Pussy pics & Body bags

You will never remember who I was to you Carried in the womb.

***

Sometimes wish I’d stayed inside My mother Never to come out.

— У дикого кабана член достигает сорока пяти сантиметров. А у коня семидесяти пяти, прикинь? — Томиэ переворачивается на живот и обнимает подушку в форме сердца, обшитую пайетками — Кобени приходит мысль, что у Томиэ наверное такое же мультяшное, не анатомическое сердце в пайетках, вшитое в поролоновую плоть; в Томиэ вообще мало земного, обыденного, человеческого, однозначного, — а у слона хуй двести сантиметров! Представь хуй двести сантиметров! Эт какая пизда нужна… Кобени вновь и вновь обновляет страничку с сообщениями на сайте Общебеза, и смотрит на свою пизду, запечатленную на камеру Томиэ со вспышкой: выбритая, розовая, немного влажная и лаково-блестящая. Пропорциональные половые губы, внешние и внутренние, плотные бедра без растяжек и целлюлита, аккуратный, не мясистый и не слишком выпуклый лобок. Кобени скидывала и другие фотки: она в белом кружевном белье Томиэ, в белых чулках и заячьих ушках на розовой простыне под шелк, томно смотрит в камеру из-за накладных ресничек и кусает красную губу. Кобени нравится это фото, на нем от вспышки кожа прозрачная, фосфорическая. Фото ножек с растопыренными пальчиками в мелкой сетке колготок, просто голые розовые пяточки, голая спина — Кобени до треска прогибалась, лишь бы вышел сочный кадр задницы в форме сердечка, фото ее розового языка — видно бархатную полутьму горла с аккуратным язычком-вишенкой в самой глубине… В личке Кишибе целый альбом с фотками Кобени, анатомический атлас. Если бы можно было сфоткать свои внутренности, она бы сфоткала. Показала бы свою матку и красивые завитки кишок. Нежный, розовый, трубчатый пищевод и блестящий мешочек желудка, по которым бы прокладывала путь его сперма. А вот у Кишибе только одна фотка, и то, дебильные пиксели разбегаются, если приблизить. А Кобени хочется разглядеть его детально, в лучшем случае, пошарить рукой в штанах, под которыми в области промежности сладко прорисовывается все хозяйство. Только тень, затаившаяся у Кишибе за спиной, отличается четкостью. Кобени частенько представляет, как тени от его рук, где-то в астральном пространстве без физических ограничений, ласкают ее астральное тело. Томиэ также снимала крупным планом подмышки Кобени, соски и колени. Кобени расчленяла себя ради особенной фотки: может, Кишибе любитель экзотики, поэтому не отвечает на такую банальщину? Тело и тело. Ему, наверное, приходят сотни фоток полуголых или экстремально голых девиц. Однако. Колени Кобени. На сайте, где они продавали с Томиэ фотки, всем нравились колени Кобени, нераскрытый костяной бутон, — ей предлагали сломать колени за деньги, — горная порода, обласканная ветрами и водой, и еще куча всякого высокопарного дерьма, заканчивающегося желанием отрезать ей ноги, сделать из ее чашечек сувенир для загородного дома, покрыть золотом и т.д. и т.п. Фотки Кобени вызвали фурор в дрочерском мире, а Кишибе, которому фотки доставались бесплатно, молчал. Вообще, Кобени не верила, что на этих фотках — она. Она долго рассматривала свою кожу сначала под увеличением на экране, потом стала распечатывать крупным планом отдельные участки, изучала поры и заусенцы, углубления волосяных луковиц. Тело казалось чужим. Если долго смотреть — появляется ощущение, что физический мир распадается. Но распадался не весь мир — только Кобени, прилежная ученица и послушная дочь с мечтами и стремлениями выше уровня прожженной, отчаянной проститутки. Поэтому Кобени старается много не думать о себе прежней. И со временем обзаводится проститутской гордостью. Гордость ее, конечно, неплохо так сотрясает игнор Кишибе. Хотя он ни разу не ответил, под каждой фоткой стояло «прочитано». А у него хоть раз на нее стояло?.. Кобени все равно отправляет фотки каждый день чисто из принципа и даже не здоровается. Фотка пизды и никакого привета. Кобени пришла к выводу, что раз он видел ее пизду, здороваться, в принципе, уже и не обязательно, и соблюдать приличия и формальности — тоже. Кобени ищет Кишибе по всем соцсетям и сайтам знакомств - ничего. Глупая Кобени. Томиэ объясняет, что мужики его возраста либо все еще пользуются кнопочным телефоном, либо им похуй, и они уже никого не ищут. Ни на что не надеятся. Работают и засыпают, высосав полбутылки виски. Цикличность человеческой жизни. Младенцем сосешь титьку, взрослым лбом - виски. Кобени пока обходится пивом и обществом Томиэ. Несмотря на то, что сейчас они с Томиэ ебланят по-черному, У Кобени наступили настоящие трудоВЫЕБУдни. На нее свалилась куча членов и наставлений Томиэ. Порой Кобени чувствует, как каждая нитка в ней натягивается до предела, еще немного, и она разойдется по швам, от затылка до пяток, но потом вспоминает, что и кого уже прошла, с чем уже смогла справиться, и берет себя в руки. У Томиэ Кобени учится тонкостям успешного блядобизнеса, впитывает знания и мозгами, и пиздой: как быстро опустошить мошонку и по возможности весь кошелек, как подсадить клиента исключительно на себя без веществ, как вести себя после ебли, как определять ебанутого садиста и того, кто вылижет пятки. А еще ебаться мало — надо иметь оборудование. Поначалу реквизит выдает Сатоми, но в какой-то момент с финансами на притонные нужды становится совсем туго, и приходится самой покупать в магазине «Все от пятидесяти йен» дезодоранты, гели для душа, ароматические свечи, одноразовые бритвы, расчески и щетки, маленькие тюбики с увлажняющим кремом и зубной пастой. Томиэ делится прикольными презиками с усиками, светящимися (жаль, что неоновый член не видно сквозь тонкую мембрану животика и миниатюрных органов Кобени), ребристые, с пупырками, с охлаждающим и согревающим эффектом, со вкусом всего фруктового рынка… Кобени становится даже приятно работать. Никто не пытается уложить ее голову в приступе нежности в потную подмышку, никто не царапает бедра щетинистыми щеками, никто не дышит перегаром или недопереваренным ужином из недр желудка. Что уж говорить про помытые хуи — девушкам много не надо… Кобени получает большие чаевые и оставляет их себе, запихивая в маленький разрез в одном из десятка пиджаков, что успела выкупить у Сатоми. У Кобени впервые в жизни появляется ощущение, что она может. Хоть какие-то органы у нее работают бесперебойно. — А у белого кита! Никда не догадаешься… — Тоже двести-двести пятьдесят? — От двухсот сорока до трехсот! — Томиэ выдувает огромный белый шар жвачки и с хлопком втягивает в себя, — хотела бы я превратиться в белую китиху, чтоб узнать, че такое триста сантиметров! Эт прикинь, если хуй кита занести в мою комнату, будет от пола до потолк… В дверь стучат. Томиэ мгновенно меняется, ее лицо — экран, с которого смахивают картинку. Розовые брови хмурятся, челюсть напрягается: она активно, злобно жует жвачку и складывает руки на груди. — Захди. В двери показывается белая заплатка затылка, окруженная редкими, сухими черными волосами, похожими на лобковые. По Синдзи можно изучать анатомию. Кокаин выжег весь жир из-под ее кожи и сделал верной собачкой Сатоми. Синдзи — своего рода шпионка, ищейка, стукачка. Но для такой тихой и незаметной работы у нее сильно гремят кости. — Д-д-д-евочнк там с-с-о-с-о-б-р-а-н-и-е. Ждем в-в-а-с. У Синдзи исполосованная шрамами верхняя часть лица: лоб, нос, скулы, все в уродливых стянутых дорожках, отсутствие бровей и голые глаза, и главное — напряженные до невозможности челюсти. Кобени не знает, может, звуковая галлюцинация, а может, челюсти Синдзи действительно ходят ходуном, ржавые, разрушающиеся. Из зубов у нее осталась парочка желтых колышков на верхней челюсти. Солевая и кокаиновая торчуха. Ей только и остается, что торчать, зависеть от Сатоми, потому что такую покореженную шлюху не захочет никто. Она дергает дверную ручку, инкрустированную розовыми стразами, гладит дверь, и ее кости все бьются и бьются друг о друга под свитером, обтягивающим большой беременный живот, короткой кожаной юбкой и плотными черными колготками. Франкеншлюха. Мечта трупоеба. Кобени жалко Синдзи. Кобени надеется, что ребенка Синдзи ждет лучшее будущее, чем ее саму. Чем их всех. — Ща будем, вали. Томиэ находит телефон в ворохе розового одеяла и плюшевого пледа и ставит таймер на пятнадцать минут. Затем протирает ручку и дверь антибактериальными салфетками.

