Имаго

      Триста девяносто восемь лет одиночества.       Первые десятилетия были подобны долгому, мучительному пробуждению от кошмара, который оказался явью. Джосэ-Сильвианна де Костье вернулась в Фонтейн только через пару дней после нападения на город. Она пришла домой, отряхивая со своих плеч невидимый пепел Мондштадта и пытаясь объяснить родителям невозможное: почему она жива, когда целые здания чуть не пали, почему на её коже светятся необычные бирюзовые узоры, похожие на карту неизвестных ветров.       Её мать, художница, видела в этих узорах вдохновение и новый вид искусства. Она водила кисточкой, изготовленной из пучка шерсти неспешной выдры, по холсту, запечатлевая всю эту красоту на коже дочери. Отец, изобретатель, пытался измерить их, понять принцип свечения и в принципе найти объяснение их появления. Но никто не видел главного в этом — клейма. Отметины божественного вмешательства, которое она сама пока не понимала.       Потом начались странности, которые никак не объяснялись современными технологиями и известной информацией. Ссадины заживали за несколько часов, а простуда обходила её стороной. Годы текли, а её лицо в зеркале застыло в том дне, когда ей было двадцать три. Сначала это казалось благословением, выданным самой Селестией, но потом любопытным феноменом, а затем — тревожным знаком.       Она вышла замуж за учёного из по ту сторону моря, который был очарован её «феноменом». Они познакомились, когда родители отправили девушку в Сумеру, чтобы в Академии учёные изучили её. Интерес возник у будущего мужа возник сразу же, как только взглянул на неё. А после стали общаться всё чаще и видеться вне Академии, проводя время во всяких кафе и наслаждаясь друг другом. Возможно даже, что этот мужчина женился на ней не из-за любви к ней, а из-за интереса к её божественным узорам. Но всё же она родила от него двоих детей, таких прекрасных, шумных, смертных. Сильвианна любила их безумной, животной любовью, каждый день которого был окрашен тихим ужасом грядущего счёта.       Вдруг она похоронила отца, седеющего и сгорбленного. Потом мать, чьи руки, творившие шедевры, стали слабыми и прозрачными. Её муж тоже старел, мудрел, покрывался морщинами, а она оставалась его вечной, прекрасной, пугающей юной женой. В его глазах, перед самой смертью, она прочла не только любовь, но и отчуждение, и лёгкий, невысказанный ужас перед тем, с кем он делил жизнь. Она похоронила его. А потом, с разницей в десятилетия, и своих детей, которые тоже были не рады тому, что провожала их нестареющая мать.       На их могилах она стояла такой же стройной и молодой, как и в день их рождения. Внуки, правнуки — они звали её «юной бабушкой», потом «странной тёткой из старых портретов их родословной». Она стала семейной легендой, потом неудобным секретом, который скрывали от государства. Её жизнь превратилась в бесконечную череду похорон и расставаний с близкими. Каждые прощания выжигали в душе новую пустоту, которую нечем было заполнить. Такого исхода девушка не желала, ведь это было больно — смотреть на то, как с каждым камнем заполняется их частное кладбище рода «де Костье».       После она вовсе перестала рисовать новые картины. Зачем? Мир для неё стал набором постоянных ускользающих теней. Она реставрировала те самые старинные картины из её путешествия в молодости. Но портрет улыбающегося Венти стоял в самом дальнем уголке, покрытый толстым слоем пыли. Его тусклые глаза на холсте, казалось, смотрели на неё с немым вопросом и ещё более немым раскаянием, когда пробегала взгляд по ним. Иногда ей мерещилось, что по её коже пробегает лёгкий ветерок, когда она смотрела на эти картины из Мондштадта. Узоры на груди слабо пульсировали в такт её тоске.       Она искала ответы, рылась во всех доступных для неё архивах Фонтейна, в Сумеру по связям умершего мужа, уплывала на корабле на ту сторону океана, чтобы найти ответы на свои бесконечные вопросы. Искала любые упоминания о долгожителях, божественных вмешательствах, Архонтах. И по крупицам собирала правду: о Каэнри`ах, о злом драконе Дурине, погибшего в тот день, о Барбатосе — Архонте Анемо —, который сражался тогда. И о барде, который растворился в истории, не оставив даже после себя никаких легенд и баллад.       