Глава.5

V

-You can't go back and change the beginning, but you can start now and change the ending.

~~~

Илларион, душа моя. Вероятно, ты зол на меня — и имеешь на это полное право. Но я не хочу, чтобы всё закончилось подобным образом. Не хочу, чтобы после всего, что мы пережили, между нами осталась только горечь и невысказанные слова. Я сожалею, что повела себя грубо по отношению к Эстэр. Моя злость не оправдывает мой поступок. То, что я сделала, было низко и жестоко, я знаю. Поведение, такое несвойственное для меня, было вызвано страхом — страхом потерять тебя. И причина, по которой я пришла в тот вечер в «Сияющие одежды», была той же. Я боялась. Не бандитов, не голода, не смерти — а того, что ты выберешь не меня. Возможно, я поступала эгоистично, ставя тебя перед выбором. Возможно, не должна была требовать от тебя ничего. Но я так долго считала наши пути едиными, что просто не представляла, как можно дышать в разные стороны. Ты стал частью меня раньше, чем я научилась говорить. И отвыкнуть от этого… я не умею. Но теперь я вижу — судьба разделила нас. И, может быть, это к лучшему. Куда бы она ни привела каждого из нас, я надеюсь, что твой итог будет прекрасным. По-настоящему. Без крови, без вечной беготни, без той давящей тьмы, в которой мы выросли. Я больше не стану обременять тебя. Не буду держать за обещания, которые ты давал когда-то, когда нам было по девять и десять лет, и мы клялись друг другу в вечной верности, не понимая, чего это стоит. Ты свободен, Илларион. Иди туда, куда зовёт сердце. Истинное счастье — встретить кого-то, кому ты можешь раскрыть душу без страха, что тебя не поймут. Кто принимает тебя таким, какой ты есть, со всеми шрамами, ошибками и этой вечной твоей привычкой улыбаться, когда внутри всё болит. Если Эстэр стала для тебя таким человеком — моя душа будет спокойна. Честно. Даже если внутри что-то рвётся, когда я пишу эти слова. Я сделаю своё дело. Верну то, что по праву наше. То, что у нас отняли, когда мы были детьми и не могли защититься. Верну, чего бы это ни стоило. А потом… Я вернусь за тобой. И если ты захочешь, я заберу и тебя, и Эстэр туда, где вам не придётся прятаться. Туда, где можно дышать полной грудью и не оглядываться каждую секунду. И если ты захочешь — я отдам тебе всё, что у меня есть. И даже больше. Потому что ты — единственное, что по-настоящему было моим в этой жизни. Не добытое ворованной монетой, не вырванное зубами — а данное просто так, за то, что я существую. Оставайся таким же, каким я тебя запомнила, когда мы были детьми и верили, что когда-нибудь всё станет иначе. Теплым. Живым. Тем, кто научил меня, что даже в этом аду можно не сломаться до конца. Навеки твоя Рейн.

~~~

Я стояла в тени обвалившейся арки, вжавшись спиной в холодный камень, и наблюдала. Напротив, через узкую мостовую, горел вывеской ночной клуб «Палящее солнце». Три масляных фонаря над входом отбрасывали дрожащий жёлтый свет на потемневшую вывеску с изображением растрескавшегося светила. Оранжевые блики ползли по мокрым камням улицы, превращая лужи в расплавленное золото. Какое ироничное название. Солнце. Они словно насмехаются над людьми Подземного города. Многие здесь никогда не видели настоящего неба и не представляют, как выглядит солнечный свет, как ощущается тепло палящего диска над головой. Для них солнце — лишь слово, красивая сказка для тех, кто родился не наверху. Сам клуб выглядел чужеродно среди серого камня и ржавых труб. Тяжёлое двухэтажное здание с высокими узкими окнами, затянутыми красным стеклом, больше походило на особняк, насильно втиснутый в подземные улицы. Из вентиляционных решёток валил тёплый пар, а за дверями гудела музыка — приглушённая, тягучая, с басами, отдающимися в груди даже на расстоянии. Иногда двери приоткрывались, выпуская наружу вспышки янтарного света, запах дорогого алкоголя, дыма и женских духов. На мгновение можно было увидеть кусочек внутреннего мира клуба: бархатные шторы, золотые лампы, официанток в тёмных платьях и мужчин в дорогих пальто, утопающих в мягких диванах. А затем двери снова закрывались, будто клуб не хотел показывать слишком много. Здание располагалось на границе второго и третьего уровней. Идеальное место. Достаточно близко к богатым кварталам, чтобы привлекать деньги, и достаточно далеко от закона, чтобы здесь можно было делать всё, что угодно. Сюда стекались те, кому нужна была роскошь без лишних глаз: богатые торговцы, коррумпированные чиновники, криминальные авторитеты. Люди, которые не могли появляться на официальных приёмах, но отказывать себе в удовольствиях не привыкли. Охрана выглядела дорогой. Четверо крепких парней в чёрных куртках, с дубинками и короткими мечами на поясах. Один — с арбалетом за спиной. Но взгляды у них были расслабленные. Привыкли, что никто не суётся. «Палящее солнце» считалось нейтральной