Пролог. " Ночь,которая не закончится "

-Ее мечта была другой. Далекой, как созвездие.

Мрачной, как ночь. И жаркой, как знойное солнце.

~~~

Дом казался слишком большим для того, чтобы в нём было так тихо. Тишина не просто лежала в коридорах — она тянулась вдоль стен, заползала под двери, забивалась в углы, где раньше стояли вещи матери. Рейн лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, где тонкая трещина тянулась от одного края к другому, как чужая линия, которую никто не собирался исправлять. Раньше мать говорила, что это к несчастью. Потом перестала говорить. Потом перестала вообще что-либо. С тех пор дом перестал быть домом. Осталась только оболочка. Рейн не спала. Сон казался чем-то лишним, как украшение в пустой комнате. Внутри было тихо — не спокойно, а именно тихо, как бывает после того, как всё уже произошло и больше ничего не ждёшь. Мысли не путались, не бежали, не цеплялись друг за друга. Они приходили коротко и сразу исчезали. Где-то внизу хлопнула дверь. Она не пошевелилась. Шаги — тяжёлые, уверенные. Не слуги. Люди, которые не боятся шума, потому что знают: им не помешают. Рейн медленно села, опуская ноги на холодный пол. «Значит, сегодня». Мысль была простой и точной. Дверь открылась без стука. Двое. Она посмотрела на них внимательно, но без интереса. Как на предметы, которые внезапно оказались в комнате. — Вставай. Она уже стояла. Рука на запястье — грубая, чужая. Слишком сильная для того, чтобы оставить выбор. «Отец не пришёл сам», — отметила она. «Значит, не хотел смотреть». Её вывели в коридор. Стены казались ближе, чем обычно, будто дом сжимался. Она скользнула взглядом по лестнице, по ковру, по закрытым дверям. Не прощалась. Просто запоминала. Когда они вышли наружу, холод оказался резче, чем ожидалось. Земля всё ещё держала в себе влагу после дождя, и от неё тянуло сыростью. Рейн вдохнула глубже. «Последний раз пахнет так». Карета стояла сбоку, в тени. Тёмная, без герба. Чужая. Её подвели ближе. И в этот момент тишину разрезал голос. — Рейн! Она повернула голову. Илларион. Он выбежал из темноты — быстро, почти резко, как будто его тело решило раньше него самого. Лицо напряжённое, глаза тёмные, слишком внимательные. «Он понял». Он не остановился. Вцепился в дверцу кареты, когда её уже закрывали. — Отпустите её! Рейн на секунду задержала взгляд на его руке — сбитые пальцы, грязь, сжатая до боли кожа. Он держался так, будто это было единственное, что имело значение. — Дай руку! — сказал он коротко. Она протянула. Почти сразу. Пальцы коснулись — тёплые. На мгновение всё стало проще. Как будто этого достаточно. Карета дёрнулась. Чья-то рука изнутри резко схватила Иллариона за ворот, с силой дёрнула вверх. Он не успел среагировать — только стиснул зубы и подтянулся, помогая себе сам. Второй мужчина толкнул его в спину, и он буквально ввалился внутрь, ударившись плечом о деревянную стенку. Дверь захлопнулась. Слишком громко. Карета рванула вперёд. Илларион сразу поднялся, игнорируя боль, и встал перед Рейн, закрывая её собой. Дыхание сбилось, но голос остался ровным. — Ты в порядке? — Да. Она посмотрела на него внимательно. Он уже понимал. Это было видно. — Куда вы нас везёте? — спросил он, не оборачиваясь. — Туда, где вам быстро найдут применение, — лениво ответил один из мужчин. Илларион замолчал. Слишком быстро сложил всё. Рейн чуть наклонила голову. — Отец приказал меня убить. Это не был вопрос. Один из них усмехнулся. — Приказал. — Тогда почему мы живы? После короткой паузы,он холодно ответил. — Потому что мёртвые не платят. Тишина в карете стала плотнее. Илларион медленно выдохнул через нос. — Ясно. Он чуть повернул голову к ней. — Мы выберемся. Не «попробуем». Рейн посмотрела на него. — Да. И в этом «да» не было сомнений.

~~~

Карета ехала долго. Сначала дорога была ровной — колёса катились почти без звука. Потом стало хуже. Камни, выбоины, резкие повороты. Воздух внутри становился тяжелее, теплее, пропитывался запахом сырости и чужих тел. Рейн не двигалась. Она сидела прямо, не опираясь на стенку, и смотрела в одну точку. «Запомни дорогу», — подумала она. Но дорога быстро перестала иметь форму. Свет за занавесками исчез. Звуки изменились. Где-то сверху — далеко — будто остался другой мир. Карета пошла вниз. Не резко. Постепенно. Но это чувствовалось в теле — как если бы тебя медленно опускали под воду. «Под землю», — поняла она. И впервые за всё время это было не просто знание. Это было ощущение. Воздух стал другим. Тяжелее. Слаще и гнилее одновременно. Илларион тоже это понял. Она увидела это по тому, как он чуть напряг плечи, почти незаметно. Карета остановилась. Не сразу. Сначала замедлилась, потом дёрнулась и замерла. Дверь открыли. И вместе с этим в лицо ударил запах. Он был гуще, чем внутри. Сладкий, тёплый, прилипчивый. Такой, который не выветривается. Илларион выбрался первым, почти сразу развернулся к ней, протягивая руку. Она не взяла– вышла сама Земля под ногами была влажной, утоптанной, как будто по ней слишком часто ходили. Перед ними стояло здание. Кривое. С просевшими стенами и окнами, которые будто смотрели в разные стороны. Над входом висел фонарь с мутным красным стеклом, и его свет не освещал — он пачкал всё вокруг, делая лица грязнее, а тени — глубже. Над дверью было выцарапано название.

