Хризалида

      Ветер в Мондштадте всегда пахнет свободой. Сегодня он пахнет ещё и яблоками, печёными пирогами и лёгким ожиданием. На площади у величественной крылатой статуи Барбатоса собрался небольшой кружок слушателей. В центре, ловко перебирая струны бело-золотистой лиры, стоял он — бирюзовоглазый бард в смешной шапочке с бутоном сесилии.       — …И вот, уважаемые ценители прекрасного и любители бесплатных представлений, — его голос, звонкий и насмешливый, легко перекрывал городской ветерок, который перебегал по улицам, а после ввысь — к лопастям ветряных мельниц. — Сегодняшняя песня будет не совсем обычной. Это история. История одной картины, что так и не была дописана, и одного вопроса, что так и не получил ответа. Ну, почти не получил.       Он провёл по струнам, и полилась задумчивая, чуть печальная мелодия. Из слушателей были только пара стариков и детей, которые всегда оставались его последними слушателями вечером. Ровный голосок стал ведать про ту самую историю.       — Жила-была на свете художница. Звали её Джосэ-Сильвианна де Костье. Приехала она из самого что ни на есть Фонтейна, где туманы — как шлейф дамских платьев, а правда и ложь танцуют вальс в залах суда. Была она дочерью великих творцов, а сама выбрала кисть и холст. Но не славы искала её душа, а ответа.       Венти прикрыл глаза, и его пальцы сами находили нужные аккорды. В голове стали возникать образы, про которых он сейчас рассказывал.       — Объехала она пол-Тейвата, побывала в учёных рощах Сумеру, в каменных объятиях Ли Юэ, в древних гейзерах Натлана. И в каждом краю приходила она к святыням местных Архонтов, приносила дары и задавала один и тот же вопрос. Шёпотом, чтобы никто, кроме богов, не услышал. Но сами боги молчали, будто и не было вовсе её тихого голоса в гуле мира.       Вокруг словно всё стихло, даже самый озорной ветерок перестал резвиться, как и дети между каменными колоннами.       — А вопрос её был таков, — голос барда упал до личного, доверительного шёпота. — «Если бог любит своё творение, имеет ли он право лишить его главного дара — права на окончательность выбора, даже выбор собственной смерти? Или истинная любовь — это отпустить, каким бы болезненным ни был исход?»       Тишина повисла плотным покрывалом. Кто-то смущённо переступил с ноги на ногу. Вопрос был слишком большим, слишком страшным для вечера с краснеющим закатом. Один из стариков стал что-то шептать. Наверно, пытался найти ответ для нелёгкого вопроса из баллады.       — И вот с надеждой, которая никак не покидала её, приехала она в страну ветров и свободы — в наш Мондштадт. Где, как говорят, даже бог не властен над свободой сердца. Но и здесь статуя Архонта хранила каменное молчание, провожая застывшим взглядом её фигуру. И, совсем отчаявшись, села она под священным деревом в Долине Ветров, взяла кисть и стала наносить мазки красок. Чтобы хоть запечатлеть ту свободу, которую не могла постичь умом. И тут… — Венти внезапно ударил по струнам весёлую трель, заставляя слушателей вздрогнуть. — Тут появился я!       Он широко улыбнулся, но в зелёных глазах не было привычного беззаботного огонька. Там была глубокая, старая печаль.       — Ну, не я, конечно, а один очень любопытный и немного наглый бард. И спросил он её…

