Глава.6

VI

«Небо не спасает. Оно просто становится выше, и от этого падать больнее.»

— Анна Ахматова

~~~

Раннее утро встретило меня каменным коридором и недовольным лицом солдата, чьё безмятежное дежурство я нарушила криками. Он шёл впереди, иногда зевая, потирая шею. Сапоги глухо стучали по плитам. — Куда ведёшь? — К Главкому, — буркнул он, не оборачиваясь. — Велено доставить с утра пораньше. Ещё вопросы? — Нет. Лестница оказалась винтовой, каменной, с вытертыми ступенями. Узкий пролёт уходил вверх, теряясь в полумраке. Кое-где на стенах мерцали масляные лампы — их света едва хватало, чтобы не споткнуться. Я ступила на первую ступеньку босой ногой — камень обжёг холодом. Вверх. На поверхность. Я не знала, сколько уровней отделяло меня от неба. Но чувствовала: с каждым шагом воздух меняется. Становится чище, легче, холоднее. Из него исчезает тот привычный привкус сырости и плесени, которым я дышала десять лет. Ноги немели от холода, но я не останавливалась. Солдат пыхтел где-то надо мной, его тень прыгала по стенам. А я смотрела вверх, туда, где серел проём — сначала крошечный, потом всё больше и больше. Мы вышли через главную дверь изолятора. И я остановилась. Рядовой сделал несколько шагов вперёд, обернулся и тоже замер, глядя на меня с немым вопросом. Но мне было не до него. Я стояла на нижней ступеньке каменного крыльца — босиком, в чужой одежде, с больным плечом — и не могла сделать ни шагу. Прямо передо мной, за низкой каменной оградой, начиналась трава. Настоящая трава. Не мох, не грязь, не раздавленные крысами отбросы. Зелёная, живая, с капельками росы, которые блестели в сером утреннем свете. Она росла неровно — где-то выше, где-то ниже, — но она была живой. Я не видела такой травы десять лет. В Подземном городе зелень — это плесень на стенах и редкие водоросли в сточных канавах. А здесь… Здесь она пахла. Сырой землёй и утренней свежестью. Я медленно, очень медленно опустила взгляд на свои ступни. Пальцы ног побелели от холода, но всё равно казались чужими — слишком бледными, слишком чистыми для той грязи, в которой я жила. Сделай шаг, Рейн. И я шагнула. Трава обожгла холодом. Ступни утонули в мягкой, податливой земле, и я почувствовала каждую травинку, каждый камешек, каждую неровность. В Подземном городе я ходила босиком по камню тысячу раз — но там всё было мёртвым. Здесь же, земля была тёплой. Даже сквозь утренний холод она сохраняла какое-то своё, глубинное тепло, которое поднималось снизу, касалось кожи и заставляло сердце биться чаще. Ветер ударил в лицо — резко, неожиданно. Я невольно прикрыла глаза, а когда открыла их снова, то увидела, что вокруг… нет стен. Никаких стен. Только серое, низкое небо, тяжёлое, влажное, почти осязаемое. Облака плыли медленно — тягуче, лениво, — и я смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Небо. Настоящее небо. Без каменного потолка, без давящей тьмы, без запаха сырости и плесени, который годами въелся в лёгкие. Бескрайнее, огромное — такое, что у меня закружилась голова. Я пошатнулась, но не упала. Просто стояла, задрав лицо вверх, и пыталась привыкнуть к этой пустоте над головой. — Эй, — голос рядового донёсся будто из другого мира. — Ты как? Я не ответила. Не могла. Моё тело, привыкшее к тесноте Подземного города, не знало, как вести себя на открытом месте. Руки сами потянулись в стороны — искать стены, за которую можно ухватиться. Но стены не было. Только пустота. И небо. Ветер трепал мои светлые волосы, которые взмокли от лихорадки. Капли утренней росы падали на лицо, смешиваясь со слезами. Я плачу. Я стояла посреди пустого двора, босиком на холодной траве, и плакала. Не от боли. Не от страха. От какого-то огромного, невыносимого чувства, которое разрывало грудь изнутри. Оно не имело названия — смесь тоски, восторга, горечи и невозможности поверить. — Десять лет. Голос сорвался, прозвучал чужим, хриплым. — Десять лет я не видела неба. Правое плечо отозвалось тупой пульсацией — наверное, резкий порыв ветра, наверное, я слишком сильно дёрнулась. Но я не обратила внимания. Воздух был совсем другим. Холодным, чистым, без примеси дыма и гнилой воды. Он заполнял лёгкие, кружил голову, и я вдруг поняла, что никогда больше не смогу дышать тем, что осталось внизу. Никогда не смогу вернуться назад — как тот, кто однажды попробовал настоящий хлеб, уже не захочет жевать камни. Как тот, кто узнал, что такое свет, не сможет жить в вечной тьме. Один раз пробуешь — и уже не знаешь, как жить без этого. Так и я не смогу жить после увиденного. Забытые чувства из детства, которые я считала похороненными навсегда, снова заиграли красками. Свет, ветер, небо, трава — всё это было когда-то моим. А потом десять лет — только камень, холод и запах смерти. И вот теперь… как жить дальше, зная, что такое есть? Я стояла, и ветер обдувал мокрые щёки, и мне было всё равно, кто смотрит. Потому что в этот момент я не была ни «Серебряной тенью», ни воровкой, ни пленницей. Я была просто Рейн — девочкой, которая потеряла небо и вдруг нашла его снова. — Идём, — рядовой легонько коснулся моего локтя. — Нельзя тут стоять. Нас ждут. Я кивнула — не ему, а скорее себе. Вытерла лицо рукавом чужой рубашки. Сделала последний глубокий вдох — холодный, чистый, обжигающий лёгкие — и пошла за ним к высоким дверям штаба. Но прежде чем шагнуть в каменный коридор, я обернулась. Ещё раз посмотрела на серое небо, на мокрую траву, на деревья, которые качались на ветру. Запоминала. Навсегда. И шагнула в темноту.