***

Когда Кобени и Томиэ, наконец, заявляются, зал полон и все ждут только их двоих. Томиэ объяснила, что так надо, чтобы установить авторитет. Кобени почему-то становится забавно от того, что они вытворяют. Шлюхи-макиавеллистки. В зале полутьма, частично подсвеченная красными лампами, вмонтированными в невысокую сцену. Полутьма скрывает все, что нужно скрыть. Подтекающий потолок и гнилостные коричневые разводы по стенам, кружево плесени, облупившиеся плинтуса, пузырящийся ламинат. Им нужны деньги. Еле-еле хватает на внешний лоск и комнаты для обслуживания клиентов, но «внутренний» офис — откровенные развалины. Сатоми отделяется от стены, увешанной шторкой из красных бус, и подходит к самому краю. Ее белая кожа вся в красных отсветах, будто в пятнах крови. Кобени смотрит на лицо Сатоми и ужасается: рыбья голова с бровями и стрелками-лезвиями будто расколота наполовину. Кровавая игра света. — Девочки, — начинает она и хлопает в ладоши. Красная помада выплыла за уголки губ, и издалека кажется, что ей подрезали рот. Она широко улыбается, — как вы могли заметить, мы столкнулись с некоторыми трудностями. Томиэ закатывает глаза и откидывается на пластиковую спинку стула. Паузы в речи Сатоми заполняются чавканьем жвачкой. — Однако поток клиентов не снижается, не бойтесь. Наоборот, клиентов больше. Но чем больше клиентов, тем больше запросов. И к нам пришло одно необычное, но реализуемое предложение. И если мы возьмемся за него, то можем себе позволить… взять целую неделю, нет, даже месяц отпуска! Всем вместе. По залу прокатываются шепотки. — Ну и что на этот раз? — спрашивает Томиэ и закидывает ногу на ногу. Она качает ступней в дорогущих розовых босоножках на толстом каблуке, обитых бархатом. Цепи и бусы, увешивающие босоножки, гремят при каждом взмахе. — Один из наших постоянных высокопоставленных, очень-очень высокопоставленных клиентов запросил… снафф-видео. — Чего блять? — Томиэ, мне опять записать на тебя штраф за нецензурную лексику? Последних пятьсот долларов мало было? — А скок стоит послать тя нахуй? — Попробуй, малышка-Томиэ. Тысяча. — Тогда записуй тысчу пятьсот на будущее. Уличные девочки молчат, Кобени неловко скрещивает руки и ноги, ослепленная дерзостью, излучаемой Томиэ. Ее дерзость — радиоактивное излучение, вносящее необратимые изменения в химию мозга. Кобени побаивается Томиэ, и хочет быть ею. — Послушайте, девочки. Никому умирать не нужно. Всего лишь дать конечность на отсечение. На ваш выбор. Клиент покроет реабилитацию и будет поддерживать ту, что решится, отдельно. Всеми возможными способами. Мы получим не только за сам факт совершения действия, но и за видео, понимаете? Там такие заоблачные цифры, девочки, устанете считать, сколько нам заплатят… — А как, как потом работать-то? — вопрос из зала. — О-о-о, девочки. Вы не представляете, сколько извращенцев мечтают оттрахать одноногую или однорукую девочку. Или чтобы им подрочили рукой без пальцев, понимаете? Вы и личную ставку повысите раз в десять. Сплошная выгода. Сатоми разводит руками в стороны, победносно, призывающе, и не перестает улыбаться. — Вопрос лишь в том, кто решится. А кто-то должен. Если сейчас вы не решите между собой, кто выполнит заказ, будем тянуть жребий. Девочки молчат, но молчат громко, возмущенно. Сатоми добавляет: — Вам же не захочется выбираться из нашей… деятельности, девочки. Где вы еще так легко и быстро заработаете огромные легкие деньги? Не глупите. Разрешите себе жить в кайф.