территорией. Здесь не устраивали разборок, не проливали кровь у входа и не задавали лишних вопросов. За безопасность платили слишком много, чтобы кто-то рискнул нарушить правила. Мой план был незамысловатым — внедриться в персонал и просочиться в ложу Барона Лоренца. А после выкрасть документы и исчезнуть раньше, чем кто-нибудь заметит пропажу. Я медленно выдохнула, оттолкнулась от холодной стены и вышла из темноты ниши. Тусклый свет фонарей скользнул по моему лицу. Поправив белый воротник формы и опустив взгляд так, как это делают люди обслуживающего персонала, я направилась к дверям клуба, стараясь выглядеть очередной незаметной девушкой, которой просто приказали выйти в ночную смену. Служебный вход встретил запахом жареного мяса и пота. Я прошла через кухню, лавируя между поварами, которые даже не подняли голов. Взяла с раздачи поднос с бокалами и двинулась дальше. — Стоять! Голос — резкий, как удар хлыста. Черт Метрдо́тель. Мужчина лет пятидесяти, в очках с толстыми стёклами. Лицо помятое, бледное — похоже, вечер ему удался. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел так, будто я уже украла у него кошелёк. — Кто такая? — Новенькая, сэр. Ночная смена. — Меня никто не предупреждал, — процедил он, прищурившись. Голос сочился недовольством. — Совсем обнаглели: набирают кого попало. Я молчала, глядя в пол. — Ладно, — буркнул он, массируя висок. — Голова трещит. С этими придурками работать — никаких нервов не хватит. — Он махнул в сторону зала. — Пятый сектор. Живо. И не разбей ничего, а то вычту из зарплаты. Главный зал встретил меня полумраком. На стенах горели масляные лампы в кованых подсвечниках — дрожащий свет отражался в хрустальных подвесках люстр. Воздух тяжёлый: табачный дым, дешёвые духи, перегар и сладковатая вонь курительных трубок. Где-то в углу надрывался скрипач, но музыка тонула в гуле голосов. Я двинулась к лестнице на второй этаж, петляя между столиками. Бокалы на подносе позвякивали, соприкасаясь друг с другом. — …а я ему говорю: это не мои долги, это твои проблемы, — толстый, с красным лицом, взмахнул рукой, едва не задев меня. — Пусть военная полиция разбирается. — Тише ты, — второй, помоложе, с жидкими усиками, перехватил его локоть. — Люди вокруг. — А пусть слышат! Мне скрывать нечего! Я уже почти миновала половину зала, когда голос — сиплый, масляный — окликнул меня сбоку: — Эй, красавица! Мужчина сидел за столиком у стены: грузный, в расстёгнутом жилете, с выпирающим брюхом. Рядом — пустые бокалы и початая бутылка. Лицо красное, потное, глаза мутные. — Иди сюда, — он поманил пальцем. — Налей ещё. Я подошла. Молча поставила поднос на край стола, взяла чистый бокал, наполнила. — Держите, господин. Он схватил бокал, но не отпустил. Свободной рукой хлопнул меня по заднице — сочно, с нажимом. — Хороша девка, — усмехнулся, обнажая жёлтые зубы. — Как звать? Я не дёрнулась. Не вскрикнула. Только опустила взгляд и ответила тихо, как и положено прислуге: — Анна, господин. — Анна, значит, — он хмыкнул, наконец отпуская бокал. — Красивое имя. Приходи после смены, я тебя ещё угощу. — Спасибо за приглашение, господин. Я подхватила поднос и пошла дальше, не оборачиваясь. Горечь подкатила к горлу, но я её проглотила. Место удара горело под тканью платья. Терпи, Рейн. Вонючий кретин. Я поднялась на второй этаж и свернула в коридор. Вдоль стены тянулись балкончики, выходящие в главный зал. Каждый отгорожен резной ширмой. Третья дверь слева. Ложа барона Лоренца. Повезло: охраны возле двери не наблюдалось. Я потопталась на месте, делая вид занятости, убедилась, что рядом никого нет, затем подошла к двери и прижалась к ней ухом. За дверью — ни звука. Внутри оказались тяжёлые бордовые шторы, диваны с бархатной обивкой, низкий столик из тёмного дерева. В углу — сейф, вделанный в стену. Старый, механический, с рифлёной ручкой и массивной дверцей. Легкотня. Я достала из потайного кармана подъюбника Г-образную отмычку, вставила в замочную скважину. Нащупала первую сувальду — нажала, вторую — довернула. Замчик тихо щёлкнул, ручка повернулась. Дверца открылась без звука. Внутри лежал конверт — плотный, с гербовой печатью барона Лоренца: чёрный орёл на серебряном поле. Рядом — туго набитый кожаный мешочек и потёртый блокнот с закладкой на середине. Всё это я молниеносно сгребла в подол. — Ты что тут делаешь? Сердце ёкнуло, но рука не дрогнула. Я обернулась медленно, с виноватой улыбкой. Охранник. Крупный, высокий, в чёрной униформе. — Убиралась, господин, — развела руками, показывая пустые ладони. — Клиент наследил вчера — весь стол в вине, пришлось… — Не было тут никакого клиента, — он нахмурился. — Ложа пустовала всю неделю. Барон запретил пускать сюда посторонних. Я сделала шаг вперёд — ойкнула, будто споткнулась, и резко ушла вниз. Мгновенный удар носком туфли по голени. Охранник взвыл, рефлекторно