~~~

Пока меня вели до кабинета Эрвина, я набрасывала в уме план местности штаба. Офицерские кабинеты располагались на втором этаже. Здание имело три этажа: первый, судя по всему, не был жилым — там пахло кожей, деревом и, кажется, конюшней. Видимо, хозяйственные помещения. Значит, на третьем — спальни офицеров. Но это только предположения, визуально оценённые мимоходом, за десять минут пути. Мы подошли к двери, на которой висела табличка с именем и званием хозяина. Солдат постучал, через секунду послышалось разрешение войти. — Сэр, ваш приказ — привести заключённую. — Вольно, можешь идти. Кабинет не был сильно большим, но и маленьким его не назвать. Первое, за что зацепился взгляд, — книги. Их было много. Книжный шкаф занимал всю стену от пола до потолка. Массивный, из тёмного дерева, с резными наличниками. Корешки — кожаные, тканевые, некоторые с золотым тиснением. Пахло здесь старыми страницами, воском и чем-то ещё — может быть, дорогим табаком. Я подошла ближе, вчитываясь в названия: «Стратегия и тактика», «История Стэнского королевства», «Анатомия титанов», «Записки полевого командира», «Поэзия Старого мира»… Стоп. Поэзия? Эрвин Смит, главнокомандующий Разведкорпуса, читает стихи? Я чуть заметно усмехнулась. Это не вязалось с образом человека, который спокойно, как шахматист, разыгрывал партию, где фигурами были живые люди. Но, с другой стороны, кто сказал, что стратег не может любить стихи? Возможно, именно в них он находил ту самую гибкость ума, которой мне сейчас недоставало. — Роза, присаживайся, — раздался его спокойный голос. Я не торопилась. Ещё раз скользнула взглядом по корешкам, потом медленно обернулась. Эрвин сидел за столом — руки сложены перед собой, взгляд цепкий, но без враждебности. Мягкая полуулыбка, которая ничего не значит. Или значит всё. — Любите книжки читать, главнокомандующий? — спросила я с нотками иронии, усаживаясь на край стула. Стул оказался жёстким, с высокой спинкой, — специально, чтобы подчинённые не расслаблялись. — Да, когда есть время, — ответил он, не меняя выражения лица. — А ты? — В детстве читала много. Засиживалась в библиотеке. Теперь времени нет — всё больше чужие тайны ворую, а не по полкам их раскладываю. — В библиотеке? В Подземном... Дверь распахнулась без стука. Леви. Тот самый брюзга. С лицом, которое, кажется, никогда не знало улыбки. Он переступил порог, и я сразу почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. Так бывает, когда в помещение заходит что-то очень опасное и очень недовольное жизнью. — Входит в традицию вызывать меня в такую рань, когда дело касается этой девчонки, — бросил он, даже не поздоровавшись. Я выдавила самую ехидную улыбку, на которую была способна спросонья. — И вам доброго утра, — пропела я. — Наш суровый незнакомец сегодня особенно любезен. — Прикуси язык. Его взгляд прошёлся по мне с головы до ног — оценивающе, как у мясника, который выбирает вырезку. И замер на моих босых ступнях. — Кх… кхм, — кашлянул Эрвин, возвращая внимание себе. — Раз все в сборе, прошу присаживайтесь. Леви не сел. Прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. Я же устроилась поудобнее — насколько это возможно на этом орудии пытки под названием «стул». Эрвин положил ладони на стол и посмотрел на меня в упор. — Роза, ты согласилась вступить в Разведкорпус и выполнять особые поручения. Ты получишь поддельные документы и новую личность. Вопросов больше нет? — Нет, — соврала я. — Пока. — Тогда следующее. Ты будешь распределена под командование капитана Леви. И будешь работать в его отряде. Я замерла. Повернула голову к Леви — тот смотрел на меня с таким видом, будто я уже нарушила все мыслимые приказы, ещё не получив ни одного. — Капитана? — переспросила я, делая акцент на звании. — То есть у этого… хмурого гражданина есть не только имя, но и должность? А я-то думала, он просто штатный брюзга. Леви дёрнул уголком рта — то ли усмехнулся, то ли мысленно меня придушил. Скорее второе. — Капитан Леви, — повторила я, пробуя на вкус. — Звучит почти угрожающе. Вы всех новобранцев так встречаете? Или только тех, кого лично поймали в переулке с арбалетной стрелой в плече? — Только тех, кто умеет открывать рот в неподходящее время, — процедил Леви. — Леви, — осадил его Эрвин, но без раздражения, скорее привычно. — Роза, это не обсуждается. Я перевела взгляд на главнокомандующего. Шахматная улыбка на месте, руки спокойны. Он уже всё решил. Я — пешка, которую передвинули на нужную клетку. И даже если эта пешка умеет говорить колкости, от клетки её это не освободит. Мистер недовольное лицо выпрямился, оттолкнувшись от косяка. — У меня нет времени возиться с ней. Она даже обуви не надела, а вы хотите, чтобы я учил её строевому шагу? — Ой, господину капитану не по нраву моя компания, — я повернулась к Эрвину, изображая оскорблённую невинность. — Главнокомандующий, неужели нет другого варианта? Может, есть более покладистый командир? Например, тот, кто не смотрит на людей так, будто они мешают ему завтракать? Леви сверлил меня взглядом, от которого, казалось, можно было загореться. Я выдержала — на этот раз. Плечо ныло, но я не отвела глаз. — Леви, — спокойно произнёс Эрвин, поднимаясь из-за стола. — Я могу доверить это только тебе. Повисла тишина. Тяжёлая, как осеннее небо за окном. Леви молчал — только кулаки сжимались и разжимались. Я переводила взгляд с одного на другого и понимала: спорить бесполезно. Эрвин не тот человек, который меняет решения под давлением. А Леви… Леви просто выполняет приказы. Даже если они ему не нравятся. — Вопрос закрыт, — добавил Эрвин, возвращаясь на место. — Роза, после разговора получишь обмундирование и оружие у интенданта. Леви, познакомь её с распорядком и отрядом. Свободны. Я поднялась, не прощаясь. Направилась к двери, чувствуя спиной тяжёлый взгляд Леви. Он пропустил меня вперёд — едва заметно кивнул, и сам вышел следом, плотно притворив дверь. Но стоило мне переступить порог кабинета, как Леви схватил меня за шиворот, рывком притянул к себе — и я чуть не вскрикнула: правое плечо отозвалось тупой, разрывающей пульсацией. — Ни вздумай устраивать мне проблемы, — процедил он сквозь зубы. Голос тихий, но в нём звенела сталь. — Забудь о вольной жизни. Тут я главный, и моё слово — закон. А приказы не обсуждаются. Поняла? — Любишь быть главным? — через силу ухмыльнулась я, хотя в глазах потемнело от боли. — В постели ты тоже такой… командный? Он не разжал хватку. Только чуть склонил голову, разглядывая меня, как кошка — забавную, но надоевшую мышь, с которой можно поиграть перед тем, как выпустить когти. — Шутишь? — голос низкий, почти ласковый, отчего мурашки шли по коже. — С твоим-то плечом? Ты даже руки поднять не сможешь, чтобы себя защитить. Не то что… ублажать. Он резко отпустил меня, и я, потеряв равновесие, привалилась спиной к стене. Камень холодил лопатки через тонкую ткань рубашки. — Так что лечись, — добавил он, уже отворачиваясь. — Тренировка по расписанию. Рана не причина отлынивать. Будешь смотреть за тренировкой. Я ускорила шаг, идя следом за брюзгой. Плечо ныло при каждом движении, но я старалась не отставать. Идти за ним, смотреть в его спину — широкая, напряжённая, каждая мышца перекатывается под формой. Он двигался как хищник — бесшумно, экономно, без лишних жестов. — Расписание? — бросила я ему в спину. — Тебе напомнить, я не в курсе твоего расписания. Леви остановился. Я не успела затормозить — врезалась носом прямо в его спину. Нос против лопаток — удовольствие ниже среднего. Из глаз брызнули слёзы, и я, чертыхнувшись, схватилась за него здоровой рукой, а левой вцепилась в рукав его форменной куртки, чтобы не упасть. — Твою мать… — простонала сквозь зубы, чувствуя, как горячая волна разливается по лицу. — Ты что, железный? Он даже не обернулся. Только рука, за которую я вцепилась, отдёрнулась — он стряхнул мои пальцы, как надоедливую муху. — Руки убрала, — холодно бросил он. — И нос пожалей, пока не сломала. — Сам бы пожалел, — огрызнулась я, зажимая переносицу. Голос прозвучал гнусаво, что добавляло унижения. — Это ты виноват. Нельзя так резко тормозить. — А ты — смотреть, куда прёшься, — парировал