Тяжёлое и невероятное подозрение росло в ней как ледяная глыба. Он. Только он вечно молодой, вечно живой. Знавший ответ на её вопрос ещё до того, как она его задала.       Временами от безысходства, настигавшего её в неожиданные моменты, она пыталась умереть различными способами. Поднималась на самые высокие утёсы и шагала вниз, но внезапный ласковый ветер подхватывал её и опускал на мягкую траву. Это был не её ветер, ведь Глаза Бога у неё не было, а когда оглядывалась, то никого не встречала рядом. Пробовала яды, но её тело испепеляло их, как рассасывает лишнюю воду в организме. Отчаяние становилось её единственным спутником. Она была заперта в этой вечной темнице, подаренной её давним другом. Её бессмертие было не полётом, а падением в яму, у которой не была видна дна. И тюремщиком, как она теперь понимала, был тот, кто говорил ей об истинной свободе.       Последние полвека она провела в бесцельных скитаниях по всему Тейвату. Она возвращалась в места своей смертной юности. И везде находила лишь пыль, руины прошлого и новые поколения, для которых она была призрачной дамой. Её аристократическая семья давно уже забыла её, растворившись где-то позади. От неё осталось только имя на пожелтевших полотнах в чуланах музеев, где находились её картины.       И наконец витиеватый путь привёл её обратно в Мондштадт. Но не в тот яркий, певучий город из её воспоминаний, а в его новую, шумную, чуждую реинкарнацию. Статуя Барбатоса стояла, отполированная миллионами взглядов, где она когда-то лежала и разглядывала звёздное небо. Ветряные мельницы вращались. Таверны звенели кружками. И всё это было ей незнакомо. Её любимый Мондштадт лежал в могиле под слоями новой истории.       Сильвианна сразу направилась в Долину Ветров, где стоял многовековой дуб, переживший ужасную катастрофу с Дурином. Следов тех ужасных годов не осталось, только память, впитанная корнями в землю. Она присела на корни, закрыла глаза и тогда ощутила. Сначала слабый толчок, будто далёкий удар сердца, не её собственного. Потом ещё. И ещё. Ритм, знакомый до слёз. Ритм лиры? Ритм ветра? Ритм его присутствия.       Острый и животный страх пронзил её до кончиков пальцев. Не страх смерти — страх встречи. Страх правды. Она медленно открыла глаза, боясь увидеть то, чего не желала. Перед ней стоял он.       Бард не изменился. Та же зелёная одежда, те же игривые пряди волос, кончики которых светились голубоватым, те же бирюзовые глаза. Но сейчас в них не было ни капли веселья, как в те года. Только вселенская усталость и долгое ожидание.       — Сильви, — произнёс он.       Лишь одно слово, но в нём чувствовалась та вина, которую проносил с собой все эти столетия. Девушка молчала и смотрела, не зная, как реагировать в такой ситуации. В её груди бушевало море эмоций: давно похороненная нежность, леденящая ярость, невыносимая боль. Побеждала в этой суете ярость.       — Жив, — наконец выдавила она, чувствуя сухость в горле.       Её голос звучал хрипло и непривычно. Она так давно не говорила ни с кем по-настоящему. Давно забытые воспоминания хлынули на неё сильной волной и ударило в самую челюсть.       — Я так и думала. Ты не мог просто так исчезнуть, — прищурилась и стала разглядывать его лицо в поисках каких-либо эмоций, кроме грусти и раскаяния.       — Я хотел найти тебя, но потом… передумал, — склонив голову в бок, ответил. — Думал, что так будет лучше. Для тебя.       Внутри неё всё взорвалось от его сказанных слов. То, что он замешан в её бесконечных мучениях, осознала давно и понимала прекрасно. Сейчас слышать такое нелепое оправдание было невыносимо.       — Лучше? — её крик разорвал тишину долины, спугнув стайку серых зябликов. — Ты! Посмотри на меня, Барбатос! Видишь это?       Она рванула ворот белой блузы, обнажив шею, ключицы и чуть ли не всю грудь, где бирюзовые узоры ярко сияли мягким, неумолимым светом от недалеко стоящего человека, который является их творцом. Гнев зашкаливался, и девушка еле-как держала себя в руках, чтобы не продолжать кричать на него, выплёскивая все затаившиеся обиды.       — Это твоих божественных рук дело? Твоя метка собственности? — недовольно выдала она, заправляя обратно одежду, чтобы он смотрел не куда-то, а прямо в её глаза. — Я теперь твоя спасённая от смерти с косой. Что ты хочешь взамен от меня?       — Я не хотел тебя терять! — в его голосе впервые прорвалась чистая боль.       — А я хотела терять?! — она стала ходить перед ним, её движения были резкими, как у загнанного в ловушку зверя. — Хотела ли я хоронить отца? Мать? Мужа, который умирал у меня на руках, шепча: «Почему ты не стареешь, моя любовь? Это ведь так несправедливо…». В конце-то концов, моих детей, Венти! Моих сына и дочь! Я держала их руки, когда они угасали, а моя рука была такой же молодой и сильной, как в день их рождения! Ты подарил мне не жизнь! Ты подарил мне вечное дежурство у каменных плит на семейном кладбище! Ты сделал меня сиделкой при всём человечестве, которое проживает свою жизнь как положено!       Горячие слёзы, первые за многие десятилетия, потекли по её покрасневшим от возмущения щекам. Они были яростными и обжигающими кожу.       — Ты же сам мне сказал! В тот самый день! — она тыкала пальцем ему в грудь, и он не сопротивлялся. — «Если бог действительно любит, он должен быть готов стать монстром в глазах того, кого спасает». Помнишь? Помнишь?!       — Помню.       — Ну так поздравляю! Ты стал им! Ты стал моим монстром, Венти! Самым настоящим! — её голос стал дрожать из-за плача, но останавливаться она не собиралась. Слишком много накопилось внутри. — Ты не подарил мне шанс, ты украл у меня мой конец! Моё право на тихий уход под теми горящими обломками! Ты запер меня в этой… этой вечной стеклянной банке, как какую-то редкую бабочку! Ты не Бог Свободы. Ты — тюремщик, который вообразил себя спасителем!       Она выдохлась, обессиленно пнув под ногами камешек, который отлетел куда-то в воду. Вся ярость, копившаяся веками, выплеснулась наружу, оставив после себя пустоту и холод. Он стоял, стыдливо опустив голову. Его плечи немного ссутулились.       — Я знаю, — наконец он заговорил, подняв взгляд на неё. — Я знал это с той же секунды, как увидел твоё тело в пепле. Я солгал себе, что делаю это для тебя. Это я сделал для себя, потому что был слаб. Потому что не вынес мысли о мире без твоего смеха.       В его глазах не было лишних оправданий, только бездонная, принятая вина, которая и так долго терроризировала его на протяжении почти четырёхсот лет.       — Ты спрашивала когда-то о праве. У меня не было права. Был только страх. И односторонняя любовь, которая оказалась ядовитой для нас обоих.       Сильвианна смотрела на него, внимательно слушая. На этого вечного юношу, несущего груз тысячелетий. На её мучителя и единственного настоящего друга до начала бесконечной жизни, полной тяжестей. Ярость медленно угасала, оставляя после себя лишь бесконечную, усталую печаль.       — И что теперь? — прошептала она, сжав ткань блузки в области груди. — Что мне делать с этой вечностью? Ждать, пока сама Селестия не захочет расправиться со мной?       — Нет, — сказал Венти.       Он выпрямился, и в его позе появилась внезапная решимость.       — Ты сказала, что я не дал тебе выбора тогда. Я дам его тебе сейчас. Прямо здесь, — он шагнул вперёд, к ней. — Джосэ-Сильвианна де Костье. Чего ты хочешь сейчас? Я исполню любое твоё желание даже ценой своей жизни.       Она не колебалась ни секунды. Ответ на этот вопрос был подготовлен и жил в ней все эти столетия, выкристаллизовался из слёз, похорон и бессонных ночей.       — Я хочу умереть. Настоящей смертью. Не как исчезновение, а как завершение. Встретить своих и обрести покой, — с надеждой в глазах ответила она, всё также сжимая ткань. — Я хочу, чтобы ты забрал обратно свой проклятый дар и дал мне наконец ту самую свободу, о которой постоянно так красиво пел.       Он кивнул, ожидав именно такое пожелание от неё. Навязчивые мысли о её скорой смерти были закинуты дальше, вглубь, к стенкам головы, и сейчас парень решился.       — Хорошо.       Он сделал ещё шаг, и в его движениях не было ничего романтичного. Была лишь ритуальная, жуткая точность, которую девушка тогда видела не часто. Он взял её лицо в ладони. Его пальцы были на удивление тёплыми, почти жаркими, согревающими её вечно холодную кожу. Она не отстранилась и замерла в ожидании.       — Прости меня за всё, Сильви. За монстра, — замолк, но после, подумав, спешно добавил. — И за этот последний эгоизм тоже.       И он поцеловал её. Первый миг был нежным. Тепло его губ, сладковатый привкус яблок и… ветра? Это было прикосновение, которого она не знала последними веками, которого, она теперь с ужасом осознала и жаждала. Её веки сами собой сомкнулись, тело инстинктивно потянулось к нему навстречу, забыв про гнев, про обиду, про всё, что наполняло её в последние минуты разговора. На один короткий, прекрасный, предательский миг она позволила себе быть просто женщиной, которую бережно целует мужчина.       Но этот миг растаял. Нежность вдруг сменилась пустотой, накрывая её с головой в омут. Тепло на её губах превратилось в леденящую пропасть. Это был уже не поцелуй. Это было поглощение. Из самой сердцевины её существа что-то живое, яркое и горячее начало вырываться наружу, втягиваемое в него с нарастающей силой. Леденящий холод пополз изнутри, выжигая остатки чувств.       Она попыталась оттолкнуть его, забиться в панике, но её силы уходили, как песчинки между пальцами. Он держал её с нечеловеческой силой, не позволяя ей вырваться из этих смертельных объятий. Сквозь нарастающий ужас она чувствовала, как парень прижимал её к себе и обнимал, успокаивающе гладя ладонями по спине. Что-то отрывается от самой её души и тянется к нему. Узоры на её руках и груди — те самые, бирюзовые, вечные линии его вины и её плена — начали слабеть, пульсируя в такт её угасающему сердцу.       Они, жившие на неё коже дольше, чем человеческая жизнь, стали блекнуть. Светящиеся бабочки рассыпались на мириады бирюзовых пылинок и уплывали в его каждое дыхание, в его губы. Но её воспоминания не стирались. Они, казалось, наоборот, вспыхивали ярче, прощаясь. Позабытая лёгкость стала сменять невыносимую тяжесть в груди.       В янтарных глазах потемнело. Она уже не видела его скорбного лица перед собой. Она видела их. Мать, сосредоточенно смешивающую краски на палитре. Отца, сияющего от восторга перед новым изобретением. Звонкий смех её детей. Тёплые, натруженные руки мужа, гладившие её по кудрявым волосам. И его… беззаботную улыбку под мондштадтским солнцем, каким он был для неё простым бардом. Простым другом. Простой девичьей влюблённостью…       Сознание уплывало, уносимое ледяным потоком. Но в самый последний миг, на самом краю тьмы, она нашла внутри себя крошечную искру — не его, а свою собственную, человеческую. Она ответила ему. Её губы, уже почти недвижимые, слабо дрогнули, отвечая на его поцелуй. Так нежно. Так, как она не могла позволить ему тогда, в их единственный совместный год. Так, как мечтала ответить все эти столетия одиночества. Это было подарком перед очередным, но конечным расставанием. Её губы шевельнулись, выдыхая в его рот последний, едва слышный шёпот:       — Спасибо, Венти…       Её тело обмякло. Он подхватил его на руки, уже невесомое, уже пустое. Витиеватые узоры исчезли полностью. Свет в груди погас. Он медленно опустился на колени, укладывая её на траву под священным деревом. Её лицо было спокойным и ровным. Совсем юным, каким было тогда в их встречу, каким он запомнил её. Парень провёл пальцами по её векам, закрывая тусклые янтарные глаза.       — Спи, моя дорогая Сильви... — прошептал он, удерживая свой взгляд на её молодых руках. — Теперь ты свободна. И я останусь здесь, чтобы нести своё наказание.       Он оставался рядом с её телом весь день, не двигаясь, пока последние лучи солнца не окрасили её волосы в цвет старого золота, а потом пока не взошла луна. Движения его были медленными, словно каждое давалось с тяжёлым усилием. Венти поднял её тело с земли, прижал к груди и шагнул вперёд. На его спине расправились крылья, сотканные из сгустков ночного ветра. С тихим свистом он оторвался от земли, возвышаясь с каждой секундой.       