согнулся — и тут же встретил моё колено в лицо. Хруст. Кровь брызнула на бархат дивана. Он ещё попытался схватить меня за горло, но я перехватила его руку, развернулась всем корпусом и вбила локоть ему в висок. Он отшатнулся, но не упал. Живучая тварь. — Ах ты су… — прохрипел он, вытирая разбитое лицо и вытаскивая из-за пояса нож. Вот только я уже не была на месте. Скользнула влево, уходя с линии атаки. Когда он рубанул наугад, моя ладонь перехватила его запястье. Рывок — нож со звоном покатился по паркету. Второй рукой схватила его за волосы и со всей силы ударила лицом о край столика. Раз, другой. Третий уже не понадобился — он обмяк, но продолжал хрипеть, захлёбываясь кровью. Я толкнула его на пол. Он попытался подняться на четвереньки, но наступила ему на шею — каблуком, со всей тяжестью тела. Глухой треск позвонков. Дёрнулся раз, второй — и затих. — Чёрт, сука. — выдохнула, перешагивая через тело. В комнате повисла тишина. Только кровь капала с края столика на ковёр. Вытерла руку об его одежду. Тело оставила там, где оно лежало. Надо сматываться, пока не пришли на шум. Обратно я возвращалась не через служебный вход — слишком рискованно. Метрдотель мог стоять там же, а труп в баронской ложе вскроется не сразу, но лучше не испытывать судьбу. Свернула в сторону лестниц для прислуги, спустилась на первый этаж и вышла через боковой выход в переулок. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я зашагала быстро, но без бега. Через два квартала — поворот, ещё один. Грязный фасад полузаброшенной мастерской. Скользнула внутрь через пролом в заборе. Здесь, в дальней комнате , я заранее подготовила тайник: под половицей — экипировка, УПМ, сменная одежда и два запасных парика. Скинула платье официантки в угол. Быстро, без лишних движений, натянула тёмный костюм — облегающий, без лишних деталей. УПМ закрепила на бёдрах, клинья в ножнах за спиной. Проверила тросы — натяжение в норме. Снять чёрные длинные волосы оказалось делом двух секунд: парик отправился вслед за платьем. Надела другой — рыжеватый, с небрежным хвостом. Снаружи, через разбитое окно, донеслись звуки: крики, топот, мельтешение факелов. — Быстро сработали, — пробормотала я. Я шла быстрым шагом, сворачивая в переулки, которые знала наизусть. Ноги несли меня к одному из подъёмных узлов, откуда можно было подняться в Внутренние кольца. Но чем дальше я уходила от места «работы», тем тише становилось вокруг. Слишком тихо. Остановилась. Инстинкт рванул меня в сторону. Лезвие клинка распороло воздух там, где секунду назад была моя шея. Упала в грязь, перекатилась, вскочила — рука уже на рукояти УПМ. Секунда — и я в воздухе. Трос натянулся, выстрелил меня вверх, к крышам. Внизу замелькали переулки, черепица, трубы. Я не смотрела — чувствовала. Каждый выступ, каждую балку, каждый закоулок этого уровня. Так, оторваться, затеряться, переждать. За спиной — свист. Не один. Не два. Целая стая. Я обернулась на мгновение. Четверо в тёмном. Никаких знаков отличия. Лица скрыты капюшонами. Двигались слаженно, как механизм. Крюки вонзались в стены с хирургической точностью — каждый раз в нужное место, без промаха. Кто они? Точно не люди барона. Я рванула вверх, перелетела через широкую улицу, нырнула в проход между складами. Кирпичная крошка сыпалась на плечи. Тросы свистели в ушах. Они не отставали. Всё ближе. Всё быстрее. На открытой площадке перед старым литейным цехом меня встретили бандиты. Не те, что были в клубе — другие. Грязные, злые, с ножами и цепями. Один с арбалетом. — Она! Та самая! Зажали. Крюк сорвался, вонзился в стену цеха. Я взлетела, перемахнула через головы бандитов, приземлилась на крышу низкого склада. Черепица треснула под ногой. Арбалетный болт просвистел мимо уха. Второй вонзился в стену рядом. Третий… Боль взорвалась в правом плече, растекаясь жаром и огнём. Что… Мысль не успела оформиться. Тело уже знало — раньше, чем разум осознал. Арбалетная стрела вошла под ключицу, глубоко, почти по древко, и мир на мгновение потерял цвета. Только белая вспышка перед глазами и тошнотворная волна жара, поднимающаяся от плеча к шее, к затылку. Вот так. Просто. Одна секунда — и ты уже не бежишь, а падаешь. Я не закричала. Зубы сжались до скрежета, ногти левой руки впились в ладонь, но крик не вырвался. Правая рука повисла плетью, и из раны хлынуло — тёмное, густое, горячее. Кровь заливала рукав, стекала по пальцам, капала на крышу. Я прижала рану левой ладонью, чувствуя, как древко стрелы мешается под пальцами, как каждый толчок сердца выталкивает из меня жизнь. Плохо. Очень плохо. Голова закружилась. Земля под ногами качнулась, и стены домов поплыли в разные стороны. Я заморгала, пытаясь сфокусироваться, но картинка распадалась на пятна. Не сейчас. Не здесь. Вставай. Стиснула зубы. Раз — и поднялась на ноги. Плечо взорвалось новой вспышкой боли, и из раны хлынуло сильнее. Кровь уже не капала — лилась. Пальцы левой руки стали липкими, скользкими. Держаться. Ещё немного. Я побежала. Спотыкаясь, хватаясь за стены левой рукой, перелетая через провалы на честном упрямстве, не чувствуя правой руки. Она висела бесполезным грузом, и каждый шаг отдавался в плече глухой пульсирующей болью.