ೃ⁀➷࿐ ࿔*: ･ﾟ

      Пятьсот один год назад. Долина Ветров.       Последнее пушистое семечко одуванчика упало на подол её тёмно-бордовой юбки. Сильвианна даже не вздохнула, и ожидание сменилось пустотой, холодной и до боли знакомой. Четыре раз она задавала свой вопрос. И в пятый раз её встретила тишина. Мондштадт, прославленный своей свободой, оказался самым безмолвным из всех мест. Даже ветра перестали гулять, оставив её в полной тишине.       Она потянулась к мольберту. Если боги не отвечают, то, может, ответ скрыт в изгибах холмов, в танце облаков над городским собором или в Утёсе Звездолова? Она смешала на палитре оттенок неба — тот самый, бирюзовый и бездонный.       — О-хо-хо! Какая удивительная картина рождается на глазах!       Девушка вздрогнула, чуть не уронив тонкую кисть, когда услышала чей-то юный голос. Рядом, прислонившись к дереву, стоял молодой человек в странной, но яркой одежде цвета весенней листвы. Сбоку на поясе висела небольшая лира, струны которой переливались золотистым цветом. Его озорные глаза смотрели на неё с неподдельным, почти детским интересом, иногда перебегая на холст с красками.       — Вы… вы напугали меня! — наконец произнесла, выйдя из ступора.       — Прости-прости! — он засмеялся, и звук был похож на перезвон колокольчиков. — Я Венти, бард. К твоим услугам! Просто не могу пройти мимо творческого процесса, — за пару прыжков он оказался рядом и стал разглядывать то, что пока что было. — Это же чудо — рождение красоты!       И они разговорились. Сначала об искусстве и творчестве: он поразил её тонким замечанием о композиции, а потом снова рассмешил дурацкой шуткой про краску, похожую на перебродивший яблочный сидр. Лёгкость, с которой он нёс этот разговор, была почти неестественной.       — А что это ты там у статуи нашёптывала, когда пришла? — внезапно спросил парень, срывая одуванчик. — У тебя такой серьёзный вид был. Не заказ или поручение от собора?       Сильвианна едва смутилась, понимая, что этот болтливый бард видел её молитву и унижение перед статуей.       — Это… личное, — тихо сказала и наклонила голову вперёд, чтобы кудрявые волосы скрыли её заалевшие щёки. — Я задавала кое-какой вопрос.       — Барбатосу? — он заинтересованно склонил голову набок. — И что же он тебе ответил?       — Ничего, — всё таким же голосом ответила, приподнимая голову, чтобы взглянуть на Венти. — Как и все остальные.       Она не собиралась рассказывать, но в его взгляде не было насмешки, только любопытство и какая-то странная, древняя глубина, которую было заметно лишь в первые секунды. Невольно слова вырвались сами, шёпотом, будто она снова молилась у каменной статуи:       «Если бог любит своё творение, имеет ли он право лишить его главного дара — права на окончательность выбора, даже выбор собственной смерти? Или истинная любовь — это отпустить, каким бы болезненным ни был исход?»       Произнеся это вслух постороннему, она почувствовала одновременно облегчение и новый приступ стыда. Теперь он точно посчитает её сумасшедшей, но Венти, наоборот, не засмеялся. Он призадумался, глядя на пушистую голову одуванчика, который находился в его руке.       — Вот это вопрос. Прямо в яблочко, — наконец сказал он, и в его голосе не осталось и следа прежней весёлости. — Позволь высказать мнение простого барда, не претендующего на истину?       Она лишь кивнула, не зная, что и как ответить ему.       — Мне кажется… — он сдул белый шарик, и семена разлетелись, подхваченные внезапным порывом ветра. — Что если бог действительно любит, он должен быть готов стать монстром в глазах того, кого спасает, потому что иногда «отпустить» — это самое эгоистичное, что можно сделать. Проще стерпеть свою боль, чем взвалить на себя груз чужой жизни. А вот взять на себя тяжесть чужой ненависти, ради лишь одного шанса, что тот, кого любишь, будет дышать завтра. Это и есть самый тяжёлый и самый смелый выбор. Страшная штука эта любовь, не правда ли?       Он повернулся к ней, и в его бирюзовых глазах она увидела невыразимую, тысячелетнюю усталость. На миг он показался не молодым бардом, а очень-очень старым человеком, познавшим цену всех выборов. Потом взгляд снова стал ясным и беззаботным.       — Ну, как тебе моя философия? Годится вместо божественного откровения?       Девушка выдохнула, и в её груди что-то ёкнуло — не ответ, но некое понимание.       — Благодарю, — прошептала она. — Хоть кто-то ответил.       Так начался их год.       Год, который для Сильвианны стал одним сплошным солнечным днём, сопровождаемым проказливым Венти. Он таскал её на самые высокие утёсы Мондштадта, чтобы показать, как поют самые сильные ветра в крутых расщелинах. Устраивал импровизированные концерты на площади, на ветвях деревьев, на крыше дома, посвящая ей самые смешные и самые грустные баллады. А она рисовала. Рисовала портрет задумчивого Венти рядом с цветами сесилий на Утёсе Звездолова. Эскиз его смеющейся спины, когда он нёсся вниз с холма на потоке ветра. Быстрый набросок его рук на струнах лиры. Она никак не могла поймать их стремительное движение.       Он водил её по тавернам, уверяя, что знает секрет идеального яблочного сидра, и они спорили до хрипоты о преимуществах вин своих регионов. Он слушал её рассказы о родителях, о бремени знаменитой фамилии «де Костье», и кивал, будто понимал с полуслова. А она почти забыла свой вопрос. Забыла, потому что, казалось, уже получила ответ не словами, а этой лёгкостью бытия, принятием, дружбой, которая с каждым днём разгоралась в её сердце жарче и тревожнее. Она ловила себя на мысли, что не хочет уезжать отсюда. Никогда.       Однажды, сидя на ладонях каменного Ангела-хранителя, она спросила у него:       — Венти, а ты веришь, что у каждого есть своя судьба? — повернула в его сторону свою голову. — Предопределённый путь?       Он, разлёгшись рядом и покачивая ногой, смотрел на звёздное небо.       — Ветер не верит в предопределённость, Сильви.       Мягко произнёс её имя. Так парень называл с самого начала их знакомства, даже не спросив, можно ли. Но девушка лишь промолчала по этому поводу, ведь постоянные формальности её раздражали.       — Он верит в возможности. Даже камень можно обточить, если дуть в нужном направлении достаточно долго. Но… — он в ответ посмотрел на неё снизу, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из бледного мрамора. — Но иногда ветер встречает на пути скалу, которую не сдвинуть. И тогда ему остаётся только огибать её, оплакивая путь, который не суждено пролететь.       Она не поняла тогда грусти в его голосе. Приняла это за очередную поэтичную метафору, которая временами вылетала из его уст. Сильвианна аккуратно легла рядом с ним, а Венти тем временем успел подложить под её голову свой берет в бирюзовом цвете, чтобы камень не врезался в затылок. Её ладонь расположилась вдоль тела и ощутила чужое тепло. Их пальцы медленно переплелись, и он сжал их.       — Холодно? — рядом послышался его шёпот.       — Нет, — так же ответила она, мило улыбнувшись. — Теперь уже нет.       Уголок его губ дрогнул в улыбке, которую она почувствовала, чем увидела. Парень провёл большим пальцем по её костяшкам, тем самым гладя. Его головной убор защищал её голову от холодного камня, так и его присутствие защищало её душу от привычной пустоты.

