как в кино.       Наверное, она даже немного разочаровалась, когда окончательно убедилась, что будни Леона порой мало чем отличаются от будней банковского служащего: те же бумажки, те же отчеты, только содержание иное. Вместо счетов — результаты экспертизы по баллистике. Вместо месячного баланса — ворох хорошеньких бумажек от патологоанатома. Вместо корпоративов, если начальство удостоит такой чести, — поездка в Балтимор, чтобы дать пару лекций в местной академии ФБР.       Скучно. Все оказалось скучно. И особенно — Балтимор. У Ады в голове не укладывалось, что вместо долгожданных выходных Леону нужно тащиться аж в Мэриленд, и не для того, чтобы ловить преступников и спасать несчастное общество от зла, а чтобы обсудить с будущими федералами какой-нибудь ебучий случай. Ебучий — потому что банальный.       Кино. Снова кино. Ада раздраженно закатывала глаза, слыша о Балтиморе, и упорно старалась забыть, что реальная жизнь всегда прозаична.              Ей всегда нравились его руки, но в день, когда он нашел ее за пустым обеденным столом, что-то изменилось.       Она резко обернулась, с убийственным отвращением стряхнула с плеча чужую ладонь и, клокоча едкой, удушливой злостью, процедила сквозь зубы. Выплюнула каждое слово прямо в лицо. Обожгла кислотой.       — Не смей. Не прикасайся. Меня сейчас вырвет. Не...

      не оборачивайся.