В голове шумело. Мир тонул в сером тумане, и я уже не понимала, где нахожусь. Не останавливаться. Не смотреть назад. Бежать. Кровь текла сквозь пальцы, оставляя за мной дорожку, которую слепой увидит. Но выбора не было. Надо отдать документы. Надо найти Тео. Или хотя бы оставить в тайнике. Мысли путались. Я уже не была уверена, куда бегу — ноги несли сами. Свернула в знакомый тупик. Сил проверять, есть ли кто рядом, уже не осталось. Прислонилась спиной к стене, сползая на корточки. Дрожащей левой рукой вытащила из-под костюма конверт. Края пропитались кровью — но главное уцелело. Я засунула свёрток в щель под кирпичом. Другой рукой — той, что почти онемела — достала из кармана кусок угля. Нацарапала на стене: «Финну. Срочно.» Буквы получились кривые, неровные. Плечо пульсировало так, что перед глазами плыло. Тео найдёт. Или кто-то из мальчишек. Передадут Иллариону. Он знает, что делать. — Только бы не подвёл, — прошептала я, и голос прозвучал чужим, хриплым, будто не мой. Оттолкнулась от стены. Шагнула в переулок. Надо было уходить дальше — подальше от тайника, подальше от этого района, пока кто-нибудь из бандитов или тех преследователей не наткнулся на след. Но сил почти не осталось. Каждый шаг давался с трудом. Ноги подкашивались, голова кружилась так, что мир накренялся то в одну, то в другую сторону. Кровь всё ещё текла, и тёмное пятно на боку расползалось, заливая костюм, делая его тяжёлым, липким. Я снова побежала. Уже не так быстро. Едва переставляя ноги. Только не упасть. Если упаду — не встану. Позади — топот погони. Кто-то кричал, кто-то ругался, но звуки доносились будто сквозь толщу воды. Слишком много крови. Слишком. Я вылетела на открытое пространство. Старая площадь перед заброшенным складом. Здесь не было укрытий. Только грязь, лужи, редкие масляные фонари на столбах. Почему именно здесь? Зачем я сюда пришла? Ноги подкосились. Я упала на колени, прижимая раненую руку к груди. Древко стрелы кололо под ключицей, напоминая о себе. Из темноты вышли они. Четверо. В тёмном. Без знаков отличия. Лица — размытые пятна. Мужчина с черными волосами, подошёл ближе остальных. — Хватит бегать, — сказал он тихо. Спокойно. Будто говорил, что на улице дождь. Я подняла голову. В глазах двоилось, троилось. Но его взгляд — холодный, стальной как сталь. — Пошёл… ты… — прохрипела я, пытаясь подняться. Но ноги не слушались. Рука не слушалась. Голова шла кругом, и мир стремительно темнел, сжимаясь до маленькой точки где-то на периферии. Слишком много крови. Я потеряла сознание, даже не коснувшись земли.

~~~

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола. Я не понимала, где нахожусь — тело было ватным, правая рука онемела, а под веки будто насыпали песка. Где-то далеко капала вода. Пахло сыростью, камнем и… чем-то ещё. Слабым, едва уловимым. Травами? Сухими цветами? Я провалилась обратно, даже не успев открыть глаза. И оказалась в саду. Солнце светило не слепяще, а ласково. Тёплый свет струился сквозь кроны старых яблонь, ложился золотыми пятнами на зелёную траву. Где-то щебетали птицы, и воздух был наполнен густым, сладким ароматом — не яблок, нет. Цветов. Белых роз. Они росли повсюду — вдоль каменной ограды, у фонтана, на аккуратно подстриженных клумбах. Целые заросли, огромные кусты, усыпанные крупными, тяжелыми бутонами. Лепестки блестели в утренней росе, и некоторые из них уже отцвели, опадая на землю белым тихим снегом. Я стояла посреди сада и смотрела на маленькую девочку, которая сидела на корточках у самого большого куста. На ней было светлое платье, перепачканное травой и землёй. Светлые волосы, такие же, как у меня, выбились из косы и лезли в глаза. Девочка что-то шептала цветам, касаясь их кончиками пальцев бережно, словно боялась сломать. Рядом стояла женщина. Высокая, тонкая, в длинном белом платье с кружевными манжетами. Волосы цвета спелой пшеницы спускались почти до пояса, и ветер играл с ними, поднимая тонкие пряди над плечами. Она улыбалась, глядя на девочку, и в её глазах было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. Мама. Я хотела окликнуть её, шагнуть вперёд — но ноги не двигались. Я могла только смотреть. Только слушать. — Почему их так много? — спросила девочка, поднимая голову. Голос звонкий, детский, совсем не похожий на тот хриплый шёпот, которым я привыкла разговаривать с собой в подземной темноте. — Они везде, мама. Женщина присела рядом, взяла маленькую ладошку в свои. — Потому что они мои любимые, — ответила она. Голос мягкий, как