Он набирал высоту, к самой высокой башне собора, что, как шпиль, вонзалась в небо над всем городом. Место, откуда видно всё: и спящие долины, и тёмную гладь воды, и огни домов, и бескрайние звёзды над головой. Здесь, на самом краю, где ветер пел свою вечную, одинокую песню, он остановился. Смотрел в лицо Сильвианны, всё ещё помня их первый и последний поцелуй. Его пальцы дрогнули, когда он откинул прядь цвета шоколада с её лба.       — Прощай, — выдохнул он, и слово было тут же сорвано и унесено порывом. — Моя бессмертная ошибка...       Он наклонился и прикоснулся губами к её холодному лбу. Потом выпрямился. Невидимые крылья за его спиной вспыхнули ослепительным, чистым светом, почти белым, как свет самой далёкой звезды. Он поднял её тело на вытянутых руках, подставив его навстречу неистовому ветру, дующему с озера.       — Друг мой! — его голос грохнул посреди молчания Мондштадта. — Возьми и верни её небу!       И он отпустил, но её тело не упало. Оно замерло в воздухе на миг, озарённое сиянием. А потом начало светиться изнутри тем самым, знакомым, бирюзовым светом. Свет нарастал, разливаясь по её контурам, и тело потеряло чёткость, стало прозрачным, как утренний туман.       И тогда оно рассыпалось. Не на пепел, не на прах, а на тысячи, на десятки тысяч сияющих, хрустально-бирюзовых бабочек. У каждой крылья переливались, светились магическим внутренним огнём. Ветер подхватил этот сверкающий рой. Он закружил его в величественном, медленном танце, поднял высоко-высоко, выше пиков, к самым звёздам. А после бабочки разлетелись во все стороны, словно прекрасный фейерверк. Одни понеслись к каменной статуе, танцуя над крыльями. Другие к тёмным водам озера, отражаясь в виде россыпи звёзд. Третьи в бескрайние поля, к далёким горам. С каждым порывом ветра они уносились дальше, свет их становился слабее, растворялись в ночном воздухе.       На башне остался только он с опущенными плечами и медленно гаснущими крыльями, ощущая полную пустоту в груди. Где-то внизу, у каменных стен, дежуривший рыцарь Ордо Фавониус вздрогнул, увидев в небе мерцающий свет. В таверне пьяный поэт, выглянув в окно, застыл с кружкой в руке, уверенный, что увидел нисхождение самого Барбатоса. Ребёнок, проснувшийся от жажды, прилип к окну, наблюдая, как за стеклом проплывают светящиеся огоньки, и решил, что это снятся самые добрые сны.       Они не знали, что видели. Они думали, что это чудо. Последний дар бога свободы той, которую он когда-то этой свободы лишил.

ೃ⁀➷࿐ ࿔*: ･ﾟ

      Настоящее время. Долина Ветров.       Он сидел на толстой ветви многовекового дуба в Долине. В руках у него была золотистая лира, но он не играл. Он смотрел вдаль, где над цветочной полянкой кружили кристальные мухи. Он протянул руку. На ладонь ему села маленькая, светящаяся бирюзовым светом бабочка. Она была ненастоящей. Она была создана из крохи его силы, из памяти. За ней и другая. После третья. Они закружились вокруг него, сливаясь, образуя в воздухе мимолётный, нечёткий образ девушки с мольбертом. Девушки, которая смеётся, запрокинув голову. Девушки, которая смотрит на него с укором и прощением.       Силуэт призрачно улыбнулся, потом разлетелся на тысячи светящихся бабочек, которые подхватил ветер и разнес в разные стороны. Венти опустил голову. Его плечи чуть содрогнулись. По его щеке, скрытой в тени ветвей, скатилась одна-единственная, абсолютно прозрачная слеза. Она упала вниз, на корни дерева, туда, где пять веков назад начала расти их история и где она обрела свой конец.       Он глубоко вздохнул. Воздух пах яблоками и его вечной, неутолимой печалью. Он тихо провёл по струнам лиры, и зазвучала старая, забытая мелодия. Та самая, под которую она когда-то рисовала его портрет. Музыка не сопровождалось словами. Это была мелодия прощания, которое длится вечно. А ветер, как верный слуга и единственный свидетель, подхватил эти звуки и понёс над городом, над морями и горами, в бесконечное небо, где нет ни вопросов, ни ответов, только тихий, печальный полёт.