             Эшли просыпается, когда Леон уже чисто выбрит и одет. Он слышит ее теплый, полнокровный вздох из комнаты, пока сам придирчиво разглядывает в зеркале пару свежих царапин на подбородке. Следом за вздохом тянется длинная волна шуршания простыней, из которых, будто из воздушного кокона, выбирается Эшли. Раздетая, еще сонная и золотисто-розовая, она заходит в ванную и прижимается к его спине. Делает это по-хозяйски, почти буднично, так, словно не вчера познакомились, а пару-тройку лет друг другу завтраки в постель таскали. Бесстыдная. Довольная собой.       — Пора, да?       Худые руки, украшенные тонкими браслетами, смыкаются в замок на животе Леона. Эшли выглядывает из-за его плеча. Мечтательно затуманенный от сна взор в зеркале останавливается на его лице.       — Торопишься, — добавляет она, словно констатируя какой-то мелкий, но чем-то неприятный факт, и капризно дует чуть припухшие губы, зная, что ей, всей такой конфетно-букетно-милой, это жутко идет (даже больше, чем пара новых бриллиантовых сережек). — Что-то случилось?       — Ты слышала телефон ночью?       — Никто не звонил.       Прямой, открытый и даже в меру удивленный взгляд. Разумеется. Нет ничего честнее и правдивее глаз женщины, которая хорошо провела ночь. Последнее обычно выдают лишь легкие тени недосыпа и анемичная медлительность и плавность движений. Остальное, если повезет, узнаешь чуть позже. Как правило — от третьих лиц.       Недоверие ломко ложится морщинкой между бровей Леона. Профессиональная деформация не отпускает. Все, что слышишь, — подвергай сомнению, даже если смысла в этом никакого, и к концу первых десяти лет службы паранойя обеспечена. Они сталкиваются взглядами — испытующим и лениво прищуренным — через отражение, и Эшли — молодец какая — без всякого труда выдерживает этот контакт.       — Мне нужно побыстрее доехать до одного места, но я могу подбросить тебя до какого-нибудь городка по пути.       Эшли ненадолго замирает, точно осмысляя сказанное, а затем улыбается со снисходительным сочувствием. Ей, отнюдь не вчера родившейся, не нужны детали, чтобы понять, что одно место — это любое место, куда без некрасивой сцены не заявишься рука об руку со своей интрижкой.       Эта улыбка раздражает Леона. Мне в целом плевать, но я хочу показать, что все знаю и не осуждаю. Как будто безвинный зевака в утро казни говорит приговоренному к повешению, мол, жизнь — лишь суета сует, так что не переживай и быстрее поднимайся на эшафот.       Наконец, улыбка, чуть дрогнув, стирается. Эшли коротко кивает.       — Принято. Подожди немного, я только оденусь.       И она размыкает замок из пальцев. Свободен.       Немного превращается в полноценные тридцать минут. Сначала в ванной долго шумит вода, а потом Эшли выходит и принимается натягивать одежду на еще влажное тело. Это, видимо, требует особой осторожности и внимательности, потому что Эшли, словно Леона с его срочными делами тут вовсе нет, целиком погружается в методичное и чуть ли не медитативное разглаживание складок на юбке и дурацком ярко-оранжевом жакете. Она стряхивает с ткани невидимые пылинки, дважды расстегивает и застегивает пуговицы, а потом идет к зеркалу, чтобы привести в порядок волосы.              Она как будто не хочет уходить. Ей как будто некуда спешить. Но разве это невозможно? Разве нет на свете настолько беззаботных людей?       Наконец, Эшли подкрашивает губы мягким розовым и улыбается своему по-хорошему усталому отражению. Кажется, готова.       Они спускаются на первый этаж по вяло поскрипывающей лестнице, но не находят добродушного старичка за стойкой. Нет там и его пожилой немногословной жены. Все выглядит так, будто семейство, посовещавшись, приняло единогласное решение сегодня на работу не выходить. И это странно, учитывая, что живут они здесь же, в отеле, оставив себе несколько дальних комнат.       Леон проверяет время, вспыхнувшее крупными закругленными цифрами на экране телефона. Одиннадцать утра. Всем давно пора быть здесь. Он жмет на кнопку звонка, спрятанную на верхушке старомодного колокольчика, и ждет. Противная электрическая трель разносится по холлу, по коридорам, но в ответ не доносится ни звука, кроме слабого эха самого звонка.       Если бы он вчера не торопился, то обязательно глянул бы отзывы на этот отель на TripAdvisor и наверняка нашел бы несколько отзывов о том, что персонал здесь крайне нерасторопен. Впрочем, как и все в Испании, стране солнца и вина еще до второго завтрака.       — Подождем, — тяжело вздыхает Эшли и облокачивается на стойку. Ее лицо принимает выражение скуки и мелкого, склочного недовольства, но быстро возвращается к прежнему — приятному открытому взгляду и полуулыбке. Она принимается рассматривать картины, развешанные на стене за стойкой, пока наконец-то не указывает пальцем на одну из них.       — Какое уродство, — тянет она. — Каждый сноб считает себя обязанным говорить о европейском искусстве, но стоит ли?       Леон бросает взгляд на точку, которую ему указала Эшли. Картина, висящая в окружении других, поменьше, сначала кажется какой-то авангардной мазней, которую так любят выпускники элитных колледжей (странно, что Эшли не пришлась по душе), но, присмотревшись повнимательнее, Леон разбирает в ней очертания католической церкви с ее острой крышей на мутно-зеленом фоне и что-то, отдаленно похожее на площадь, подготовленную для казни. Вот стоит эшафот, нарисованный резкими, прерывистыми мазками, а вот, рядом, два темных палача. Маленькая фигурка в нижнем углу картины, очевидно, изображает приговоренного. Схематичный, едва-едва различимый, он волочит за собой массивные цепи, выдающиеся на поверхности особенно толстым слоем краски.       В этой картине есть что-то неприятное, — то ли скудная цветовая гамма, варьирующаяся от блеклого, запыленного черного до болотно-зеленого, то ли сам сюжет, то ли как будто схематичность и незавершенность всего изображения. Такое дерьмо Леон точно не повесил бы дома. А если бы отелем владел, то ограничился бы дешевыми, но вполне приличными по исполнению натюрмортами с яблоками и цветами.       — Родина инквизиции, — Леон пожимает плечами, мол, "а что еще с испанцев взять?".       Так, в молчании, проходит еще пара-другая минут. В холле по-прежнему никто не появляется. Леон снова жмет на кнопку звонка, но что-то в глубине подсознания ему услужливо подсказывает, что это бесполезно.       Человеческий мозг — удивительная штука. Он способен предсказывать наперед, обобщая и анализируя уже известное, но не способен воспринимать собственные пророчества серьезно. Леон попадается на этот трюк, старый, как само человечество, и трезвонит снова...       телефон, на этот раз — стационарный, и Ада идет к нему, и больше всего на свете Леон хочет, чтобы она остановилась и сделала что угодно, но не поднимала трубку. он не знает точно, кто звонит, но догадка слишком сильна. кинжальный укол интуиции. невозможно, чтобы кто-то другой.       Ада здоровается своим приятным голосом, голосом для посторонних, а потом по ее лицу пробегает тень от горестно прижавшейся ко лбу ладони. эта тень застилает ее глаза и превращает их в два темных провала. она вся, застывшая у телефона, становится одним сплошным сгустком мрачного осознания, презрения и жалости к себе. она говорит звонящему, что он ошибся номером, но все очевидно донельзя: ошибка есть, она на Леоне, и он пытается отрицать ее...       напрасно.       — Давай просто оставим записку? Напишем, что выехали.       Голос Эшли прорезает пустоту. Ее предложение имеет смысл, но Леон слишком погружен в себя. Ему не нужно быть здесь. Он уже должен быть на пути обратно, к пятизвездочному отелю, откуда вчера не имел права, но все равно уехал. Он потерял слишком много времени.       Эшли вытягивает из-за стойки какой-то блокнот, вырывает из него листок и, там же добыв ручку, убористым почерком что-то пишет.       — Как думаешь, стоит написать, что все замечательно, но картины — отврат?       Леон хмыкает в ответ, не расслышав и в принципе не выслушав. Все вокруг кажется ему каким-то зыбким и нездешним. Есть вещи, которые он предпочитает игнорировать. Например, свет в холле. Выключенный, несмотря на удивительно пасмурную погоду и туман за окном. Или вот еще — неожиданное ощущение ветхости отеля, который еще вчера казался определенно старым, но точно не ветхим.