тот солнечный свет. — Белые розы. Смотри, какие они чистые, правда? И когда я смотрю на них, я вспоминаю, что в мире ещё есть красота. И она не требует платы. Девочка нахмурилась — смешно, по-взрослому. — Но у них шипы. Я укололась вчера. Мама рассмеялась — тихо, мелодично. — У всего красивого есть шипы, моя радость. Вопрос не в том, как не уколоться. Вопрос в том, стоит ли цветок того, чтобы терпеть боль. — А этот стоит? Мама посмотрела на распустившийся бутон — большой, тяжелый, с лепестками, которые только начали раскрываться. — Этот — стоит, — тихо сказала она. — И все, которые вокруг — тоже. Я сажала их каждый год, по одному кусту, в день, когда ты улыбнулась мне в первый раз. И теперь их так много, что я уже сбилась со счета. — Потому что я много улыбалась? — спросила девочка. — Потому что я очень сильно тебя люблю. Девочка осторожно сорвала один цветок — самый маленький, с ещё не до конца раскрывшимися лепестками. — Возьми, мама, — она протянула розу женщине. — Это тебе. За то, что ты меня любишь. Мама приняла цветок, прижала к груди, и в её глазах блеснули слёзы. — Спасибо, моя родная, — прошептала она. — Я сохраню его навсегда. Картинка задрожала. Поплыла.Размылась. Я зажмурилась, пытаясь удержать её — солнечный свет, траву, мамину улыбку. Но пальцы сжали пустоту. А когда открыла глаза — сада уже не было. Серая морось. Небо, которого не видно за тучами. И запах — не цветов, сырой земли, ладана и чего-то приторно-сладкого, от чего тошнит. Я стояла у ограды. Чёрные ленты на воротах. Люди в тёмном, толпятся кучками, шепчутся, прячут глаза. Я маленькая — мне не видно, что впереди. Только гроб. Белый, оббитый серебристой парчой. И цветы. Белые розы. Целые горы. Они лежали на крышке, на земле вокруг, их лепестки шевелил ветер, и некоторые отрывались, кружились в воздухе, падали на чёрную ленту, привязанную к ограде. Я подошла ближе. Никто не остановил. Или я просто не слышала их голосов. В гробу лежала мама. Такая же белая, как эти розы. Лицо спокойное, восковое, с закрытыми глазами. Руки сложены на груди — и в них зажат один цветок. Маленький, уже увядающий, с подсохшими краями лепестков. Тот самый. Который я сорвала для неё в саду. — Мама? — голос детский, тонкий, дрожит. Я протянула руку, чтобы коснуться её лица — но кто-то схватил меня за плечо, отдёрнул назад. — Не трогай, — сказал кто-то чужой. — Не надо. Она теперь с ангелами. Ангелы. Какие ангелы в Подземном городе? Там даже небо закрыто камнем. Картинка снова поплыла рябью. Серая морось смешалась с солнечным светом, чёрные ленты — с зелёной травой. Лицо мамы — живое и мёртвое одновременно — накладывалось само на себя, двоилось, троилось. Рывок. Сад. Белые розы на кустах. Мама улыбается. Рывок. Похороны. Белые розы на гробу. Мама не дышит. Рывок. — Я сохраню его навсегда, — говорит она, прижимая цветок к груди. Рывок. Я снова посмотрела в гроб. Мамины глаза были открыты. Они смотрели на меня — мёртвые, стеклянные, но живые одновременно. Губы шевельнулись, и голос — не тот, нежный и тёплый, а чужой, далёкий, будто из-под земли — прошептал: — Беги. Я отшатнулась. — Беги, — повторила она громче. Лицо не двигалось, только губы шевелились, и из уголка рта потекла тёмная, почти чёрная кровь. — Беги, Рейн. Они идут за тобой. Не дай им поймать тебя. Беги. — Куда? — прошептала я. — Туда, где не найдут. Туда, где ты сможешь жить. Беги, дочка. Я не могу тебя защитить. Я никогда не могла. Но ты можешь спасти себя сама. Белые розы на её груди почернели, лепестки съёжились, превратились в пепел. — Беги! Я открыла глаза. Надо мной был каменный потолок, покрытый трещинами. Горела одна свеча, оплывшая, с длинным чёрным фитилём. Правое плечо пульсировало — туго перетянутое бинтами. Левая рука была прикована наручником к изголовью кровати, и от неестественного положения начала неметь. Сон растаял, оставив после себя только горечь, сухость в горле и липкий страх, который не проходил. Попытка привстать не увенчалась успехом — от режущей боли в плече я повалилась обратно на койку. Борясь с тупой болью в голове, попыталась осмотреться. Я была одета не в свою одежду. На мне оказалась достаточно большая льняная рубашка и штаны. Обуви, как и всей остальной экипировки, нигде поблизости не наблюдалось. Помещение было почти крохотным. Ни окон, только дверь без ручки, посередине — маленькое окошко, которое, видимо, открывается только снаружи. Больше ничего. Голые каменные стены и моё непонимание: где я, мать вашу, нахожусь. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услышала доносящиеся эхом шаги по каменному полу. Я успела провалиться в дремоту — не то сон, не то забытьё, на грани, где мысли путаются, а боль отступает, но не уходит совсем. Звякнул ключ в замочной скважине. Дёрнулась щеколда. Дверь открылась без стука. Двое мужчин вошли в комнату так, будто имели на это полное право. Первый — высокий, светловолосый, с ясными голубыми глазами и спокойной полуулыбкой. Он держался уверенно, но без напыщенности — словно привык, что его слушают, и не нуждался в том, чтобы напоминать об этом. Второй — ниже ростом, но и его нельзя было назвать низким, темноволосый, с лицом, не обещающим ничего хорошего. Взгляд цепкий, тяжёлый. Он остановился у стены, скрестив руки на груди, и смотрел так, будто я уже была виновата во всех смертных грехах. Блондин закрыл массивную дверь и повернулся ко мне лицом, встав рядом с койкой — будто крохотная комната не оставляла ему другой возможности. — Здравствуй. Я — Эрвин Смит, главнокомандующий Разведкорпуса. Могу узнать твоё имя? Голос спокойный, почти мягкий. Таким голосом разговаривают с детьми и душевнобольными. Я не отношусь ни к тем, ни к другим, но в моём положении выбирать не приходится. Я обвела взглядом помещение, проигнорировав вопрос. – Где я? — Мы находимся в изоляторе при штабе Разведкорпуса, — ответил Эрвин, и его глаза — слишком светлые, слишком цепкие — не отрывались от моего лица ни на секунду. — Ты была серьёзно ранена. Потеряла много крови. Но наш доктор тебя вытащил. Обрывки воспоминаний, как цветные вспышки в калейдоскопе, стали проявляться. Погоня. Удар. Кровь. Стрела. скользнувшее по ключице разъедающая боль. Холодные, как сталь, глаза. А потом — провал. Пустота. Мужчина с теми самыми глазами прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди, и смотрел так, будто я уже была трупом, просто ещё не догадывалась об этом. — Ясно, — я облизала пересохшие губы. — И что теперь дальше? — Здесь вопросы задаём мы, — подал голос второй. Недовольный. Холодный. — На один ты уже не ответила. Эрвин бросил на него короткий взгляд — не осуждающий, скорее предупреждающий. — Леви, я уверен, девушка ответит на все наши вопросы. И так. Леви. Так вот как зовут моего недоспасителя, благодаря которому я здесь нахожусь. Я перевела взгляд с одного на другого, и где-то глубоко в усталом сознании загорелась искра. — Вы решили отыгрывать «хорошего полицейского» и «плохого»? — выдавила я усмешку, хотя каждый мускул лица протестовал. — Тогда я выбираю хорошего. Леви цокнул языком, закатил глаза — сделал вид, что ему плевать. Эрвин, напротив, улыбнулся — уголками губ, без тепла. Улыбка шахматиста, который только что сделал первый ход и уже просчитывает эндшпиль. — Имя, — напомнил он мягко. — Твоё имя. Секунда колебания. Врать? Сказать правду? Назвать «Ханну», которую и так уже знают дети-говоруны? Я выбрала ложь, которая была ближе всего к истине. Или истину, которая звучала как ложь — уже не разобрать. — Роза́лия, — сказала я. — Просто Роза. Роза́лия. Мамино имя. Я не называла его вслух много лет — с того самого дня, как её похоронили. А теперь оно сорвалось с губ само собой, будто не я его выбрала, а оно выбрало меня. Белые розы на её могиле. Белые розы в саду. Белые розы в гробу, которые чернели и рассыпались в пепел. Святая Мария, почему вырвалось именно это имя? Стоило только произнести его — неосознанно, вслух, — как что-то жгучее зародилось в области солнечного сплетения. Губы защипало, словно я съела что-то очень острое — перец, который жжёт, но ты продолжаешь жевать, потому что остановиться уже нельзя. Или, возможно, это мой уставший разум решил добить меня фантомными болями. — Хорошо, Роза, — Эрвин кивнул, будто только что поставил печать на контракте, который я ещё не прочитала. — Расскажи, что ты делала на складах третьего уровня в час, когда порядочные люди спят? — И зачем на тебя напали люди барона Лоренца, — добавил Леви от стены. — Я просто гуляла, — ответила я, глядя прямо в глаза Эрвину. — Не знаю никакого барона. — Врёшь, — бросил Леви. — Всё-то вы успели разнюхать. — Леви, — осадил его Эрвин, но в голосе не было раздражения. Скорее, привычная усталость. Леви упёрся в меня взглядом с такой силой, будто пытался прожечь дыру в моём черепе. — Она пришла в себя, не истекает кровью — давай к делу. У нас нет времени на светские беседы. — Роза, я не буду тратить твоё время и своё. Давай сразу к сути. Ты — «Серебряная тень». Та самая, которую уже полгода безуспешно ловит военная полиция. Та, которая обчистила склад Дока и водила кругами военную полицию. Возможно, ты имеешь отношение и к другим делам, о которых я пока не буду говорить. И ещё — ты выкрала документы у барона Лоренца. — Допустим, — я прищурилась. — Что дальше? Сдадите военной полиции? Убьёте? — Я перевела взгляд на Леви. — Хотя нет. Стали бы вы тогда спасать меня? Точно не от доброты душевной. Я нужна вам живой. Не так ли, главнокомандующий Эрвин Смит? — Я хочу сделать тебе предложение. — От которого я не смогу отказаться? — я приподняла бровь. — Классика. — С чего ты взяла? — он усмехнулся. — Ты всегда можешь отказаться. — И что тогда? — Тогда ты вернёшься в Подземный