он и двинулся дальше. — Будешь знать расписание, потому что я скажу. Один раз. Запомнишь — хорошо. Не запомнишь — выучу. Метод у меня простой. — Как с собакой? — фыркнула я, стараясь не отставать. Ноги босые скользили по каменному полу, приходилось смотреть под ноги, чтобы не налететь на что-нибудь ещё. — Как с солдатом. Разницы нет. Я не стала спорить — нос болел, плечо ныло, а впереди был ещё целый день с этим тираном. И если он с самого начала такой… что же будет дальше? Мы шли по коридорам, направления которых мне были незнакомы. Желания действовать на нервы брюзге лишний раз не было, поэтому шагали молча. За узкими окнами, прорубленными в толще каменных стен, виднелось тренировочное поле. Несмотря на осень, день радовал ясной погодой — низкое солнце ещё пыталось греть, пробиваясь сквозь редкие облака. Но холод уже наступал, раскидывая свои владения: ветер гнал по земле сухие листья, а на лужах по утрам замерзала тонкая корочка льда. Солнце уже не могло согреть по-настоящему, только слепило глаза и отбрасывало длинные, чёрные тени от столбов и заборов. Мы спустились по лестнице вниз, прошли через крытый переход и зашли в другое здание — наверное, казармы. Длинный коридор с многочисленными одинаковыми дверями по обеим сторонам, масляные лампы на стенах коптят, воздух пахнет деревом, воском и чем-то ещё — потом и кожей, как в конюшне. Леви шёл впереди, не оборачиваясь. Я старалась не отставать, но правая рука всё ещё болела при каждом шаге — отдавалось в плечо, в шею, в затылок. — Слушай сюда, — бросил он через плечо. Голос ровный, будничный, будто он читал не расписание для новобранца, а список покупок на рынке. — Расписание запоминай сразу. Повторять не буду. — Слушаю, — буркнула я, хотя внутри всё кипело. Привыкла, что мне никто не указывает, а теперь — добро пожаловать в армию, Рейн. — Подъём в шесть. Умыться, одеться. В шесть пятнадцать — построение. Зарядка: бег, разминка, упражнения на пресс и спину. Без фанатизма, с твоим плечом, но и без поблажек. Семь тридцать — завтрак. Затем — лекции. Тактика, уставы, устройство УПМ, картография. До одиннадцати. Я мысленно запоминала, повторяя про себя каждый пункт. Шесть — подъём. Шесть пятнадцать — построение. Зарядка. Завтрак. Лекции. — После — УПМ. Тренировка на столбах, потом на движущихся платформах. Учишься управлять крюками, менять высоту, гасить скорость. Обед в час. — А кони? — спросила я. — Кони — с двух до трёх. Верховая езда, отработка рубки с седла. С непривычки будет больно, привыкнешь. Потом — фехтование. Мечи, ножи, рукопашный бой. С твоими навыками, надеюсь, не опозоришься. — Лестно. — Потом — уход за оружием и конями. Ужин в семь. Личное время до девяти. В девять — поверка. Отбой в десять. Он остановился и обернулся. Взгляд — тяжёлый, испытующий. — Всё запомнила? — А повторить можно? — съязвила я. — Нельзя, — отрезал он и двинулся дальше. Мы прошли мимо бесконечных одинаковых дверей, пока Леви не остановился у одной из них. Коротко постучал — два удара, сухих, как выстрел. Дверь открылась, и на пороге показалась девушка. Хрупкого телосложения, на вид моя ровесница — может, на год-два младше. Рыжевато-русые волосы, забранные в небрежный хвост, веснушки на переносице, глаза — тёплые, карие. Увидев капитана, она мгновенно выпрямилась, щёлкнула каблуками и отдала честь. Движения чёткие, отточенные — видно, что служит не первый год. — Петра, — коротко бросил Леви. — Это новый член отряда. Введи в курс дела. — Есть, капитан! — звонко ответила Петра, опуская руку. — Ввести в курс дела. Она перевела взгляд на меня — любопытный, оценивающий, но без враждебности. Даже с каким-то теплом, от которого мне стало не по себе. Слишком много тепла для того, кто знает, что я — воровка и преступница. — Розалия, можно Роза, — представилась я, не дожидаясь, пока Леви это сделает за меня. Сказала — и снова почувствовала, как имя матери обжигает губы. Святая Мария, когда я перестану вздрагивать от этого имени? — Петра Рал, — она кивнула, и в уголках её губ мелькнула лёгкая улыбка. — Проходи, покажу твоё спальное место. Я шагнула через порог, стараясь не задеть правым плечом дверной косяк. Леви остался в коридоре — на секунду я поймала его взгляд, холодный и изучающий, а потом дверь закрылась, отрезая его от нас. Внутри оказалось тесновато, но чисто. И — как ни странно — почти уютно. Не от роскоши, нет. Просто видно, что Петра успела обжиться. Вдоль стены стояла двухъярусная кровать — железная, крашенная тёмно-зелёной краской, которая кое-где облупилась, обнажая ржавчину. На верхнем ярусе — аккуратно заправленная серая простыня и сложенное одеяло, ровными углами, как в армии. Внизу — подушка в синей наволочке и стопка книг на краю матраса. Напротив двери — узкое окно с толстыми, мутными стёклами. Сквозь них пробивался тусклый серый свет, падая на подоконник, где в глиняном горшке стоял небольшой куст — то ли герань, то ли ещё какое-то живучее растение, которое не требует много солнца. Единственное цветное пятно в этой серости казённых стен.У стены притулился узкий шкаф — створки приоткрыты, внутри виднелись какие-то тряпки и плащ на плечиках. Рядом — простой письменный стол, заваленный бумагами, парой карандашей и масляной лампой с закопчённым стеклом. Над столом — полка с книгами. Корешки потрёпаны, некоторые перевязаны бечёвкой. — Скромно, — сказала я, оглядываясь. Внутри шевельнулось что-то похожее на зависть — у них есть своё место. Настоящее место. С кроватью, окном, растением на подоконнике. У меня никогда не было такого. Даже в детстве. — Но главное — чисто. — У нас за чистотой строго, — Петра улыбнулась шире. — Капитан сам проверяет. Если увидит пыль — заставит драить всё до блеска. Даже в тех местах, куда никто не заглядывает. Брюзга-чистюля. Ещё и это. Я мысленно закатила глаза. Конечно. Этому тирану явно мало гонять солдат на тренировках — ему ещё и пыль в глаза бросается. Петра подошла к кровати, хлопнула ладонью по матрасу верхнего яруса. — Твоё — на втором этаже. Вещи поможешь сложить в шкаф, место я освобожу. Она уже потянулась к створкам, но я остановила её: — Хорошо. Только у меня ничего нет, кроме того, что надето сейчас на мне. Я показала на льняную рубашку и казённые штаны, в которые меня облачили в изоляторе. Петра моргнула, бросила быстрый взгляд на моё перевязанное плечо — бинт выглядывал из-под ворота, пропитанный чем-то жёлто-бурым. — А… да, логично. — Она отвела глаза, и в её голосе послышалось смущение. — Где можно помыться? — спросила я, меняя тему. — А то воняю как помойка. — О, конечно! — Петра оживилась, замахала руками. — Я тебе покажу. И одолжу свои вещи, пока ты не обживёшься. Она уже открыла шкаф и начала рыться на полках, вытаскивая сложенные стопки одежды. — У меня есть пара лишних рубашек и штаны. Ты, конечно, выше меня, но на первый раз сойдёт. — Она обернулась, подняв бровь. — Или ты предпочитаешь платья? — Нет, — ответила резче, чем планировала. — Платья — это не ко мне. — Я так и поняла, — Петра ничуть не обиделась. Достала аккуратно сложенную рубашку мышиного цвета и тёмные брюки. — Держи. Не бог весть что, но чистое. Я взяла вещи левой рукой, переложила на здоровое плечо. Ткань пахла так же, как Петра — травами и чем-то ещё, неуловимым. Может, мылом. — Ага. А чего ты такая добрая? Она замерла на секунду, потом опустилась на нижнюю койку, жестом приглашая меня сесть рядом. Я не села. Прислонилась здоровым боком к стене, скрестив руки на груди — насколько это позволяло больное плечо. — Не пойми меня неправильно, — добавила я. — Я просто привыкла. В Подземном городе каждый смотрит только за собой. Решила не таиться и сразу обозначить, кто я и откуда. Наверняка моё резкое появление в рядах солдатиков и так дало понять, что я не рядовой, прибывший из нового выпуска. Петра вздохнула, теребя край простыни. Жест беспокойный, почти нервный — будто она сама не знала, как много можно мне говорить. — Я просто рада, что буду теперь не одна девчонка в отряде, — сказала она тише. — Четверо мужиков, знаешь ли… они хорошие, но иногда хочется просто поговорить. Без грязных шуток и без этого… «слабаки» через каждое слово. — Она подняла