не оборачивайся.

продли счастливое непонимание.

      Его дергает назад от стойки, к выцветшей и вышарканной сотнями ног ковровой дорожке, расстеленной от входа до самых дверей. Двери. Леон распахивает их, неожиданно скрипучие и как будто шаткие, навстречу сплошной стене тумана.       Море тумана. И, как остовы погибших кораблей, корявые ветви, проступающие то тут, то там.

      

      Кажется, его, Леона, собственная рука, если он вытянет ее, растворится. Он сам растворится, если сойдет с крыльца, но ему нужно, ему правда нужно, по какому-то непонятному и смутному порыву, и он делает три осторожных шага вниз по ступеням.

добро пожаловать отсюда.

      Этой ночью Леон не присматривался к маленькому дворику перед гостиницей. Он лишь остановил машину на парковочном месте, не обратив внимания, были ли там еще машины. Но теперь — теперь это не имеет смысла, потому что нихрена не видно. Плотный влажный туман пожрал привычный мир и сделал его бесконечно далеким.       Парковка из всего-навсего пяти-шести мест была где-то справа от входа. Леон двигается наугад, глядя себе под ноги. Подошвы ботинок шаркают по кривоватым тротуарным плитам, припорошенным пылью (?). Плиты достаточно широкие для одного человека, но если пойдут двое, например, плечом к плечу, то один будет бесконечно залазить на искусственный газон.       Кажется, дорога занимает куда больше времени, чем действительно должна. Она, выплывая из тумана, тянется и тянется. Совершенно прямая. Никаких поворотов. И... никакой конечной точки.       Но ведь с совершенно прямого пути нельзя сбиться.

так не может быть.

что ты наделал?