город, продолжишь заниматься своими делами, и мы сделаем вид, что никогда не встречались. — Он помолчал. — Но я надеюсь, что ты согласишься. — И что за крышесносное предложение вы хотите мне предложить? — Ты вступишь в Разведкорпус. Будешь, как все солдаты, служить. Но твоя основная задача будет заключаться в том, что ты и так хорошо умеешь делать — добывать информацию. — Поняла. Хочешь, чтобы я была вашим карманным шпионом. Только вот какая выгода у меня от этой затеи? — Защита. Ты будешь под защитой Разведкорпуса. Роза, ты перешла дорогу многим людям. Люди барона Лоренца рыщут по всем уголкам Подземного города в поисках тебя. — Трогательно, — хрипло усмехнулась я. — И давно Разведкорпус занимается благотворительностью? — Мы не занимаемся благотворительностью, — ровно произнёс Эрвин. — Мы используем полезных людей. Честно. Даже почти освежающе. Я отвела взгляд к потолку. Серый камень. Трещина возле угла. Всё это казалось слишком реальным для сна и слишком абсурдным для действительности. Вступить в Разведкорпус. Смешно. Ещё неделю назад я бы рассмеялась любому в лицо, предложи он мне подобное. Люди сверху ненавидят таких, как мы. Для них Подземный город — выгребная яма, а его жители — крысы, которых терпят лишь потому, что пока не придумали, как избавиться окончательно. Но сейчас я лежала прикованная к койке, истекая остатками гордости вместе с кровью. — Допустим, я соглашусь, — медленно произнесла я. — С чего вы решили, что мне вообще можно доверять? — А я тебе и не доверяю, — без колебаний ответил Эрвин. Леви тихо хмыкнул, явно одобряя этот ответ. — Тогда в чём смысл? — В выгоде. Люди редко предают там, где им выгодно оставаться. — Какая вдохновляющая вера в человечество. — Практика обычно полезнее веры. Я прикрыла глаза на секунду. Голова всё ещё гудела, руку неприятно тянуло. — Мне нужно подумать, — наконец сказала я. Леви раздражённо цокнул языком. — Серьёзно? Мы тут не на рынке. — А похоже именно на рынок, — я повернула голову в его сторону. — Вы пытаетесь купить меня. Его взгляд похолодел ещё сильнее. — Следи за языком. — Леви, — спокойно произнёс Эрвин. В комнате повисла тишина. Только пламя свечи дрогнуло от сквозняка за дверью. Эрвин первым нарушил молчание. — Я дам тебе время до утра, Роза. После этого мне нужен ответ. После этих слов он вышел. Леви задержался. Я почувствовала его взгляд раньше, чем подняла глаза. Тяжёлый. Изучающий. Будто он пытался понять, сколько проблем я успею принести. — Если решишь сбежать, — тихо произнёс он, — лучше убей себя сразу. Так будет быстрее. Дверь захлопнулась прежде, чем я успела ответить.

~~~

— Ты серьёзно? Просто взять и вышвырнуть её обратно в Подземный город после того, как только мы её поймали? — Леви раздражённо посмотрел на Эрвина. — Думаешь, она поверит в эту чушь? Не верю, что эта девчонка настолько нам необходима, чтобы тратить на неё столько времени. Наша задача была простой: поймать и передать её военной полиции. Эрвин шёл рядом спокойно, заложив руки за спину, будто они обсуждали не преступницу, из-за которой Найл устроил переполох, а очередной отчёт. Коридоры штаба ночью казались особенно тихими. Только шаги глухо отдавались по каменному полу. — Она полезнее, чем ты думаешь, Леви. Девчонка отлично владеет УПМ, устойчива в стрессовых ситуациях и явно неглупа. А ещё меня насторожил твой рассказ о найденных уликах. Леви поморщился. Да, девчонка и правда двигалась слишком хорошо для обычной крысы из Подземного города. Но этого всё ещё было недостаточно, чтобы пережить встречу с титанами. — Она просто хорошо умеет убегать, — сухо бросил он. — Или ты серьёзно считаешь, что она всё это подстроила? Эрвин едва заметно улыбнулся. Эта его привычка начинала действовать на нервы. — Да, считаю. Она явно планировала своё задержание. Только не ожидала, что за ней придём именно мы. Леви нахмурился. — Зачем ей это? Чтобы выбраться на поверхность? — Возможно. — Тебе ли не знать, насколько трудно человеку из Подземного города попасть наверх. Даже если у него есть деньги на взятку пограничникам. Леви тихо хмыкнул. Пограничники. Сраные термиты. Даже если приносишь им сумму, за которую можно купить половину улицы в Подземном городе, им всё мало. Поддельные документы, пропуск наверх, «случайно» закрытые глаза — цена растёт каждый раз. И чем сильнее человек хочет выбраться, тем охотнее из него вытягивают последние деньги. Он слишком хорошо знал, как это работает. Наверху всегда наживаются на тех, кому некуда идти. — И что дальше? — спросил он после паузы. — Что собираешься делать со свиньями из военной полиции? — Скажу Найлу, что его головную боль мы решили, — спокойно ответил Эрвин. — И что «Серебряная тень» больше не появится. Леви скосил на него взгляд. — Девчонка ещё не согласилась. — Согласится. — Эрвин остановился у двери своего кабинета. — У неё нет выбора.

