Глава.1

I

-Для того чтобы защитить тебя, мне жизни не жалко.

Потому-что я по-настоящему люблю тебя.

~~~

Красная нора — это не просто место, куда приходят и уходят. Это замкнутая система, существующая по своим правилам, где каждый человек уже заранее вписан в чужую роль. И во главе этой системы стоит Мадлен. Женщина среднего возраста, но не утратившая своей красоты. Она была красивой. Это было видно сразу. Не мягкой красотой — другой. Чёткой. Выверенной. Как вещь, за которой тщательно ухаживали, чтобы она не теряла ценности. Тёмные волосы аккуратно убраны, кожа ровная, без лишних эмоций. Но даже её не обошла стороной коварная рука норы, которая оставляет свой липкий след, словно ненароком случайно оставленную художником кляксу на холсте. «Госпожа» — так здесь принято обращаться к Мадлен. Она не повышала голос. Не спешила. Не делала лишних движений. Но люди меняли поведение, когда она проходила мимо: чуть выпрямлялись, чуть замолкали, чуть быстрее выполняли то, что и так должны были делать. Преимущество быть ребёнком в подобном месте в том, что тебя не замечают. Несомненно, моя «смазливая мордашка» приковывала сальные взгляды постояльцев и охранников. Но в те немногие моменты, когда мне удавалось слиться с фоном, я слушала, впитывала, как губка, услышанную информацию, по кусочкам, как пазл, собирала картину этого треклятого места. Как выяснилось, «Хозяйка» раньше была такой же проституткой. Благодаря своей красоте и гнилой натуре она имела спрос и небывалую популярность в Норе. Выяснить, как она стала у руля, у меня не получилось. Пока что не получилось. Работницы «Красной Норы» были красивыми. Не той лёгкой, живой красотой, которая вызывает улыбку или желание подойти ближе. Их красота была другой — как у дорогих вещей, которые слишком долго находились в чужих руках. Сначала это бросалось в глаза: аккуратные черты, ухоженные волосы, правильные линии лиц, отточенные движения. Всё в них было сделано так, чтобы нравиться, чтобы привлекать взгляд, чтобы задерживать его чуть дольше, чем нужно. Они напоминали фарфоровые вазы. Красивые, дорогие, выставленные напоказ. Но если приглядеться — покрытые тонкой сетью трещин, появившихся не сразу. От времени. От прикосновений. От того, что их брали слишком часто, не спрашивая, можно ли. Одной из таких женщин была Элиза. «Ласточка» — так её звали здесь, с той странной мягкостью, которая в «Красной Норе» звучала почти насмешкой. Для нас с Илларионом она стала редким исключением — островком тишины в месте, где всё было построено на шуме и чужих голосах. Её внешность не кричала о себе. Напротив — в ней была сдержанная, живая красота: тёмные волосы, свободно падающие на плечи, спокойный взгляд, в котором ещё оставалось внимание к людям, а не только к их роли. Она не казалась сломанной. Скорее — уставшей. — Серана. Чужое имя, брошенное в мою сторону, заставило руки едва заметно дёрнуться. Вода в вазе колыхнулась, тонкое стекло на мгновение скользнуло в пальцах — и я чуть не уронила её на пол. Я сжала ладони сильнее. Цветы в воде выглядели слишком живыми для этого места. Свежие, аккуратно срезанные, с ещё не потускневшими лепестками — они казались почти чужими среди камня, сырости и тусклого света. Под землёй, где нет ни солнца, ни ветра, ни времени, цветы не растут. И именно поэтому здесь они были роскошью. Дорогой, бессмысленной и показной. Ещё одним напоминанием о том, что «Красная Нора» живёт за счёт тех, у кого наверху есть деньги… и иллюзии. — Тебя зовёт Хозяйка. Быстро! — Голос раздался резко, почти раздражённо. Я обернулась. В проходе стояла одна из девушек — волосы растрёпаны, взгляд скользящий, как будто она уже торопилась уйти дальше. Я кивнула, не задавая вопросов. Осторожно поставила вазу обратно на стол, поправила цветы — чисто машинально, будто это имело значение — и выпрямилась. И только после этого двинулась к лестнице. Я поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Здесь воздух был другим — не таким спёртым, как внизу, но всё равно тяжёлым. Пахло старыми духами, воском и чем-то приторно-сладким, от чего слегка щипало в носу. Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучала — тихо, два раза. — Войди, — раздалось изнутри. Мадлен сидела за массивным столом из тёмного дерева. Перед ней стояла наполовину пустая рюмка с чем-то янтарным и пепельница, в которой догорала длинная сигара. Госпожа не смотрела на меня — она изучала какие-то бумаги, водя пальцем по строчкам. Я замерла у порога, сложив руки перед собой. В голове звучал мягкий голос Элизы: «Будь как мышка. Не привлекай к себе лишнего внимания. Ты и так красива для этого места. Разговаривай с Госпожой уважительно — целее будешь». Не смотреть в глаза. Не дышать громко. Ждать. — Подойди, — бросила она, не поднимая головы. Я сделала несколько шагов. Пол под ногами скрипнул. Мадлен наконец откинулась на спинку стула и окинула меня взглядом. Тем же самым — оценивающим, холодным, каким она смотрела на нас с Илларионом, когда нас только притащили к ней. Только теперь в нём не было даже капли любопытства. Только расчёт. — Сегодня у нас особенный вечер, — сказала она тихо, но отчётливо, как будто делилась секретом, у которого не было свидетелей. — Приезжают важные люди. Те, кто не любит ждать. Те, кто платит не монетой, а… возможностями. Она взяла со стола длинный мундштук, хотя сигара уже погасла, и покрутила его в пальцах. — Ты будешь сегодня работать на подносах. Я молчала. Внутри что-то сжалось, но лицо осталось пустым. — Наливаешь напитки. Уносишь пустую посуду. Убираешь грязь. — Она сделала паузу. — И смотришь. — Что именно, Госпожа? — спросила я. Голос прозвучал ровно, хотя в горле пересохло. Мадлен чуть прищурилась, будто проверяла, не издеваюсь ли я. — Как работают мои девочки. Как ведут себя гости. Кто пьёт больше обычного. Кто смотрит слишком долго. Кто забывает, где находится. — Она указала мундштуком в сторону окна, за которым ничего не было, кроме коридорной тьмы. — Ты умная. Хотя пытаешься показать обратное. Мне всё равно. Но сегодня твои глаза будут работать на меня. Я кивнула. — Если кто-то из гостей спросит тебя… — она усмехнулась, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего, — …или захочет большего, ты вежливо улыбаешься и говоришь, что ты только за посудой. А потом сразу идёшь ко мне. Поняла? — Да, Госпожа. Она протянула руку к ящику стола, достала оттуда маленький серебряный колокольчик и поставила его перед собой. — И на будущее, если услышишь этот звон — значит, ты мне понадобилась. И тогда ты бежишь, не спрашивая почему. Упадёшь — поднимешься и побежишь дальше. — Я поняла. Мадлен наконец отвела взгляд и махнула рукой в сторону двери. — Иди. Ласточка покажет тебе поднос и объяснит, к кому из гостей подходить первой. И запомни, Серана. Я уже взялась за ручку двери, но замерла. — Сегодня вечером в моём доме не должно быть ошибок, — сказала она тихо, почти ласково — Ты красивая, Серана. Но «мальчика» Рена любят здесь не за красоту. Ему нужны руки, чтобы работать. И ноги. И спина. Если я расстроюсь, я позабочусь, чтобы он очень устал сегодня. Прямо сейчас. Не ошибись. Я вышла в коридор, и только там, уже никем не видимая, выдохнула — медленно, беззвучно, стараясь, чтобы дрожь ушла из пальцев раньше, чем я спущусь в зал. - Старая сука

~~~

Илларион. Мадлен даже не повысила голос, когда произносила его имя. Просто бросила его в воздух — как кость псу, чтобы проверить, как я среагирую. И я среагировала. Внутри всё оборвалось, но лицо осталось прежним. Она это видела. Она всё видит. Я сделала шаг, потом второй. Ноги двигались сами. В конце коридора, у поворота на лестницу, меня перехватила тень. — Стой. Голос тихий, но не терпящий возражений. Из ниши, где висела старая занавеска, отделявшая служебную часть от гостевой, «Ласточка». Её лицо в полумраке выглядело бледнее обычного, а в глазах — тех самых, спокойных и внимательных — читалось что-то, чего я раньше не замечала. Тревога. Она взяла меня за руку — не больно, но крепко, и потянула в сторону, в узкий проход, куда редко заглядывали гости. Там пахло сыростью и старым деревом. — Что