взгляд, и в её глазах блеснул какой-то почти детский задор. — И тебе идёт твой натуральный цвет волос, кстати. Мне нравится. Светлый, редкий. У нас в корпусе таких почти нет. Я невольно коснулась своих спутанных прядей, которые уже начали выбиваться из наспех собранной косы. Последний раз кто-то говорил мне комплименты… я даже не помнила, когда. В Подземном городе женщины не говорят друг другу таких слов. Там вообще редко говорят что-то, за что не нужно платить. — Спасибо, — буркнула я, отводя взгляд к окну. Серый свет, голые ветки за стеклом. — Всего четверо? Мне всегда казалось, что в роте много людей. Петра встала, отряхнула брюки — машинально, привычным жестом. — Да, мы же не представились нормально. Я Петра Рал. Состою в элитном отряде специального назначения капитана Леви. Нас всего четверо. Ну, теперь пятеро — с тобой. — Она усмехнулась, и в её улыбке мелькнуло что-то почти озорное. — Позже познакомишься с остальными. Если капитан не прибьёт тебя раньше на тренировках. — Утешила, — сказала я без всякого выражения. Но внутри шевельнулось странное чувство. Пятеро. Маленький отряд. Элитный, специального назначения. Значит, они не просто солдаты — они лучшие. И Леви, этот хмурый тип с глазами цвета грозового неба, командует лучшими. — Значит, это вы получили задание поймать «Серебряную тень»? — спросила почти безразлично, но внутри всё сжалось. Пальцы левой руки невольно вцепились в край рубашки. Петра кивнула, не скрывая. — Да. Мы работали по наводке. Эрвин сказал — взять живую, не калечить. — Она посмотрела на моё забинтованное плечо и виновато поморщилась. — Честно, мы не планировали, что тебя ещё и бандиты подстрелят. Это было… неприятным сюрпризом. — Ясно, — я отвернулась к окну, чтобы она не видела моего лица. За стеклом ветер гнал по земле сухие листья, и где-то далеко кричала птица. — Неприятный сюрприз. Хорошее определение для арбалетной стрелы в плече. — Роза… — Петра сделала шаг ко мне, но я подняла руку — левую, здоровую — останавливая её. — Всё нормально, — сказала я. — Не извиняйся. Ты не стреляла. И вообще… вытащили меня в итоге вы, а не бандиты. Так что спасибо. Петра замялась, потом кивнула. — Ну что? — она хлопнула в ладоши, разряжая обстановку. — Идём, проведу в душевые. У нас баня по расписанию, но для раненых исключение — можно в любое время. Пошли, пока вода горячая. Она направилась к двери, я — следом, стараясь не отставать. Босые ноги скользили по холодному каменному полу, но я уже почти привыкла. Почти. — Где можно взять чистые бинты? — спросила я, придерживая левой рукой повязку, которая уже начинала сползать. Края промокли — то ли кровь, то ли сукровица. — Я принесу, — отозвалась Петра через плечо. — Иди прямо по коридору, потом через переход и налево, там раздевалки и баня. — Она обернулась, проверяя, поняла ли я. — Найдёшь дорогу обратно до комнаты? Мне нужно идти на построение. — Да. — Тогда иди, я догоню. Я кивнула и свернула в указанном направлении — в конец коридора, где тускло горела масляная лампа над дверью с выцветшей табличкой: «Баня». Внутри оказалось тесно, но продумано. Деревянное помещение с низким потолком, пахло сырым тёсаным деревом, берёзовыми вениками и разогретой глиной. В углу стояла грубая каменная печь — чёрная, потрескавшаяся от времени, но всё ещё горячая. От неё тянуло сухим жаром, и потолок над ней почернел от копоти. Рядом с печью — большая деревянная кадка с горячей водой, накрытая тяжёлой крышкой, и несколько меньших — с холодной. На скамьях вдоль стен — глиняные плошки с мылом и мочалками из высушенной травы. Никаких кранов, никаких труб, как в столичном округе. Значит, штаб располагается в пределах Стены Розы. Только вёдра, ковши и деревянные шайки. Я закрыла дверь на деревянный засов — не для того, чтобы запереться, а чтобы никто не ворвался случайно. Петра, конечно, предупредит, но привычка. В Подземном городе нельзя было мыться без оглядки — слишком много глаз, слишком много рук, которые могли потянуться к беззащитному телу. Раздеться левой рукой оказалось целым испытанием. Рубашка зацепилась за повязку, я чертыхнулась, потянула — плечо отозвалось острой, режущей вспышкой. Пришлось переждать, зажмурившись, стиснув зубы так, что заныли челюсти. А потом аккуратно, сантиметр за сантиметром, стянуть ткань через голову. Святая Мария, погрузиться в горячую воду. Скинуть с себя грязную одежду, пропитанную мазями и кровью. Пик блаженства. Я зачерпнула ковшом горячей воды из кадки, разбавила холодной из ведра, нащупала мыло — твёрдое, серое, пахнущее дёгтем и травами. Осторожно, стараясь не мочить повязку, облилась. Вода потекла по плечам, по спине, по груди, смывая въевшуюся грязь, сукровицу, запах изолятора и страха. Три дня. Три дня без нормального мытья. Я уже сама себя боялась. Опустилась на низкую скамью, прислонилась спиной к тёплой стене и закрыла глаза. Пар поднимался к потолку, оседал каплями на брёвнах, стекал по лицу. Где-то за стеной тихо гудела печь — монотонно, убаюкивающе. В этом было что-то почти забытое, домашнее. То, чего у меня никогда не было, но что я представляла, глядя на маму в её белом платье среди роз. Угораздило же меня. Влипла по самые уши. Нужно выбрать стратегию. Найти лазейку из всего этого дерьма. Эрвин не дурак. Выдвигать требования сейчас глупо. Он наверняка рассчитывает, что я стану играть роль хорошей девочки, делать вид, что приручилась. Придётся подыграть. Партия начата. Он сделал свой ход ладьёй — и зажал меня. Без плана, без денег, с больной рукой далеко я не продвинусь по задуманному маршруту. В Подземный город возвращаться нельзя — там меня будут ждать люди барона. В Разведкорпусе — чужая, преступница, за которой следят. Вэйн? Вэйн наверху, в своей крепости, и неизвестно, знает ли он уже, что я попала в лапы военным. Я открыла глаза. Пар рассеялся, и я увидела своё отражение в мутном зеркале на стене — маленьком, в тёмной деревянной раме, приколоченной к стене у окна. Единственное зеркало в этом помещении — видимо, для офицеров или для тех, кому положено следить за формой. На меня смотрела чужая. Бледное, осунувшееся лицо. Тени под глазами — такими глубокими, будто я не спала год. Светлые волосы, спутанные, тусклые, без парика и маскировки — просто мои, настоящие, но какие-то чужие. Незнакомые. А потом взгляд упал на плечо. Повязка промокла, но я не решилась её снимать — боялась, что рана откроется снова. Но края бинтов отошли, и я увидела достаточно. Входное отверстие находилось чуть ниже ключицы, с правой стороны. Кожа вокруг была багровой, почти чёрной — огромный синяк расползался в стороны, захватывая шею и грудь. Сама рана выглядела так, будто её зашивали на скорую руку: три неровных стежка, торчащие концы нитей, немного запёкшейся крови вокруг. Края были стянуты, но не плотно — при малейшем движении расходились, и из глубины сочилась сукровица. Доктор, который меня штопал, явно был полевым хирургом, а не ювелиром. Главное, что не загноилось. Я осторожно коснулась пальцами левой руки края синяка — кожа была горячей, напряжённой, пульсировала в такт сердцу. Боль отзывалась в шее, в затылке, в правой руке, которая висела как плеть. Стрела прошла навылет? Не помню. В темноте было не до того. Но древко торчало спереди — значит, вошла спереди, вышла… где-то сзади. Лопатка, наверное. Повезло, что не задела лёгкое. Я отвела взгляд. Отражение в мутном стекле казалось призраком — то ли я, то ли не я. В дверь тихо постучали. — Роза? — голос Петры. — Я бинты принесла. На скамейку у входа положила. У тебя есть время до тренировки на УПМ, она в одиннадцать. — Ладно, — ответила я, хотя внутри всё сжалось от мысли, что теперь у меня есть расписание, командир, соседка и капитан, который будет гонять меня по плацу. Шаги удалились. Я перевязала плечо — насколько позволяла левая рука и кривые стежки доктора. Получилось неаккуратно, но плотно. Натянула чистое бельё, рубашку мышиного цвета, штаны. Всё было мало, но чистым, и это было главным. Первый шаг сделан. Теперь — второй. Я толкнула дверь и шагнула в коридор. Пол под ногами был каменным, холодным, и я снова пожалела, что у меня нет обуви. Но это временно. Всё временно.