~~~

Пребывая в тишине каменных стен, я предалась своему любимому занятию — самоедству. Всё идёт не так, как я рассчитывала. Олухи из военной полиции не способны поймать вора даже при наличии откровенно абсурдных улик. Я нарочито оставляла следы. Даже эта идиотская кличка созвучна с названием моего же магазина. А эти идиоты не смогли сделать элементарную работу. Сука. Даже если я откажусь — и Эрвин говорит правду, — меня обратно выкинут в Подземный город. Не факт, что мне подвернётся ещё такой случай. Я слишком сильно стала мозолить глаза военной полиции. Заключить с ними сделку будет не так легко, как задумывалось изначально. Илларион — дурак. Нет. Я не должна злиться на него. Нужно было придумать все возможные варианты. Рассматривать тот, где Илларион уходит. Оставляет меня. Спасибо, судьба-злодейка, поднасрала ты мне. Снова. Остаётся только одно — играть тем, что есть. Радует хоть что-то: я успела передать конверты. Те самые, о которых Эрвину тоже известно. Чёрт, хитрый жук. Остаётся надеяться, что Тео донесёт их Иллариону. Сейчас главное — выбраться из этой каморки. А дальше я найду способ добраться до Вэйна. Впрочем, — тут же одёрнула я себя, — Вэйн наверняка уже знает. У него везде глаза и уши. Интересно, что он предпримет? Бросит меня? Решит, что я слишком дорого обошлась? Или наоборот — попытается «выкупить» через свои каналы, чтобы я осталась у него в долгу? Вэйн не из тех, кто делает одолжения просто так. В его мире всё — товар. И я сама согласилась играть по его правилам. По крайней мере — пока. Но если Эрвин предлагает защиту, а Вэйн — информацию об отце… почему бы не получать и то, и другое? Главное — не забывать, кому на самом деле принадлежит моя верность. Никому. Только себе. Свеча на столе догорела через час, и комнату поглотила тьма. Я осталась одна с пульсирующей болью в плече и мыслями, которые грызли изнутри. Время тянулось медленно, как смола. Казалось, прошла вечность, но сквозь окошко в двери по-прежнему не пробивалось ни луча света. Только редкие шаги в коридоре — кто-то проходил мимо, иногда замирал, наверняка заглядывая внутрь, убеждаясь, что я никуда не делась. Я считала удары сердца. Потом просто дышала, стараясь не шевелить правым плечом, которое горело огнём даже в покое. Глаза привыкли к темноте. Я разглядела трещины на потолке — одна шла от угла к углу, разветвлялась, как молния. На стенах — тёмные пятна. Может, сырость. Может, старая кровь. В этом месте держали не только таких, как я. Бинты под повязкой пропитались чем-то горьковатым. Я принюхалась к воздуху — пахло полынью и ещё какой-то травой, которую я не могла узнать. Запах отдалённо напоминал ту мазь, которой в Красной норе обрабатывали ссадины девчонкам после особо жестоких вечеров. Только тогда пахло дёгтем и стыдом. А здесь — горечью и безразличием. Доктор, кем бы он ни был, знал своё дело. Лечил тело, не спрашивая, кому оно принадлежит. В какой-то момент окошко в двери отъехало, и в проёме показался солдат. Он молча сунул внутрь деревянную миску с куском чёрствого хлеба и жестяную кружку с водой. Даже не взглянул на меня — просто выполнил приказ и ушёл. Хлеб оказался пресным и жёстким, но я заставила себя съесть половину. Вода была холодной, с металлическим привкусом — такая же, как везде в этом городе. Я пила медленно, маленькими глотками, чувствуя, как пустота внутри постепенно заполняется чем-то хотя бы отдалённо похожим на жизнь. Я попыталась задремать, но сон не шёл. Мысли возвращались к одному и тому же: конверты, Тео, Илларион, Вэйн, отец. Я зажмурилась, прогоняя видения. Неизвестно, сколько прошло времени — час, три, половина ночи. Свеча давно догорела, масляной лампы здесь не было, и темнота стала полной. Только звуки: капли, редкие шаги, моё собственное дыхание. Потом шаги стихли. Наступила тишина — такая глубокая, что заложило уши. Я провалилась в дремоту. Не сон, а забытьё на грани, где мысли путаются, боль отступает, но не уходит совсем. Снились белые розы. Снилась мама. Снился Илларион — маленьким, каким я его запомнила в первые дни после «Красной норы»: худой, испуганный, но сжавший кулаки так, что костяшки побелели. — Мы выживем, — сказал он тогда. — Ты и я. Выживем. Мы и выжили. А теперь я одна. Утро пришло незаметно. Сначала в окошке двери появился тусклый серый свет — должно быть, зажгли лампы в коридоре. Потом послышались голоса, шаги, лязг металла — смена караула. Плечо затекло. Левая рука онемела от наручника — я переменила положение, насколько это было возможно, и дождалась, когда кровь снова побежит по венам. Боль не утихла, но стала тупой, привычной. Как старый враг, с которым смирились. Пора. — Эй! — мой голос прозвучал хрипло, непривычно. — Есть кто! Тишина. — Э-э-эй! — громче, насколько позволяло горло. Вдалеке послышались приближающиеся шаги. Кто-то не торопился, но шёл — видимо, решил проверить, чего орёт пленница. Окошко в двери отъехало. Металлический щелчок, и в проёме показалось лицо — достаточно молодого парня, видать, рядового. Глаза сонные, невыспавшиеся, форма мятая — похоже, он нёс ночное дежурство и не ожидал, что его дёрнут под утро. — Чего тебе? — буркнул он. — Чего разоралась? — Зови своего блондина, — я подалась вперёд, насколько позволял наручник. — Или этого, хмурого пижона. Или кто у вас там главный. Скажи, что я согласна. Парень моргнул, не поняв. — Чего? — Согласна, говорю. По рукам. — Я посмотрела ему прямо в глаза, чётко, раздельно: — Передай Эрвину Смиту: Роза согласна. Он поймёт. Он помялся, потом кивнул и закрыл окошко. Шаги удалились — сначала медленно, потом быстрее. Шах и мат. Партия продолжалась. Я не знала, куда приведёт меня эта новая игра. Но теперь хотя бы знала: бежать больше некуда. Осталось только идти вперёд. И выиграть.