она сказала тебе? — спросила Элиза, не выпуская моего запястья. — Я работаю на подносах сегодня, — ответила я. — Наливаю, уношу, слежу за гостями. Элиза молчала. Слишком долго. — Это всё? — спросила она наконец. Я хотела кивнуть, но вспомнила взгляд Мадлен. Тот самый — оценивающий, ленивый, голодный. — Она сказала следить за девочками и гостями, — добавила я тише. Элиза прикрыла глаза, и на секунду её лицо стало уставшим — не той обычной усталостью, к которой я привыкла, а той, глубокой, когда человек понимает что-то раньше, чем говорит. — Дура, — выдохнула она почти беззвучно, но не мне. Себе. — Я дура. Она отпустила мою руку и отошла на шаг, опираясь спиной о холодную стену. — Ты слушай меня, Серана. И запоминай, потому что учить тебя второй раз никто не будет. Я замерла. — Сегодня приезжают важные люди, — сказала Элиза, косясь на поворот коридора. — Не те, кто платит монетой за час. Другие. Те, кто держит этот город снизу. Можно назвать их бандитами, но это слишком просто. Слишком громко. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Они приходят сюда не только развлечься с девочками. Это было бы слишком просто. Они приходят за «сплетнями». За «информацией». Понимаешь? Я не ответила. Она говорила тихо, быстро, как будто боялась, что её прервут. — Их клиенты — другие. Те, кто пьёт внизу, за дальними столиками. Купцы, чиновники, стражники. Люди, у которых есть деньги, но нет власти. Они приходят сюда, напиваются до чёртиков, снимают девушку и… болтают. — Она криво усмехнулась. — Болтают много. О женах, о долгах, о том, чего боятся. А наши девочки слушают. Она посмотрела на меня внимательно, проверяя, понимаю ли. — А утром девочки пересказывают услышанное Мадлен. А Мадлен… Мадлен продаёт эти сплетни тем, кто приезжает сегодня. Бандитам. Шишкам. Те, кто решают, кому жить, а кому — нет. Они не хотят лезть в грязь сами. Им нужны чужие уши. Чужие глаза. Она замолчала, и в тишине стало слышно, как где-то внизу звенит посуда и раздаётся пьяный смех. — А я думала, они приходят только к девочкам, — тихо сказала я. — И к ним тоже, — ответила Элиза безрадостно. — Но тело — это дешёвка по сравнению с тем, что говорят губы. Пока клиент кончает, его язык развязывается. И тогда он забывает, кто он, где он и кому можно доверять. Этим и пользуется Мадлен. Она перевела дух и добавила жёстче: — Поэтому ты там и нужна. Не чтобы разносить напитки. А чтобы они заметили тебя. Новенькое личико. Запомнили. И в следующий раз… в следующий раз, когда кто-то из этих важных гостей увидит тебя, он захочет не просто поговорить. Он захочет купить. Она отвернулась и поправила край своей юбки — жест беспокойный, почти нервный. — Что мне делать? — спросила я. Голос прозвучал чужим. Элиза вздохнула — тяжело, по-настоящему, как человек, который давно устал помогать тем, кому всё равно не поможешь. — То, что она сказала. Работать. Не смотреть в глаза гостям. Не отвечать, если спросят. И если кто-то… если кто-то из них попробует тебя коснуться — не кричи. Не беги. Просто улыбнись и скажи, что хозяйка зовёт тебя за свежим вином. А потом найди меня. Быстро. Она провела ладонью по моим волосам — быстро, почти виновато, будто хотела забрать этот жест обратно. — Я провожу тебя на кухню. Возьмёшь поднос. И постарайся сделать так, чтобы они заметили тебя не сразу. Слиться с фоном? — она горько усмехнулась. — С таким-то личиком? Не надейся. Элиза взяла меня за руку и повела по коридору. Ладонь у неё была шершавой — не как у матери, не как у няньки. Как у человека, который много мыл, много стирал, много держался за то, что пытались отнять. Я шла и думала об Илларионе. Мадлен разлучила нас в первую же ночь. «Где он? Что с ним?» Его увели куда-то в другое крыло — туда, где, как шептались девушки, мужчин «готовили» для работы. И не только для работы. Я никогда не называла его братом вслух. Но внутри — всегда. Он пришёл в мою жизнь тихо, как чужая тень, которую сначала не замечаешь. А потом не можешь представить, как без неё дышать. Он был до боли похож на отца. Те же тёмные