~~~

Одиннадцать часов. Утро поднялось выше, но солнце не греет — только слепит, отражаясь от мутных стёкол штаба. Тени короткие, резкие, обрезанные, как лезвием. Ветер есть, но сегодня он почти не мешает — не сбивает прицел, не треплет верёвки. Можно работать. Я проверил столбы перед тем, как выйти. Крепления на месте, крюки заточены, тросы смазаны. Порядок. Шаги за спиной. Четверо. Не оборачиваюсь — знаю по походке. Петра лёгкая, почти невесомая, сапоги едва касаются камня. Гюнтер бесшумный, как тень от столба в полдень. Эрд тяжелее — каждый шаг глухой, уверенный, будто он заранее знает, куда поставить ногу. Оруо — сбивчивый, рваный, как будто всё время куда-то торопится, даже когда стоит на месте. Останавливаются в трёх шагах, выстраиваясь в один ряд, плечом к плечу. Без команды — сами. Выучка. Поворачиваюсь. Форма отглажена — ни складки, ни морщинки. УПМ на бёдрах, клинки за спиной. Петра хвост поправила — выбившаяся прядь убрана под ленту. Гюнтер щурится — на солнце смотреть привык, но всё равно щурится, будто что-то высматривает вдалеке. Эрд — руки по швам, взгляд прямо, ни на миллиметр в сторону. Оруо — губы сжаты, без дурацкой привычки держать во рту зубочистку. Сегодня без неё. Видимо, понял, что я серьёзно. — У нас пополнение. Вы её знаете. Петра моргает — раз, другой. Гюнтер скрещивает руки на груди, пальцы барабанят по предплечью — нервничает? Или просто ждёт. Эрд замирает так, что, кажется, даже дышать перестал. Оруо дёргает уголком рта — не усмешка, скорее тик. — «Серебряная тень», — Оруо не спрашивает, утверждает. Голос глухой, без уважения. — Та девчонка. — Да. Эрвин решил, что она полезна. Будет работать с нами. Оруо сдвигает брови так, что они почти срастаются на переносице. — С нами? Капитан, она воровка, убийца. Из Подземного города. — Я в курсе. — И вы ей доверяете? — Нет. — Тогда зачем она здесь? — Гюнтер. Голос тихий, но вопрос режет, как нож. — Эрвин считает — её навыки нужны корпусу. Моё дело — чтобы не наделала глупостей. Поэтому будете следить. Вчетвером. Без лишних разговоров. Без доверительных бесед. Петра открывает рот — закрывает. Губы сжаты в нитку, хочет сказать что-то, но передумывает. — Говори. — Она знает, что это мы тогда преследовали. — Знает. И знает, что вы — лучшие. И ей придётся с этим жить. Смотрю на каждого по очереди. Петра — в глаза, она не отводит, молодец. Гюнтер — в переносицу, так взгляд тяжелее. Эрд — прямо, без страха. Оруо — чуть дольше, он сегодня нервный, злой, и это плохо. Злость затуманивает голову. — Вопросы? Молчат. Воздух застыл. — Рал. Петра выпрямляется, руки по швам. — Где Роза? — Я отвела её в баню, капитан, после того как вы её привели. И ушла на построение. — Опоздает. — Вероятно, капитан. — Хорошо. Начинаем без неё. Делаю шаг назад — открываю обзор, чтобы видеть всё поле. Четверо замерли, ждут команды. Глаза в глаза, дыхание ровное. — УПМ. Индивидуальная. Каждый работает над своим. Петра — перехваты на скорости. Гюнтер — смена траектории без зрительного контроля. Эрд — приземления. Оруо — дисциплина. Без выкрутасов. Оруо кривится — хочет что-то сказать, но проглатывает. Умный мальчик. — По позициям. Расходятся. Каждый к своему столбу. Я остаюсь в центре. Руки скрещены на груди — не потому, что холодно, просто так привычнее. Сейчас они работают — моя работа смотреть, запоминать, потом разбирать по косточкам. Петра первой уходит вверх. Крюк вонзается в столб — резко, с прищелком, металл о дерево. Верёвка натягивается, тело выстреливает. Летит легко, почти не цепляясь за перекладины — только перехваты, только смена рук, пальцы скользят по тросу как по струне. На третьем столбе — заминка. Левая рука легла чуть позже правой, на секунду повисла на одной руке, потеряла инерцию. Потеряла долю секунды. Запоминаю. Скажу после. Гюнтер работает ниже. Плавно, текуче — но медленно. Слишком осторожно. Он всегда боится рискнуть там, где можно рискнуть. Просчитывает каждый шаг, каждый взмах крюка. А на войне рисковать придётся. Не сегодня — так завтра. И тогда его осторожность станет могилой. Эрд — мощно, с разгоном, но приземления глухие, с грохотом, как мешки с песком. Колени пружинят — неплохо, амортизация работает. Но корпус заваливает вперёд, центр тяжести смещается. Упадёт когда-нибудь, если не исправит. Оруо… Оруо сегодня в своём репертуаре. Переворот на полуснижении, крюк вонзается с хрустом — перебор. Эффектно. Бесполезно. Глупо. — Оруо! — голос режет воздух, как верёвка под напряжением. — Делай как учил. Цирк — в столице, на потеху толпе. Здесь — война. Кивок. Не смотрит на меня — исправляется. Крюк ложится чище, переворотов больше нет. Роза. Воровка, убийца — Оруо прав. Но в переулке она двигалась как зверь — рвано, неожиданно, без лишних движений. Каждый рывок продуман, каждый удар — туда, где больнее. Даже с простреленным плечом, когда кровь хлестала по рукаву и мир должен был плыть перед глазами. Если бы не та стрела — неизвестно, сколько бы пришлось за ней гоняться. Может, до сих пор бегали бы по крышам Подземного города. Эрвин прав: навыки нужны. Таких, как она, не учат — они рождаются с этим. Или становятся. Но навыки — не лояльность. Она будет искать способ уйти, как только рана заживёт. Не потому, что злая. Потому что не доверяет. И правильно делает. Необходимо сделать так, чтобы уйти ей было невыгодно. И чтобы остаться — стало единственным вариантом, который не приведёт к смерти. — Петра! Смена — на свистке. Свисток. Петра меняет траекторию на лету — резко, без подготовки, без колебаний. Крюк уходит влево, тело скручивается, верёвка проходит через плечо, натягивается — и она уже на другой стороне. Приземление на узкую перекладину — даже не качнулась, как вкопанная. Хорошо. Очень хорошо. Шаги со стороны входа. Я не оборачиваюсь — краем глаза вижу тень, скользнувшую по булыжникам. Стройная, в форме. Сапоги новые — скрипят при каждом шаге, не разношены. Идёт быстро, почти бегом, но не сбивается. Форма сидит — почти идеально. Рукав правый чуть длиннее — подогнула, наверное, чтобы не мешал. Волосы мокрые, собраны в хвост, концы достают до поясницы — слишком длинные для этого места, будут мешать, путаться в УПМ. Придётся убрать короче или косой заплетать. Останавливается в двух шагах. Не запыхалась — шла быстро, но дыхание ровное. Смотрит прямо. Зелёные глаза. Как лес летом. Или как трава после дождя. Неважно. — Я не опоздала, капитан. Вы сказали — в одиннадцать. — Сейчас без трёх. — Констатирую факт. В голосе — вызов. Не наглость, нет. Что-то другое. Привычка не отступать, даже когда прижали к стене. Или просто устала бояться. В Подземном городе страх — роскошь, которую не каждый может себе позволить. — Сиди там. Смотри. И запоминай. Киваю в сторону скамьи у стены. Старая, облезлая, но крепкая. Идёт. Садится на край. Подтягивает колени к груди — защитная поза, детская. Руку правую бережёт — держит на весу, не опирается. Отворачиваюсь. Свисток. — Эрд! Мягче. Ты не мешок с картошкой. Эрд кивает. Следующее приземление тише — колени согнуты, корпус прямо. Иду между столбами, под