ೃ⁀➷࿐ ࿔*: ･ﾟ

      Их последний день вместе начался как самый обычный. Сильвианна собирала вещи. Корабль, на котором уплывёт домой в Фонтейн, отходил сегодня вечером. В сундучке лежали десятки картин и набросков, и самый ценный из них — неоконченный портрет Венти, где она наконец-то почти поймала то самое, древнее выражение его озорных глаз. Он обещал прийти вечером, чтобы проводить её до Тернового Порта, и устроить самое эпическое прощание в истории Мондштадта.       Но эпичным оказалось вовсе не прощание. Сначала город содрогнулся от далёкого, но чудовищного рёва. Потом небо потемнело, но не от туч, а от гигантской, ядовито-лиловой тени дракона. Он нёс смерть и хаос, его крылья вздымали ураганы, а дыхание отравляло землю.       Началась настоящая паника. Девушку, как и других, сгоняли в пункты эвакуации у главных ворот. Город, который она полюбила, стал рушиться на её глазах. И среди тяжёлого дыма, громкого рёва и истеричных криков одна единственная мысль молотком била в виски: «Где Венти?». А после другая будто отвечала: «Он наверняка полез в самую гущу, чтобы спеть дракону колыбельную!»       Она уже почти была у ворот, когда услышала детский плач. Маленький мальчик стоял под разрушающейся аркой, прижав к груди обгоревшую игрушку-волка, и звал маму. Люди бежали мимо, не останавливаясь и не обращая внимания на него.       «Проще стерпеть свою боль, чем взвалить на себя груз чужой жизни», — эхом прозвучали в голове слова дорогого барда.       — «Нет», — подумала девушка с какой-то ледяной ясностью, сжимая в руках элемент украшения, который был прикреплен к платью в области груди. — «Не проще».       Она рванула назад, чтобы совершить поступок, от которого точно не будет жалеть всю жизнь. Оказавшись рядом с ребёнком, Сильвианна взяла его за руку и потянула к выходу.       — Беги! — закричала она мальчику, резко толкнув его в сторону ворот, когда заметила, что арка над ними стала рушиться и бросать на них кусками горящего дерева и кирпичами. — Беги к воротам!       И он побежал, спотыкаясь и держа игрушку в руках, будто только что очнулся. Она последовала за ним, и в этот момент её мир взорвался в огне и боли. Грохот. Давление. Невыносимый жар. И потом тишина. Такая тёмная, плотная, уютная тишина, в которой не было ни страха, ни собственных вопросов.