волнистые волосы. Та же линия скул. Та же упрямая складка между бровями, когда он злится. Помню, как мама, видя его, вспыхивала. Помню её злой, прожигающий взгляд. Мама… мама была как солнце. Стоило посмотреть на её лицо — голубые глаза, золотистые волосы, — и всё вокруг освещалось. Она была романтичной душой, любила отца, растворялась в нём. Но бесконечные выкидыши, срывы, невозможность подарить отцу наследника… измены мужа — всё это сломало её. Я стала живым доказательством её никчёмности. Я не дура. Я догадывалась. Но вслух не говорила никому. Даже ему. Потому что правда не сделала бы его счастливее. Не вернула бы ему отца, который проходил мимо, не поднимая глаз. Не дала бы ему имени, которого он заслуживал. Он остался в конюшне. Работал с рассвета до ночи. Таскал вёдра, чистил стойла. Пахло от него лошадьми и сеном. А я смотрела на него из окна своей комнаты и думала: «Почему мы не можем поменяться местами?» Он был красивым. Не той холёной красотой, что у господ, а другой — живой, тёплой, чуть диковатой. Тёмные волнистые волосы вечно падали на лоб, руки в мозолях. Но лицо… лицо заставляло девушек на кухне шептаться и краснеть. А теперь он здесь. В этом месте. Где девушки обслуживают ртом, не поднимая глаз. Где мужчины берут их сзади, глядя в стену. «Что они делают с ним там?» Мысль ударила под дых. Я чуть не споткнулась. — Не думай о нём сейчас, — вдруг сказала Элиза, не оборачиваясь. — Иначе сорвёшься. А если сорвёшься — ему будет только хуже. — Я знаю, — прошептала я. Но думать не перестала. Это единственное, что заставляло меня чувствовать себя живой.

~~~

Мы вошли. Сначала был звук. Тяжёлый, масляный, как жир на сковородке. Смех — не живой, а рваный, пьяный, с кашлем и хрипами. Звяканье посуды, плеск вина, шлёпанье влажных губ — и не только от питья. Потом запах. Густой, сладковатый, приторный — дешёвые духи, которые пытались перебить пот, табак, пролитое вино и что-то ещё. Что-то телесное, кислое, солоноватое, от чего подкатывала тошнота к горлу. Свет жёлтый, маслянистый, липкий. Он не освещал — он облизывал. Каждое лицо, каждую руку, каждое обнажённое плечо, каждый влажный след. Салон был просторным, но казался тесным из-за тяжёлых портьер на стенах. Диваны из потёртого бархата, столы со следами свечей, пустые бутылки, пепельницы, переполненные окурками. И люди. Мужчины. Их было пятеро или шестеро — трудно сказать, потому что они сливались в одну массу мяса, жира, лысин и жадных глаз. Одеты были богато, но неряшливо: расстёгнутые воротники, сползшие подтяжки, мокрые от вина губы. Они сидели, развалясь на диванах, как короли на тронах, и смотрели. Смотрели так, будто покупали не час — а душу. А перед ними были девочки. Их было больше. Сидели на коленях, на полу, на подлокотниках. Некоторые улыбались — той улыбкой, которая не трогает глаз. Другие не улыбались вообще. Просто сидели с пустыми лицами, пока чужие руки блуждали по их бёдрам, талиям, шеям. Первая девочка которую я заметила, c рыжими волосами сидела на полу между ног лысого мужчины. Точнее — уже не сидела. Она стояла на коленях, низко опустив голову, а он держал её за затылок широкой влажной ладонью. Я не сразу поняла, что происходит. А потом он откинулся на спинку дивана, довольно прикрыл глаза, и я услышала этот звук. Влажный. Сдавленный. Ритмичный. Девочка не издавала ни звука. Только иногда сглатывала — слишком громко в тишине между его вздохами. Её платье было задрано до талии, но ей было не до того. Она просто работала. Как вещь, у которой нет лица, нет имени, нет рта — только функция. Я смотрела в пол и пыталась не слышать. В то же время другая стояла на четвереньках на краю того же дивана. Лицом в подушку. Её юбка была задрана на спину, оголяя бледные ноги и тонкие трусы, которые уже сползли на одно бедро. Мужчина за её спиной — в жилете, с красным лицом и мокрыми от пота висками — тяжело дышал, придерживая её за бёдра. Он не торопился. Он наслаждался. — Хорошая, — хрипел он. — Покорная. Она не отвечала. Просто сжимала подушку пальцами — так сильно, что побелели