ногами — утоптанная земля, жёсткая. Гюнтер завис на верхней перекладине — ждёт команды, верёвка натянута, крюк вбит надёжно. — Гюнтер — вслепую. Три перелёта. Кивает. Медленно, очень медленно закрывает глаза. Я жду. Он не торопится. Крюк уходит вперёд — на звук, на ощупь, на память. Верёвка натягивается — перелёт. Тело в воздухе, руки работают автоматически. Второй крюк — вжикает, вонзается, я слышу — точно. Третий — чисто, без шума. Без ошибок. Гюнтер открывает глаза. Смотрит на меня — как? Мол, справился. Киваю. Достаточно. Поле для тренировок оказалось больше, чем я думала, когда смотрела на него из окна. Столбы — деревянные, высоченные, с перекладинами на разной высоте, от земли до высоты трёхэтажного дома. Некоторые чёрные от времени, другие — свежие, светлые, только что поставленные. Верёвки свисают с верхних креплений, на ветру качаются лениво, сытые. Крюки блестят на солнце. Пахнет деревом, сыростью, прелой листвой и потом — человеческим, солдатским, который уже впитался в каждую доску, в каждую щель. Леви возвращается обратно в центр. Руки всё так же скрещены — начинаю думать, что они у него намертво склеены, потому как иначе объяснить, почему он всё время в такой позе, невозможно. Стоит не двигаясь, только голову поворачивает — резко, точно выслеживает добычу. Команды даёт коротко, без лишних слов, но каждое слово слышно через всё поле — голос режет холодный воздух, но не громко. Просто так чисто, так собранно, что звук не распыляется. Все четверо в воздухе словно летают. Верёвки свистят, крюки вонзаются в дерево с сухим, коротким стуком — бах-бах, как удары молотка. Они не просто перелетают с места на место. Они взаимодействуют, страхуют друг друга, меняются траекториями на лету, передают сигналы взглядами, жестами, какими-то неуловимыми движениями. В воздухе. На высоте, где одна ошибка — и шея сломана. Петра — быстрая. Слишком быстрая. Я едва успеваю за её руками: перехват, смена хвата, крюк, верёвка, снова перехват. Она как птица — невесомая, резкая, непредсказуемая. Одно её движение — и она уже на другой стороне поля. Гюнтер — плавный, почти мягкий. Его движения текучие, как вода, как будто он не борется с верёвкой, а договаривается с ней. Каждый крюк ложится точно в цель, без лишнего звука, без хруста. Эрд — мощный. Бросает себя в воздух, как камень из пращи, и гасит скорость в последний момент, приземляясь с глухим ударом, от которого, кажется, земля вздрагивает. Оруо — резкий, угловатый, с выкрутасами. Я вижу, как Леви одёргивает его — и Оруо подчиняется, хотя явно кипит внутри. Он хочет показать, хочет блеснуть, хочет, чтобы его заметили. А Леви гасит это на корню. Леви. Я пытаюсь смотреть за техникой ребят. Правда пытаюсь. Фокусируюсь на Петре, на её перехватах. Перевожу взгляд на Гюнтера — как он закрывает глаза, как вслепую вонзает крюки туда, куда нужно. Но взгляд уходит. К нему. Он не двигается так, как они. Он стоит. Наблюдает. Но в том, как он стоит — поджарая фигура в чёрной форме, руки скрещены, голова чуть наклонена, — есть что-то, от чего трудно оторваться. Не красота. Не сила. Что-то другое. Полная, абсолютная неподвижность внутри бури. Он — центр, вокруг которого всё вращается, и ни одна частица не может вырваться за пределы его поля. Когда он подаёт команду, голос не повышается. Но его слышат. Все. Каждый мускул в теле солдата реагирует раньше, чем мозг успевает осознать смысл слов. Когда он подходит к столбу, чтобы проверить крепление, движения экономные — ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего взгляда. Пальцы касаются железа, верёвки — быстро, уверенно, как будто он проверяет не крепление, а пульс живого существа. Петра зависает на верхней перекладине. Леви поднимает голову, что-то говорит — я не слышу слов, только интонацию, сухую, отрывистую. Петра кивает, уходит вниз, приземляется рядом. Он поправляет ей ремень УПМ — короткое движение, почти грубое. Но Петра не дёргается. Не отшатывается. Привыкла. Или доверяет. Он не смотрит на меня. Я проверяла — краем глаза, боковым зрением, украдкой. Ни разу. Но я чувствую — он знает, что я здесь. Что я смотрю. Знает каждую секунду. Это чувство — как холодок по спине, как будто за тобой следят из темноты, только здесь темноты нет, а есть холодный серый день и его присутствие, которое давит, даже когда он не рядом. Гюнтер закрывает глаза и делает три перелёта вслепую. Я задерживаю дыхание — мышцы сами собой напрягаются, будто это я лечу. Он не промахивается. Крюки вонзаются точно в цели, которые он не видит. Как? На звук? На память? Чёрт его знает. Леви кивает — и Гюнтер выдыхает, плечи опускаются, напряжение уходит. В какой-то момент ветер меняется. Порыв — резкий, холодный, сбивает дыхание. Волосы лезут в лицо, мокрые пряди прилипают к щекам, лезут в глаза. Машинально тянусь правой рукой убрать их — и острая боль, как кинжал под ключицу, перехватывает горло. Взвыть хочется, но я только закусываю губу до крови. Нервным, злым движением сметаю волосы левой рукой — получается неаккуратно, несколько прядей всё равно падают на лицо. Капитан что-то говорит Эрду — коротко, резко. Эрд тут же преступает к выполнению, меняет траекторию, что-то исправляет. Но я уже не вижу, что именно. Мой взгляд снова на нем. Полностью. Без остатка. Он поворачивается. Смотрит прямо на меня. Серые глаза. Холодные, как этот осенний день. Как сталь клинка перед ударом. Как вода в горной реке — ледяная, быстрая, смертельная, если оступишься. В них нет ничего. Ни тепла, ни злости, ни любопытства. Только наблюдение. Только факт — я здесь, я смотрю, я существую в его поле зрения. Я не отвожу взгляд. Он не отводит. Секунда. Другая. Время останавливается. Ветер перестаёт дуть. Птицы замолкают. Есть только мы — и его глаза. Потом он поднимает бровь. Медленно. Очень медленно. Так, чтобы я точно заметила. Чтобы до меня дошло: он видит. Он всё видит. Все мои глупые, детские, неуместные взгляды. Щёки вспыхивают. Я чувствую, как кровь приливает к лицу — горячо, нестерпимо. Опускаю глаза — резко, как будто обожглась, как будто меня ударили. Смотрю в свои сапоги. Носки жмут, мизинец правой ноги занемел, надо будет попросить другие. Или разносить эти. В голове пусто. Только пульс — в висках, в горле, в кончиках пальцев. И стыдно. И зло на себя за этот стыд. За то, что покраснела, как школьница, которую поймали на разглядывании мальчика. — Роза. Голос сверху — спокойный, ровный, даже будничный. Леви стоит в десяти шагах, но смотрит прямо. — Не отвлекайся. Смотри на технику. — Я смотрю, капитан, — говорю. Голос ровнее, чем я ожидала. Даже удивляюсь себе. — На столбы. Не на меня. Отворачивается. Идёт к Эрду, что-то командует — коротко, резко. А я сижу и смотрю на столбы. Честно смотрю. На дерево, на верёвки, на крюки. На то, как Петра перелетает с одного яруса на другой. На то, как Гюнтер вслепую вонзает крюк в перекладину — и не промахивается. На то, как Эрд гасит скорость у самой земли. На то, как Оруо сдерживается и работает чисто. И стараюсь не смотреть на него. Почти получается. Почти.