ೃ⁀➷࿐ ࿔*: ･ﾟ

      Он нашёл её, когда битва стихла. Город лежал в руинах, воздух выл от боли и потерь. Двалин был ранен, народ в трауре. А он, Бог Свободы, шёл по пепелищу своего города, и его ветра, нежные и осторожные, выискивали под завалами биение чужих сердец, чтобы вызволить их из смертельной ловушки. Его ветер наткнулся на холод, на тишину в груди, которую не нарушало дыхание. Он отбросил обугленные балки сильным потоком, не чувствуя тяжести, и увидел её.       Сильвианна лежала в позе спящей, лишь тонкие струйки засохшей крови с макушки головы и у угла губ, платье в грязи и яркие царапины выдавали правду. На её лице не было ужаса, только некое удивление и покой. Венти в истинной обличии Анемо Архонта упал на колени перед её телом. Он не кричал, не плакал. Он просто смотрел. Смотрел на её ресницы, припорошенные серым пеплом. На сжатую в кулаке кисть руки, а в ней всё ещё была зажата серебряная брошь в виде цветка сесилии, которую он самолично подарил ей в один из проведённых вместе вечеров. Он взял эту руку, чтобы ощутить то самое тепло, но его не оказалось.       — «Отпустить — это самое эгоистичное, что можно сделать», — прошелестело в его памяти его же собственное наставление.       В его глазах, таких глубоких, вспыхнул отчаянный бунт.       — Нет, — прошептал он в ледяную тишину своего отчаяния. — Я не могу. Я не отпущу тебя.       Он аккуратно, как хрустальную вазу, поднял её тело на руки. Оно безвольно обвисло, пуская холод по его коже. Он шагнул в сторону, и его белоснежные крылья с золотыми узорами раскрылись и понесли прочь от горящего города, на самую дальнюю, забытую всеми вершину, где только небо да одинокие сосны были свидетелями его прихода. Он положил её на мягкий зелёный мох и прикоснулся пальцами к её холодному лбу, проводя дальше по списку, щекам и шее.       — Ты спрашивала, имеет ли право бог лишить выбора, — прошептал он, и его голос дрожал от напряжения и святотатства, которое он собирался совершить. — Я не знаю, но сегодня… сегодня я не бог. Я просто тот, кто не может жить в мире, где нет твоего смеха. Прости меня. Возненавидь, если захочешь. Но… дыши. Пожалуйста…       Он наклонился, прикасаясь своим кончиком носа её, а после губами к её бледным, чтобы оставить лёгкий поцелуй отчаяния. На его груди, под белым одеянием, забился мягкий, тёплый свет. Он положил ладонь себе на сердце, и лицо его исказилось гримасой нечеловеческой боли, будто вырывал часть собственной души. Маленькая, сияющая капля, похожая на слезу из света, выплыла из его него и зависла в воздухе прямо над ней.       — Любовь — это быть готовым стать монстром, — повторил он своё пророческое оправдание. — Что ж… Встречай своего монстра, моя дорогая Сильви.       Он направил сияющий голубоватым цветом комок в её грудь. Свет вошёл беззвучно, и на миг всё тело девушки озарилось изнутри бирюзовым сиянием. На её коже, от локтя к шее, а затем по груди, проступили причудливые, светящиеся узоры — витиеватые линии, как дорожки ветра, и маленькие, едва намеченные бабочки, застывшие над сердцем, которое стало медленно биться.       Венти чуть отлетел назад на своих крыльях, отшатываясь, будто обжёгшись. Он был почти пуст после долгой битвы со злым драконом. Силы покидали его. Он смотрел, как в её лёгких происходит первый, судорожный вдох после воскрешения, как дрогнули веки. Но больше он не мог ждать, не мог смотреть в её глаза, когда они откроются. Он не был готов увидеть в них ужас, непонимание или признательность.       Он сделал ещё один шаг назад, и могучий порыв ветра, последний всплеск его истощённой силы, окружил его. Его крылья, усиленные анемо-потоком, унесли прочь, оставив девушку одну на вершине, в луже вечернего света, с биением нового, странного сердца в груди и с узором из ветра и бабочек на коже. Это была печать его любви и преступления.

ೃ⁀➷࿐ ࿔*: ･ﾟ

      — …И разлетелся тот бард, как семя одуванчика, унесённое вихрем, — закончил Венти, и последний аккорд замер в воздухе. — А Сильвианна очнулась. И долгая, долгая дорога была у неё впереди, но это, как говорится, уже совсем другая история.       Он низко поклонился. Наступила тишина, а потом редкие, но искренние аплодисменты.       — Венти! — внезапно крикнула девушка, возникшая у ряда колонн. — А что думал сам-то бард? Он ведь был её другом. Он оправдывал того бога?       Парень поправил шляпу с цветком. Его улыбка была прозрачной, не такой весёлой.       — Он думал, что любовь оправдывает всё, но потом понял, что некоторые дары — тяжелее проклятия. А величайшая свобода, которую можно дать, иногда заключается в том, чтобы перестать быть богом для того, кого любишь, — голос его будто поникал с каждым словом, и в конце быстро проговорил. — И просто дать уйти.       Он повернулся и зашагал прочь от площади, оставляя за собой шепоток обсуждений и смущённые взгляды. Он шёл не к таверне, не к знакомым крышам. Он шёл туда, где стоял многовековой дуб в Долине Ветров, под которым пятьсот один год назад одинокая художница из Фонтейна услышала первый в своей жизни честный ответ.