костяшки. Каждый толчок заставлял её тело дёргаться вперёд. Волосы рассыпались по спине. Глаза были открыты, но пусты. Как у куклы. — О, — раздался вдруг голос. Протяжный, масляный. — А это что за птичка? Лысый открыл глаза. Вытер рот тыльной стороной ладони. Девочка между его ног замерла, не поднимая головы. Она ждала, когда он закончит. Или, когда заметит её снова. Я замерла. — Новенькая, господа, — сказала она спокойно, с той улыбкой, которая не трогала глаз. — Только с кухни. Не обращайте внимания. Но они уже обратили. Лысый посмотрел на меня — медленно, с ног до головы, задерживаясь там, где платье было слишком коротким. Мужчина в жилете тоже отвлёкся от девочки на диване. Она воспользовалась секундой передышки, чтобы перевести дыхание. Тихо. Едва слышно. — Хороша, — сказал лысый, облизывая губы. — Сколько? — Она сегодня не работает, — Элиза не дрогнула. — Только посуда. — Жалко, — протянул лысый. Он отпустил затылок девочки. Она отодвинулась на шаг, вытерла рот — быстро, привычно — и уставилась в пол. Её щёки были мокрыми. Не то от слёз. Не то ещё от чего-то. Я опустила глаза в пол. И заставила себя идти. К столу. К бутылкам. К подносу. Кувшин с вином оказался тяжелее, чем я ожидала. Руки дрожали, но я сцепила пальцы так, чтобы не звенела посуда. Элиза бросила на меня быстрый взгляд — предупреждающий — и отошла к другому концу зала, оставляя меня одну. «Не смотри на них. Не смотри в глаза. Будь мышкой». Я выдохнула и сделала первый шаг. За дальним столом, там, где портьеры были особенно густыми, сидели трое. Их не нужно было искать. Они сами притягивали взгляд — как пауки в центре паутины. Первый занимал целый угол дивана. Тучный, краснолицый, с блестящей лысиной, покрытой капельками пота. Одет дорого, но неряшливо: воротник расстёгнут, жилет натянут на животе так, что пуговицы вот-вот отскочат. Пальцы короткие, унизанные тяжёлыми перстнями, которые, казалось, врастали в отекшую плоть. Он пил много, жадно, чавкал, вытирая рот рукавом. От него за версту несло перегаром и дешёвым табаком. Но глаза — маленькие, свинячьи, масляные — смотрели цепко. Оценивали. Запоминали. Второй сидел напротив, поджавшись, как голодный пёс. Худощавый, жилистый, с желтоватым отливом кожи и острым кадыком, который ходил ходуном, когда он пил. Его лицо было изрезано мелкими морщинами — не от старости, от жестокости. Глаза маленькие, тёмные, глубоко посаженные, бегали по залу без остановки. Одет просто, без украшений, но ткань плотная, дорогая. На левой руке не хватало мизинца — культя была аккуратно зашита. Он не трогал девушек. Просто пил и смотрел. Третий сидел в стороне, в кресле с высокой спинкой, почти в тени. Молодой — лет двадцати пяти, не больше. Гладко выбритое лицо, холодные серые глаза, безупречный костюм из чёрной ткани без единой складки. Тёмные волосы зализаны назад, серебряные запонки на манжетах, на пальце — тонкое кольцо без камня. Он не пил вино. Перед ним стоял маленький стакан с тёмной жидкостью, которую никто не наливал, кроме самой Мадлен. Он не улыбался. Не хмурился. Просто сидел и наблюдал — как сытый хищник, которому не нужно никуда спешить. Никто не знал, кто он на самом деле. Но даже первые двое говорили с ним осторожно, почти вполголоса. — Хорош у неё товар в этот раз, — протянул лысый — Хольт, как окликнула его одна из девушек, вовремя не спрятавшая лица. Он запустил пальцы в волосы рыжей, которая снова подползла к нему на колени. — Не то что в прошлый месяц. — В прошлый месяц ты сам был пьян в стельку и не отличил бы девицу от козла, — хмыкнул жилистый, которого звали Горан. Хольт хрипло засмеялся, обнажая жёлтые зубы. — Может, и так. Но зато ты в прошлый месяц проиграл мне три сотни. И до сих пор не отдал. — Отдам, — Горан не дрогнул. — Когда придут телята с боен. — А придут ли? — Хольт сощурился. — Слухи ходят, что твои бойни накрывают. Верхние недовольны запахом. — Верхние всегда недовольны, — Горан отпил вино, не торопясь. — Пока жрут моё мясо — молчат. Третий — тот, в кресле, — чуть повернул голову и посмотрел на Горана. Без