***

Кобени как-то поебать с невъебической высоты ее шпилек на то, что требует Сатоми. Уличные девочки сбиваются в спидозные кучки у барной стойки и заправляются пивом, чтобы притупить остроту дискуссии. Кобени смотрит в окно, занавешенное гирляндами — за ними прячется металлическая решетка. Они все в одной клетке. Небо — местами выбеленная, протертая джинсовая ткань. Кобени тоже в джинсовой юбочке, между поясничных косточек — розовая бабочка с раскрытыми крыльями в стразах; любимые выходные стринги Кобени. На этих крыльях Кобени взлетела к некоторому успеху и не собирается падать, отрезать там себе что-то. Ей уже достаточно. Но и прежний уровень жизни ее не устроит. Косметолог, маникюр, массаж, брендовые шмотки, нишевый парфюм… Кобени планирует тюнинговать себя, а не обстругивать. Хотя, если ее будут обеспечивать до конца жизни, то вдруг стоит попробовать… Кобени просто хочет стать крутой блядью. Как Томиэ. — Я делала… интимную пластику, — как-то призналась Томиэ, когда они собирались на парный выезд, — ну, кончики подравняла, сечешь? Потом… липосакция живота, подмышек и внутренней стороны бедер. Я была той еще жирной свиньей. Увеличение груди. Глубокая подтяжка лица. Липофилинг ягодиц. Ну и так, по мелчи, губы, скулы, межбровка. Проколы и татухи не в счет, большую часть сама сделала. Никто не спешит выдвигать свою кандидатуру. Синдзи заранее ставит на барную стойку чашу для льда и подзывает каждую из девочек написать свое имя. Томиэ с Кобени закидывают стикеры: Кобени замечает, что Томиэ пишет только «сходите нахуй». Затем Томиэ подхватывает Кобени под локоть и ведет в комнату Кобени, закрывает дверь и подпирает стулом с грустными подтеками кончи на обивке. Будто кто-то долго и отчаянно плакал. — А давай переставим твою постель сюда, а, Кобени? — без единого речевого искажения спрашивает Томиэ и тыкает в сторону свободного угла ближе к окну. Кобени колеблется, но в итоге пожимает плечами и соглашается. Они приподнимают кровать и двигают: так, чтобы ножки не чиркали по полу — мебель без специального разрешения от Сатоми передвигать тоже нельзя. Хотя, когда Томиэ ебало мнение Сатоми? Наконец, когда кровать передвинута, белье перестелено, а шторы наглухо запахнуты, Томиэ и Кобени перемещаются под одеяло и срастаются, как сиамские близнецы, в розовой утробе притона в ожидании повторного сбора. — Думаешь, кто-нибудь решится добровольно поучаствовать в проекте? — Да канеееееееееш, все эти листочки-хуечки — показуха чистой воды. Найдется отчаянная. Всегда находится. — Томиэ махает рукой, — я не против монетизировать ваджайну, — Томиэ перекатывается на спину, розовые волосы рассыпаются по подушке, как лепестки у раскрывшегося цветка на перемотке 10х, — но чтоб такими способами. А ты даже не вздумай соглашаться, поняла меня? — Кобени кивает. Не то, чтобы она планировала, но планировала подумать, рассмотреть перспективы. Все равно она просто шлюха, и у нее один путь — в черном мусорном пакете на городскую свалку. Вопрос окончания ее срока годности лишь вопрос времени. — Хош покажу один из проектов этой ебанушки? За аренду опяяяить платить было нечем, тем девчонкам, что на улице работают, отсыпать тоже нечего, и она придумала охуительный бизнес-хуизнес план. Пальцы Томиэ, выбеленные веточки, продолжающиеся розовыми ногтями с лепниной мордочек Хеллоу Китти и мишек, бегают по клавиатуре. Экран заполняет темное помещение с конусом желтого света, окружающего голую девушку. Руки за спиной, ноги широко разведены и перетянуты веревками. Камни в ее открытых босоножках тускло блестят — умирающие звезды. У Кобени из живота к горлу поднимаются все органы. Эта девушка тоже будет умирать. Открывается дверь. Темнота впускает