~~~

Тренировка закончилась через час. Солдаты разошлись кто куда — Бозард и Джин в сторону конюшен, Шульц к штабу. Петра подбежала ко мне, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, хвост сбился на затылке, несколько прядей прилипли к вискам. Дышала часто, но уже ровнее. — Ну как тебе? — спросила, жадно глотая воздух. — Правда, круто? — Круто, — ответила я без энтузиазма. Голос прозвучал глухо, даже для самой себя. — Особенно капитан. Прямо загляденье. Петра хихикнула — коротко, звонко, — но ничего не сказала. Только посмотрела на меня как-то странно: голова чуть наклонена, бровь приподнята, в уголках губ затаилась улыбка, которую она явно старалась спрятать. Будто знала что-то, чего не знала я. Будто видела то, чего я сама в себе ещё не признала. — Идём, — она потянула меня за здоровую руку. — Ужин скоро. Надо успеть, пока очередь маленькая. Я поднялась, отряхнула штаны — ладонь оставила тёмные следы на серой ткани. Поправила больной рукой воротник — вышло неловко, плечо дёрнуло, но я не подала виду. Пошла за ней, стараясь не оглядываться на поле. Он всё ещё стоял там. Один. Руки скрещены, голова чуть наклонена — смотрел вслед. Я чувствовала — кожей, затылком, каждой клеткой. Тяжёлый взгляд, который прожигает спину, даже когда не видишь глаз. Не оборачивайся. Не оборачивайся, дура. Я не обернулась. Но всю дорогу до столовой думала о его глазах.

~~~

Столовая представляла из себя большое каменное помещение с высокими потолками и узкими окнами под самым потолком — через них пробивался тусклый серый свет, падающий полосами на длинные деревянные столы. Воздух тяжёлый, пропитанный запахами тушёного мяса, хлеба и кислой капусты. Гул голосов — десятки, а может, и сотня человек — накрывал волной, когда Петра толкнула тяжёлую деревянную дверь. Я замерла на пороге на секунду. Слишком много людей. В Подземном городе я привыкла к тишине, к теням, к тому, чтобы не попадаться на глаза. К тому, что каждый лишний взгляд мог стоить жизни. А здесь — все на виду. И каждый взгляд — как прикосновение к незажившей ране. — Идём, — Петра потянула меня за рукав. — Наши вон там. Она кивнула в дальний угол, где за отдельным столом сидели Бозард и Джин. Шульца не было — наверное, ещё не пришёл. Или задержался. По привычки начала анализировать происходящее во круг и внимание привлекло — как разделены столы. Ближе к входу — длинные, на двадцать человек каждый, за ними сидят рядовые в одинаковой форме, шумят, смеются, стучат ложками о миски. В центре — поменьше, человек на десять, — должно быть, для сержантов и командиров отделений. Чуть поодаль, ближе к окнам — несколько круглых столов для офицеров, за ними тише, едят без разговоров. А в углу, у самой стены, под большим портретом какого-то важного старика в военной форме с густыми бакенбардами и орденами на груди, стоял маленький квадратный стол. Всего на четверых. Потом — на пятерых. — Отдельный для элитного отряда? — спросила я, кивая в ту сторону. — Ага, — Петра усмехнулась, поправляя сбившийся хвост. — Капитан не любит сидеть с толпой. Говорит, что во время еды никто не должен отвлекать. И сам не отвлекается. Петра направилась в сторону нужного стола, я за ней, стараясь не отставать. Сапоги скрипели по каменному полу — новые, не разношенные, каждый шаг отдавался в пятках. Мы шли между рядами. Мимо ушей пролетали обрывки разговоров: — …а он ему: «Ты куда целился? Титан был в трёх метрах!»… — …слышал, на следующей неделе зачистка в пятом секторе. Говорят, там целая стая… — …да ну, врёшь, не могла она так… Я чувствовала взгляды. Короткие, скользящие, любопытные — кто это? Почему в форме, а не в штатском? Не видели раньше. Некоторые провожали глазами дольше — наверное, замечали, что я не здороваюсь, не вписываюсь, иду чуть сзади Петры, не поднимая головы, пряча лицо. Кто-то из рядовых за соседним столом обернулся — парень с рыжими бакенбардами, веснушчатый, с ложкой в руке — и уставился на меня в упор. Потом толкнул локтем товарища, что-то шепнул. Тот тоже посмотрел. — Эй, — шепнула Петра, не оборачиваясь. — Не обращай внимания. Привыкнут. — Я и не обращаю, — ответила я тихо. Но голос прозвучал хрипло. Мы почти дошли. Оставалось несколько шагов до угла, до спасительного стола, за которым можно будет сесть спиной к залу и никого не видеть. И тут боковым зрением, уловила знакомые очертания. Парень сидел в кругу сослуживцев за одним из длинных столов — ближе к середине, лицом к проходу. Беззаботно, расслабленно, откинувшись на спинку скамьи, о чём-то беседовал с товарищем. Тёмные волнистые волосы падали на лоб — те самые, которые я так хорошо знала, которые гладила, поправляла, заплетала, когда боялась, что больше никогда не увижу. До боли знакомый прищур возле глаз от улыбки — вот сейчас, когда он слушает собеседника, глаза чуть сужаются, а в уголках собираются лучики морщин. И эти ямочки на щеках, когда он улыбается. Илларион… Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле — часто, больно, с таким грохотом, что, наверное, соседи слышали. Это не он, Рейн. Твой Илларион под землёй, внизу, в сырости и тьме. Там, где ты оставила его. Ты бросила его. Сбежала. Предала. А ты здесь. Стоишь посреди столовой, как дура, и пялишься на чужого парня, который просто похож. У которого такие же волосы. И такой же прищур. И ямочки. Мозг понимал. Холодная, расчётливая часть сознания, которая помогала выживать в Подземном городе, кричала: «Это не он. Иди дальше. Сядь. Не привлекай внимания». Но глаза врали. Глаза видели его — его лицо, его плечи, его руки, сжимающие кружку. И сердце жгло. Невыносимо. Так, будто кто-то вогнал в грудь раскалённый прут и проворачивал. Илларион. Солнце моё. Ты там. Без меня. Я стояла посреди прохода. Не двигалась. Не дышала. Пётр что-то говорила за спиной — я не слышала. В ушах шумела кровь. Потом я поняла, что на странное поведение неизвестной незнакомки начинают обращать внимание и другие. Ловлю косые, колючие, как шипы, взгляды — сосредоточились на мне, замершей статуей среди столов. Парень с тёмными волосами поднял голову. Посмотрел прямо на меня. Карие глаза. Не те. Иллариона голубые. А эти — карие, тёплые, чужие. Встретились взглядами на секунду. Он улыбнулся — вежливо, вопросительно: «Чего смотришь? Мы знакомы?» Внутри что-то оборвалось. Я развернулась волчком — резко, так, что правое плечо взвыло от боли — и пошла. Не знаю куда. К выходу. Подальше. Подальше от этого стола, от этого парня, от этих взглядов, от себя самой. — Роза! — голос Петры за спиной, обеспокоенный, громкий. — Роза, ты куда?! Я не остановилась. Не обернулась. Шла быстро, лавируя между столами, задевая плечами чужие спины, не