«Красная Нора».

Буквы неровные, будто их вырезали ножом. — Привезли, — сказал один из мужчин, толкая их вперёд. Илларион не сдвинулся сразу. На секунду задержался. Рейн пошла рядом. Дверь открыли изнутри, и тёплый, тяжёлый воздух сразу накрыл их, как плотная ткань. Внутри воздух был другим — тяжёлым, тёплым, пропитанным чужими духами, потом и сладковатой вонью благовоний, от которой першило в горле. Свет жёлтых ламп не освещал, а размазывал тени по стенам, делая всё липким и нереально живым одновременно. Коридор тянулся глубже, чем должен был. По обе стороны — двери, занавеси, силуэты. Смех, стоны, обрывки голосов, шаги. Здесь никто не говорил тихо — как будто сама тишина считалась слабостью. Илларион автоматически стал ближе к Рейну. Не прячась — защищая. Их остановили в конце прохода. Женщина. Высокая, сухая, с лицом, на котором не было ни одной мягкой черты. Украшения на ней звенели при каждом движении, но этот звук не был красивым — он раздражал, как металл по стеклу. Она посмотрела сначала на Иллариона, потом на Рейн. Дольше всего — на Рейн. — Ммм… — протянула она, будто оценивая товар. — Смазливая. Пауза. Улыбка не появилась — только тень интереса. — Слишком красивая для этого места. Илларион сделал шаг вперёд. — Мы не вещи. Женщина даже не перевела на него взгляд. — Здесь вы все вещи. Мои вещи. Она обернулась через плечо. — Запомните, — сказала она громче, чтобы услышали даже дети. — Я здесь решаю, кто вы. Пауза. И впервые её голос стал чуть более конкретным, почти официальным: — Меня зовут Мадлен Роу. И если вы ещё будете здесь завтра — значит, я решила, что вам повезло. Имя прозвучало тяжело. Не как представление, а как приговор. Рейн запомнила его сразу. Мадлен Роу. Илларион тоже. — Имя забудете быстро, — добавила Мадлен, снова посмотрев на Рейн. — Здесь вам дадут новое. Она чуть наклонилась, оценивая её, как будто выбирала, куда поставить метку. — Ты будешь… Серана. Имя повисло в воздухе. Чужое. Холодное. Рейн не ответила. — И ты— сказала она, не оборачиваясь к Иллариону. Она чуть повернула голову через плечо, оценивающе, лениво. — Имя у тебя слишком длинное для этого места. — Будешь Рен. Илларион сжал челюсть. — Здесь не нужны имена, которые тянут за собой прошлое. Илларион — не сразу отреагировал. Он просто смотрел. Запоминая не само слово, а то, как легко его у него забрали. Рейн перевела взгляд на него. И впервые в этом месте их поставили в один ряд — не по статусу, не по происхождению, а по факту стирания — Мы не останемся здесь. Мадлен впервые посмотрела прямо на него. — Все так говорят. И прошла мимо, даже не замедлившись. — Увести. Их повели дальше. Чем глубже они шли, тем хуже становился воздух. Смех становился громче, резче, чужие взгляды — длиннее. Люди здесь не просто жили — они наблюдали друг за другом, как за частью системы, в которой каждый уже что-то должен. Илларион сжал кулаки так сильно, что побелели пальцы. Рейн шла спокойно. Но внутри всё фиксировалось. Каждый звук. Каждый запах. Каждое лицо. Как карта. Как список. Их остановили у маленькой комнаты в боковом коридоре. Грубые стены, тусклый свет, тяжёлая дверь. Их толкнули внутрь. Дверь закрылась. Снаружи ещё некоторое время звучали шаги Мадлен Роу, потом её голос — уже с кем-то другим: — Новенькие. Посмотрим, сколько продержатся. Тишина внутри была другой — не спокойной, а пустой. Илларион сразу встал ближе к Рейну. — Это не навсегда. Она посмотрела на него. — Я знаю. За стеной снова послышался смех «Красной Норы». Рейн медленно опустила взгляд на свои руки. Маленькие. Чужие. И где-то глубоко внутри — впервые не мысль, а фиксированное знание: это место запомнит её. И она запомнит его. Навсегда.