троих мужчин: один в медицинской маске, второй в балаклаве, третий — с красной банданой, завязанной до самых глаз. Они курят, сливают в себя виски, передавая бутылку по кругу, и громко хохочут. Камера кружит по комнате. Поджатые пальцы на ногах. Сухая, пустая, будто сдувшиеся шарики, грудь. Тонкая линия красных губ и испуганные карие глаза под уложенной челкой. Мужик в медицинской маске начинает первый и прижимает выкуренную наполовину сигарету к ее предплечью. Девушка дергается, но не произносит ни слова. Волосы разлетаются по плечам — птицы с поломанными крыльями. — Выносливая сука. Его сигарета курсирует от груди к щекам: он подкуривает себе и продолжает безостановочно, точечно поджаривать белую кожу. Наконец, она подает голос, в связанные руки и ноги врезается грубая веревка. Мужчина в бандане лижет ее пизду и прижигает, лижет и прижигает до тех пор, пока девушка не начинает верещать и обливаться потом. Веревка вымокает от крови и становится продолжением ее тела, вывернутыми артериями. Под конец видео девушка уже не кричит, только скулит, вся в красно-коричневых мокнущих кратерах: лицо, шея, грудь, соски, подмышки, половые органы, бедра, ступни… на животе выжжено Cumdumpster с кривой красно-коричневой стрелочкой к животу. Босоножки в стразах валяются в темноте и не блестят ни одним камнем, когда видео обрывается. — А что с ней… сейчас? — спрашивает Кобени и придвигается к Томиэ — ей хочется прижаться к Томиэ, спрятаться в ее руках, обнять, как обнимают мать, когда страшно, когда просыпаешься от кошмара, Кобени хочется залезть Томиэ в матку и прожить там остаток жизни, в теплоте ее красивого живота, под сенью чернильных сакур… — Выбросили, — Томиэ сглатывает, и Кобени, жмущаяся к ее груди, чувствует, как по пищеводу сказывает комок из страха и отчаяния, — понимаешь, как мусор. Пожеванный кусок мяса. Ты думаешь, эти уроды ток сигаретами ограничились? Тут видео обрезано еще. И не было никакого, эт, как его, реабилитания. — Это ужасно… — отвечает Кобени и сжимает ручки в кулачки, поднося замок из пальчиков к распухшим после увеличения губкам. — Ужасно? Да это полный пиздец. Я когда выхожу прошвырнуться, вижу листовки о ее пропаже. И фотка там такая, знаешь… старенькая, но крсивая. Она там еще в школьной форме, — Томиэ умолкает, не шевелится — смотрит в никуда, только слабо подрагивают синтетические розовые крылышки ресниц, унося ее в воспоминания. — Я против насилия, Кобени. Я ебусь в кайф на работе. Никому не позволяю меня унижать и тушить сигареты. Проститутки не перестанут существовать, но хотя бы как-то мы должны себя обезопасить. — Как? — Придумать альтернативу для начала ебаному снафф-видео. — Вряд ли Сатоми согласится. — А ты думаешь, ее будут спрашивать? — Томиэ широко улыбается, ее зубы, обклеенные стразами, блестят. Она, зачем-то, быстро целует Кобени в губы и они возвращаются в зал. Когда девочки рассаживаются, никто не тянет руку на вопрос «добровольцы?». Сатоми выносит чашу на край сцены и долго копошится худой рукой-крюкой в ворохе стикеров прежде, чем выловить один. — Итак, участницей нашего особенного проекта становится… Кобени! — Кобени вжимается в спинку стула, помещение затемняется, и она видит только лицо Сатоми кратковременным туннельным зрением, — Кобени, зайдешь ко мне к одиннадцати, — Сатоми-пиранья улыбается, пока на фоне Томиэ кричит «сходи-ка ты нахуй». Девочки рассыпаются по своим комнатам, Кобени на негнущихся (пока что двоих) ногах доходит до своей комнаты и запирает дверь до того, как Томиэ успевает зайти следом. Кобени стекает к полу и начинает плакать — в ней открываются все внутренние шлюзы, слезы льют и льют, капают на пол. Кобени доползает до кровати и прячется под одеялом.