извиняясь. Кто-то что-то крикнул вслед — не разобрала. Кто-то выругался. Плевать. Вылетела на улицу — холодный ветер ударил в лицо, в мокрые щёки. Когда я успела заплакать? Не помню. И врезалась. Второй раз за день. Человек — твёрдый, как стена. Грудь, плечи, запах — мыло, металл, холодный воздух. Леви. Я отшатнулась, едва не упав — сапоги скользнули по мокрым камням. Он не пошевелился. Только чуть склонил голову, разглядывая меня сверху вниз. Серые глаза — холодные, непроницаемые. — Ты, — сказал он. Не вопрос. Констатация. Я не ответила. Отступила на шаг. Губы дрожали — от холода, от боли, от этой проклятой слабости, которую я ненавидела больше всего на свете. Он не спросил, что случилось. Не предложил помощи. Просто стоял и смотрел. — Иди в казарму, — сказал наконец. — Приведи себя в порядок. Завтра — подъём в шесть. Развернулся и пошёл в сторону штаба, даже не оглянувшись. Я осталась стоять на крыльце. От его холода хочется разрыдаться ещё сильнее. Хотя я знаю его всего сутки. И его слова не должны меня задевать. Не должны. Но задевают. Как трусиха. Поджала хвост и сбежала. Бросила Петру посреди столовой, привлекла внимание, врезалась в капитана. Отлично. Просто отлично. Молодец, Рейн. Я вытерла лицо рукавом — рубашка промокла, стала холодной, липкой. Вдохнула. Выдохнула. Пошла быстрым шагом, стараясь не переходить на бег, в сторону казарм. Ноги несли сами. Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые. Надо вернуться. Вниз. За Илларионом. Нет. Он сам выбрал. Ты предложила — он отказался. Ты дала ему свободу. Ты дура. Надо было убедить. Настоять. Заставить. Связать и утащить силой, если понадобится. Не будь дурой, Рейн. Он не хотел идти. Он выбрал своё гнилое болото, выбрал Эстэр, выбрал смерть. А ты выбрала жизнь. Жизнь? Это называется жизнью? Бегать по приказу этого хмурого капитана, спать в казарме, есть кашу из солдатской миски и пялиться на чужих парней, которые просто похожи? Зашла в комнату, нет влетела в нее как подстрелинный олень на охоте. Скинула сапоги, стянула куртку, упала на койку. Партия в шахматы, которую я затеяла, будет сложнее, чем я думала. Думала, что сложность — в документах, в бароне, в Вэйне, в том, чтобы выбраться наверх и найти отца? Дура. Сложность — в людях. В их лицах, в их взглядах, в их ямочках на щеках, которые напоминают о том, кого ты бросил. В капитане, который смотрит так, будто видит тебя насквозь, и говорит «иди в казарму», когда тебе хочется разбить чью-то морду или разрыдаться, или и то и другое одновременно. И в тебе самой. В твоей дурацкой памяти, которая хранит такие вещи, которые лучше бы забыть навсегда. А потом мысли свернули на привычную колею. На ту, что жгла сильнее всего. Илларион. Я села. Рывком, резко — плечо отозвалось вспышкой, но я не обратила внимания. В груди разрастался ком, который не выкашлять, не проглотить, не выплакать. Чувство вины и злости на себя, на Иллариона, на мир сжигают меня из нутри. Опустилась с койки на пол. Встала на колени посреди комнаты. Холод пробил сквозь штанины, но я не почувствовала. Потому что внутри было горячее. Горячее, чем печь в бане. Горячее, чем та стрела, когда входила в плечо. — Почему? — прошептала в пустоту. — Почему ты не пошёл? Почему я не заставила? Почему?! Ответа не было. Только тишина. И моё дыхание — хриплое, рваное, как у загнанного зверя. Я посмотрела на правое плечо. Повязка немного сползла, из-под неё виднелись края швов — чёрные нитки, запёкшаяся кровь, синяк, который расползался всё шире. Пошло оно все в пекло. Я нажала на рану. Правой рукой — той самой, которую нельзя было поднимать. Нажала пальцами прямо через бинт, в то место, где входное отверстие. Сначала было просто больно — глухо, тупо, как удар молотком. Но я надавила сильнее. Сквозь повязку проступило тёплое и липкое, а в нос ударил знакомый металический запах — кровь . Боль стала острой, режущей, она побежала вверх по шее, в затылок, в челюсть, заставила сжать зубы до хруста. Но это была моя боль. Я её контролировала. Я её вызывала. Не бандиты в переулке, не арбалетная стрела, не чужой парень с карими глазами и дурацкими ямочками. А я сама. — Ещё, — прошептала сквозь зубы. Нажала сильнее. Пальцы скользнули по мокрому бинту, и я почувствовала, как под ними что-то хрустнуло — может, нитка лопнула, может, край раны разошёлся. Боль накрыла волной — горячей, солёной, почти сладкой. Перед глазами поплыли круги, но я не убрала руку. Так тебе и надо. За то, что сбежала. За то, что оставила. За то, что теперь здесь, в этой казарме, с этим капитаном, в этой форме, с эфальшивым именем, а он там — внизу, в грязи и тьме, и, может быть, уже мёртв. Я зажмурилась. Вдохнула — коротко, со свистом. Выдохнула — стоном, которого не смогла сдержать. Левая рука сама собой сжалась в кулак, ногти впились в ладонь до крови. Я ударила кулаком в пол — раз, другой. Камень не дрогнул, но костяшки разбились в мясо. Боль пришла новая, свежая, отвлекла на секунду от той, что пульсировала в плече. — Илларион, — прошептала я, и это имя обожгло губы, как клеймо. Слёзы текли по лицу, горячие, солёные, смешивались с кровью на разбитых пальцах. Я не вытирала их. Пусть. Пусть видят стены. Пусть запомнят. Я сидела на холодном полу, обхватив себя левой рукой, прижимая правую к груди, и раскачивалась вперёд-назад. Как сумасшедшая. Как та, у кого отняли всё. Или та, кто сама всё отняла. Не знаю, сколько времени прошло. Минута. Час. Вечность. Но боль утихла — не ушла, нет, просто стала привычной, как шум дождя за окном. Я открыла глаза. Посмотрела на правую руку — бинт пропитался кровью насквозь, на пальцах — красное, на полу — несколько капель. Левая рука — разбитые костяшки, содранная кожа, но ничего страшного. Заживёт. Заживёт. Всё заживает. Кроме того, что внутри. Ноги затекли, пришлось опереться о стену, чтобы подняться. Плечо взвыло, но я закусила губу и не позволила себе ни звука. Нашла в тумбочке Петры свежие бинты — спасибо ей, предусмотрительная. Кое-как, левой рукой, дрожащими пальцами сняла старую повязку, бросила на пол. Края раны и вправду чуть разошлись, но ничего страшного — не впервой. Перевязала заново, криво, но плотно. Разбитые костяшки просто сжала в кулак — пусть кровь остановится сама. Потом подошла к маленькому зеркалу на стене. Посмотрела на своё отражение. Бледная, осунувшаяся, с красными глазами и размазанной по щекам кровью. Чужая. Совсем чужая. — Роза, — сказала я своему отражению. Голос хриплый, чужой. — Или Рейн? Кто ты теперь? Отражение молчало. Но в груди всё ещё жгло. И этот огонь не потушить ни бинтами, ни слезами, ни новой болью. Он будет гореть. Долго. Может быть, на всегда.