      Леон останавливается. Для чистоты эксперимента достаточно запустить секундомер. Путь до парковки укладывается буквально в минуту, совсем медленным шагом — чуть больше минуты. Ну, конечно. Все элементарно. Он просто устал и выпал из реальности. Перенервничал. От чего? Тумана никогда не видел, что ли?       Леон достает из кармана телефон и, продолжив путь, засекает время. Нули, начав свой нормальный забег, превращаются в единицы. Все в порядке. Все. в. порядке. Он ведь повернул направо от главного входа в гостиницу. Ошибиться невозможно.       Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. По нулям. Опять по нулям.

      невозможно.

      На минуте секундомер сбрасывается до нулей. Сбрасывается сам, как будто второй и уж тем более третьей минуты попросту не существует. Леон не верит своим глазам. Он идет дальше, но каждый раз происходит одно и то же. Вселенная обращается вспять.

59"59"59.

00"00"00.

      Это — безумие. Наверное, он до сих пор не проснулся. Сон во сне. Сейчас прозвенит будильник, и наступит то утро, и он все сделает правильно. Тогда ведь тоже было туманно. Они еще шутили, что в первый день отпуска другой погоды и ждать не следовало. Шутили, что своим приездом поломали гребаную Испанию. Вот и снится всякое.       Взгляд намертво прикован к экрану. Его свет мягко рассеивается и размывается туманом. Боковое зрение ловит застывший силуэт, который, учитывая дерьмовую видимость, должен находиться совсем рядом. Ах, вот и она, но поворачиваться совсем не хочется. Им ведь нужно поговорить. Очень серьезно — основательно — поговорить. О том, как он постарается все исправить, как он будет лучше и честнее, и о том, как ей наверняка понадобится специалист, чтобы пройти через сложный период. Сложные периоды бывают у всех. Кризис в отношениях, все такое.       Но почему она не подходит ближе? И почему он никак не может оторваться от экрана?       не подходи. не смей подходить. убери. свои. ебаные. руки.       — Эй!       Леон резко поворачивается в сторону силуэта, которого больше нет. Зато есть Эшли. Она стоит близко, практически вплотную, и, задрав голову, с удивлением и легким недовольством смотрит на него. Зябко скрещенные на груди руки касаются локтями его ребер.       — Я немного испугалась, когда ты ломанулся на выход, — с невеселой усмешкой произносит Эшли, — и решила пойти за тобой.       Ей правда понадобилось столько времени, чтобы пойти следом? Или...       — Когда я ушел, Эшли?       Вопрос совершенно серьезный, без нотки легкомысленности, но Эшли вдруг вскидывает бровь, и ее мягкий рот растягивается сначала в недоуменной улыбке, а затем — расползается в смехе.       — Ты мне не настолько нравишься, чтобы засекать время, — смешливо отвечает она. — Но как только ты вышел, так я сразу пошла за тобой. Я тебя звала пару раз, а ты не оборачивался.       Леону кажется, что кто-то выбил почву из-под его ног. На секунду мир плывет перед глазами, растекается уродливым бензиновым пятном по воде. Эшли словно не замечает чужого замешательства. Она заговорщицки подмигивает и говорит:       — Что ж, когда ты мне действительно понравишься, я обязательно начну считать секунды твоего отсутствия. Пока что — извини.       Точно. Секунды.       Леон переводит полный сторожевого напряжения взгляд с лица Эшли на экран телефона.

00"59"59.

01"00"01.