улыбки. Без угрозы. Просто долгим, холодным взглядом. — Горан, — тихо сказал он. — Не при ней. Горан замолчал. На секунду его лицо дёрнулось, но он быстро взял себя в руки, кивнул и уставился в свой стакан. — Вейн прав, — пробормотал Хольт, понижая голос. — Эта сука везде имеет уши. Третий даже не шевельнулся, когда назвали его имя. Только поднёс стакан к губам — медленно, аккуратно, будто дегустировал не напиток, а само ожидание. — Кстати, — Хольт снова подался вперёд, — слышал, казначей из Верхнего города засветился у неё на прошлой неделе. — Слышал, — отозвался Горан. — Платил мешком серебра, — Хольт усмехнулся. — Интересно, за что. Вейн поставил стакан на стол. Звук получился тихим, но оба замолчали, как по команде. — Хватит, — сказал он ровно. — Здесь не рынок сплетен. Хольт обиженно замолк, но ухмылка с его лица не исчезла. Только стала шире. Я обходила столы. Вино в кувшине казалось чёрным в жёлтом свете ламп. Я подливала тем, чьи бокалы были пусты, убирала грязную посуду, вытирала пролитое. Старалась не смотреть. Не задерживаться. Не дышать слишком глубоко. Мимо рыжей, которая снова взяла в рот то, что ей сунули. Мимо девочки на четвереньках — её уже сменили. Теперь на диване лежала другая, и мужчина в жилете сидел сверху, тяжело дыша ей в затылок. Мимо девушки, которая стояла у стены, а чья-то рука была засунута ей под юбку. Она улыбалась. Губы улыбались. Глаза — нет. Я сжимала кувшин так, что костяшки побелели. «Не смотри. Не смотри. Не смотри». — Эй. Голос был масляным, тягучим, как патока. Хольт. Он смотрел прямо на меня через весь стол. — Подойди. Я двинулась. Шаг. Второй. Ноги не слушались. — Налей, — он кивнул на свой пустой бокал. — И побыстрее. Я взяла кувшин обеими руками, чтобы не дрожали. Поднесла к бокалу. Налила. Вино полилось слишком быстро. Красная лужа расползлась по столу, капнула на бархат дивана. Несколько капель попало на брюки Хольта — прямо на ширинку. Тишина. Тяжёлая. Липкая. Как смола. Я подняла глаза. Его лицо было в двух ладонях от моего. Красное, мокрое, с расширенными зрачками. — Ты что, дрянь, не видишь, куда льёшь? — прошипел он. Он взял меня за запястье. Пальцы — горячие, влажные, унизанные кольцами — сжались так, что захрустели кости. — Пусти девочку, — сказал Вейн тихо. — Не при гостях. Он не пошевелился. Только чуть повернул голову. Серые глаза смотрели на Хольта спокойно, без тени эмоций. Хольт замер. Его лицо дёрнулось — смесь злобы и нежелания спорить. Но он разжал пальцы. Я отшатнулась. Кувшин выпал. Вино разлилось окончательно — по столу, по дивану, по полу. — Мадлен! — позвал Хольт, не повышая голоса, но так, что его услышали все. Из-за портьеры выступила Госпожа. Бесшумно. Как тень. — Ваше вино, господа, — сказала она, глядя на лужу на столе. — Я пришлю свежее. — Это не вино меня волнует, — Хольт сжал жирные кулаки. — Эта твоя мышь облила меня. Ты знаешь, сколько стоят эти брюки? — Знаю, — ответила Мадлен, не моргнув глазом. Она медленно повернулась ко мне. Подошла. Её лицо оказалось так близко, что я видела каждую тонкую морщинку вокруг губ. — Серана, — произнесла она тихо. Так тихо, что только я могла слышать. — Ты испортила вечер важных гостей. И привлекла к себе внимание. Которое, между прочим, я планировала продать дороже. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но она подняла палец — и слова застряли в горле. — Молчать. Она выпрямилась и окинула взглядом троих мужчин. — Господа, девочка сегодня в первый раз. Я сама займусь её воспитанием. — И как же? — спросил Вейн. Его голос был ровным, почти скучающим. Но он смотрел на меня. Впервые за весь вечер — прямо, долго, изучающе. Мадлен улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз. — Покажу ей, что случается с теми, кто портит мои вечера. Ласточка! Элиза уже стояла рядом, напряжённая, бледная. — Отведи её в подсобку. И пусть Рен зайдёт. Сейчас же. Элиза схватила меня за руку — крепко, до боли — и потащила к выходу из зала. Я не оборачивалась. Но спиной чувствовала взгляды. Особенно один. Холодный. Серый. Вейна.