      Вселенная снова приходит в движение, которое никому — абсолютно никому — не пойдет на пользу.                    Смысл не в том, что он, скорее всего, сошел с ума. Смысл в том, что Эшли, кажется, тоже сошла с ума. Она ничего не желает слышать о странностях и ведет его обратно в гостиницу, которая как будто еще немного обветшала за эти несколько (?) минут. Что бы Леон ни говорил — у Эшли нет ни одного объяснения, но это ее абсолютно не смущает. Как будто кто-то аккуратно извлек из ее памяти все лишнее, а оставшиеся дыры наспех залатал глухой чернотой, сквозь которую и пробиваться не стоит.       — Господи, — раздраженно шипит она, дернув острыми плечами, — я слышала, что все федералы — параноики, но чтобы настолько? Может, ты еще парочку заговоров раскроешь, пока мы ждем хозяина? Ну, там, убийство Кеннеди, например, или что высадку на Луну сняли в павильоне в Голливуде.       Они снова у чертовой стойки. На пронзительную трель звонка, все больше и больше по тональности напоминающую тревожную сирену, по-прежнему никто не отвечает. Господи, дай терпения.              — Ты помнишь, как выглядела моя машина? — с нажимом спрашивает Леон, и, наверное, его вопрос звучит слишком агрессивно, потому что Эшли как-то вся сжимается, словно собираясь уйти в себя, но на деликатность и вежливость остается все меньше нервных клеток. Он их и так нещадно жег весь последний месяц.       — Черная? — неуверенно предполагает Эшли и давит из себя неловкую, чуть виноватую улыбку.       Она серьезно прыгнула в машину, толком не обратив внимания на марку и — что самое важное — номера? Потрясающе. Нужно позвать ее на лекцию о виктимности в Балтиморе.       — Черная, — устало выдыхает Леон. — Ты видела сейчас на парковке черную машину? Вернее, ты видела хоть одну машину? А саму парковку? Ее нет.       Здесь, в гостинице, прохладно, но не настолько, чтобы Эшли мелко задрожала. Она делает пару аккуратных шагов назад, тщетно старается не выдавать напряжения и банального страха, но ее плечи сутулятся сильнее. Инстинктивная попытка стать меньше и незаметнее.       — Ну, что? — резко бросает он. — Скажи уже. Тебе нечего бояться.       На самом деле, Леон не прав. Не прав полностью, но при этом — намеренно.       Он прекрасно знает, что пугает ее. Пугает нервозностью. Вопросами. Даже просто грубоватым тоном. И если хотя бы секундочку посмотреть на ситуацию ее глазами, то картинка складывается угрожающая: она, пустая гостиница и странное поведение почти незнакомого человека. И все же — все же ей нужно начать говорить, если она хочет побыстрее выбраться из-под давления.       — Ну же.       У нее глаза — как у раненной лани, большие и влажные, широко распахнутые навстречу чему бы то ни было. Допустим, маленькому помешательству, которое приключилось с Леоном за последние несколько часов. Она явно чувствует себя жертвой. Ее выдает быстрое поверхностное дыхание и влажные приоткрытые губы, в которых застряли какие-то слова.       — Я правда не понимаю, что с тобой не так, — наконец, осторожно произносит Эшли. — Парковка ведь справа от выхода. И машина твоя на месте.       Лучше бы она разрыдалась и сказала, что напугана, потому что тоже не нашла эту гребаную машину.              Леон повторяет старый путь, но уже вместе с Эшли. Может, она — какой-то счастливый талисман, заточенный в человеческом теле, но туман как будто бы становится чуть прозрачнее, и через него видны очертания одной-единственной машины на парковке. Его машины. С сердца сваливается неподъемно тяжелый камень, и Леон готов извиниться за то, что был груб, но момент облегчения вновь сменяется тревогой, от которой словно вибрирует и зудит изнутри позвоночный столб.       Не было никакой аномалии. Только минутное помрачение рассудка. Впрочем, еще не ясно, что из этого лучше или хуже. Потяжелевшая голова не торопится переваривать события последнего часа. Мозг идет в банальный и прямой отказ. Это чувство отнюдь не новое. Леон сталкивался с ним и на работе, и в повседневной жизни. Оно приходило всякий раз, когда проблема казалась нерешаемой, а шансы на успех — смехотворно низкими. Оно приходило... и уходило, когда что-то прояснялось. Но сейчас оно кажется особенным, глубинным, с претензией на фатальность и безнадежность.       Может ли пугать вид собственной припаркованной машины? Теперь Леон знает, что да. Он подходит медленно, осторожно, как будто подсознательно ожидая, что из-за тонированных стекол на него кто-то посмотрит. Кто-то, перед кем он виноват больше всего на свете. Но — нет. Ничего жуткого не происходит. Ни когда он останавливается у водительской двери, ни когда он открывает ее. Внутри все ровно так же, как и было вчера.       — Видишь, — с опаской в тихом голосе говорит Эшли, — все на месте.       Господи, она ведь точно считает его психом. Абсолютно невменяемым и оторванным от реальности психом.       И ладно.       Это можно пережить без потерь.       Леон довезет ее до ближайшего города, а потом отправится туда, где на самом деле должен быть. Туда, откуда нельзя было уезжать. По крайней мере, вот так — со слезами, криками и скандалом.       Он думает, что она свихнулась. В смысле, он отлично — и, возможно, даже лучшее нее, — понимает, что натворил, но всему есть свой предел. Травмированные люди имеют право на гнев. На гнев, который все-таки должен где-то заканчиваться.       Но она и не думает останавливаться. Ее несет так, словно она впервые в жизни сорвалась с цепи, а теперь, когда подвернулась возможность, всласть отыгрывается. И, если подумать хорошенько, за что _еще_ ей отыгрываться? За несколько замечательных лет, не считая последнего года? За прекрасный дом с белым забором и газоном? За все, что он так старался сделать и по-прежнему, несмотря на временные препятствия, продолжает делать?       Господи, неужели он не мог ошибиться один гребаный раз? Ведь действительно, что бы она ни говорила и во что бы ни верила, только один. Разве минутная слабость стоит всех этих жутких слов? Всей этой ненависти? Можно ведь жить дальше. Трудно, но можно.       Она не хочет даже пытаться.

      убери руки. мне противно. убери. свои. чертовы. руки.

      Гребаная машина не заводится. Без всяких видимых причин, не издавая ни единого звука, не заводится. Леон заглядывает под капот, имея самые базовые представления о том, что и как должно быть внутри, и это ему нисколько не помогает. Ясно одно — череда ублюдских совпадений не собирается заканчиваться.       — Поищи номер ближайшего сервиса, — пожимая плечами, предлагает Эшли. — Может, они отправят кого-нибудь на выезд.       Она выбирается с водительского сидения, где все это время терпеливо и беспечно ждала, пока Леон наконец-то убедится, что своими силами нихрена реанимировать не сможет. У нее на лице — ни тени волнения или тревоги, как будто каждый божий день ее забрасывает в странные места за плотной завесой тумана.       — Отличная идея, — раздраженно бросает Леон. — Можешь заняться этим.       Эшли, неторопливо подойдя к капоту, протягивает ладонь. Леон не сразу понимает, какого черта ей нужно, а она не сразу объясняет. Не торопится. Сначала смотрит вниз, пока он в очередной раз ощупывает всевозможные клапаны, и по-кошачьи щурит глаза.       — Думаешь, я просто так вчера стояла на дороге, от нечего делать? Я понятия не имею, где мой телефон.       Между прочим, Леон до сих пор не в курсе, как именно Эшли оказалась на трассе. Конечно, она сказала, что заблудилась, но, блядь, как надо было извернуться и ухитриться, чтобы действительно потеряться в век быстрой навигации и дешевого такси? Возможно, ему даже было бы интересно послушать эту историю, но только при одном критически важном условии — если бы они сейчас были на полпути к ближайшему городку. Тогда, конечно, он бы обязательно бы спросил.       Леон достает из кармана телефон и, разблокировав, кладет на протянутую ладонь. Его абсолютно не волнует, если Эшли примется копаться в сообщениях. Ему нечего скрывать. По крайней мере, не от девушки, которая чуть ли не с первой минуты знает, что он вообще-то женат.       Эшли молча забирает телефон и, отойдя к водительской двери, приваливается боком к машине. Ее ногти тихонько барабанят по крыше.       — Так связи же нет, — Эшли вскидывает брови и, цокнув языком, протягивает телефон обратно. Все звучит как какая-то ебаная шутка. Шутка, которая затянулась и перестала быть смешной примерно в первую же секунду от своего начала.       Это — уже гораздо больше того, что Леон может понять и принять за одно-единственное утро.