***

Кобени будит грохот: в комнате поднимается пыль, в сквозное ранение в стене заглядывает внутренний двор ЖК. Арматура торчит, как поломанные кости из бетонной плоти. Кобени путается в одеяле и разбивает коленки, скатившись с постели. За пределами комнаты как после бомбежки: стены пробиты, некоторые накренены и сложены друг на друга, как разломленные вафли. Пыль стоит столбом и щекотит глаза: Кобени проползает под плиту и осматривается: основным разрушениям подверглась барная стойка, плачущая разбитыми бутылками, и крыло с девочками, которые находятся под особым попечительством Сатоми. Кобени находит Сатоми у обрушенной стены в окружении шкафчиков и бумаг. Ее ноги и левая рука походят на непереваренное мясо. Сатоми верещит, уцелевшая рука белеет от напряжения и бестолково дергается, мечется от одной культи к другой. Кобени спокойна внешне, но сердце стучит так, что чуть не вырывается изо рта и глаз. Кобени надрывает майку, забрызганную кровью. Под майкой дрожит живот с родинкой у пупка — белая гладь, потревоженная дыханием. Кобени перетягивает ее ноги самодельным жгутом, пока обрубки плюются кровью. Сатоми все еще верещит, когда подходит Томиэ. Под каблуками хрустит стекло и бетонная крошка. — А чойта вы тут делаете? У Кобени в голове свежо, морозно: она осматривает Томиэ на наличие повреждений, но на ней ни пореза, только пыль в волосах. Она поднимает телефон со включенной вспышкой. — Нужно ей помочь, — говорит Кобени ровным, твердым голосом, и смыкает пальцы выше локтя на культе, — звони в скорую. В полицию. Только скорее. — Есть у меня вариант получше. Томиэ присаживается на колени у лица Сатоми: продолжая снимать, она убирает с выпуклого лба волосы, ведет ногтем по щеке, подцепляет рот за край и тянет в сторону. Когда отпускает, за пальцем тянется нитка мутной слюны. Сатоми больше не визжит, только поскуливает и пыхтит, тужится в попытке вытолкнуть из себя боль. Стрелки-лезвия чернеют поверх ресниц, в обрамлении красных век — испуганные глаза рыбки, выброшенной на берег. Сатоми открывает и закрывает рот. Кобени успевает только вдохнуть: другая рука Томиэ взмывает в воздух и опускает камень на лицо Сатоми. Лицо раскалывается как переспелый плод: показывается яркая красная мякоть и костяная крошка. По искореженному телу проходит последняя судорога: Кобени чувствует импульс ускользающей из Сатоми жизни в своих руках, буквально. Культи дергаются и Сатоми замирает — на ее разбитом лице уцелели только глаза. — Вот тебе и снафф-видео, тупая ты сука. Вспышка исчезает, Кобени слепит. Темнота. Все черное: и кровь, и смерть, и Томиэ. — Ха-ха-ха, ты ей помогла. Это смешно! Ты же говорила, что поможешь ей! Кобени обнимает себя. На выдохе из нее вылетает протяжное, истерическое «хе»: легкие, видимо, припудрило бетонной пылью. — Тих-тих-тих, Кобени, — Томиэ кладет свои руки поверх рук Кобени, белые мишки и головки Хеллоу китти на ногтях забрызганы кровью, — успокойся. Ее завалил демон она бы все р’но не дожила — ты медик, лучше знаешь. Зато мучаться не будет правда? Куда ей, без ног и без руки шлюхами вертеть, а? — П-п-п-равда. — Ну что ж, тогда смена власти! Объ’ляю политический пунш в нашем борделе! — Путч, может быть? Томиэ обнимает Кобени за плечи, подводит к дыре в стене, по которой стекает слизь: как улиточный след, только белый и пузырящийся. Кобени трясется каждой косточкой и чуть ли не выпрыгивает из кожи. Что за демон-то такой? Какого демона чисто теоретически может вызвать проститутка? Рев серен прорывает тишину уснувшего района и подкрашивает красно-синим обезличенные предметы в темноте: деревья, лавочки, перегоревшие фонари, мусорные баки и могильные плиты многоэтажного ЖК. Электричество, наверное, восстановят только завтра. Червивая луна безразлично тусклая к их темноте. — Что это нахрен было?! — пищит Кобени. — Да тих, я грю те. Вон, видишь, — розовый ноготь тычет в темноту, и Кобени прищуривается, разглядывая машины полиции и Общебеза, — помнишь моего г’спадина инспектора? Он сейчас вытащит свое жирное пузо с заднего сидения и все здесь порешает, поняла меня? Просто повторяй за мной, кивай на то, что я говорю, усекла, Кобени, ты усекла? Кобени ничего не понимает, чувствует влажную прохладу на щеках и под носом и не понимает, почему не может перестать плакать. Томиэ быстро целует ее и раздвигает мокрые, опухшие от плача губы своим змеиным языком, собирая всю горечь, весь страх, обложивший горло, как простуда. Кобени кажется, что какая-то ее истеричная и трусливая частичка все-таки отрывается и скатывается Томиэ в матку, чтобы Кобени нашла частичное успокоение. Неподалеку от расчлененной Сатоми Кобени разглядывает Синдзи, придавленную плитой. Из носа и рта прочерчены аккуратные линии крови, глаза открыты в удивлении, и все ее лицо выглядит красивым, красиво-заостренным, будто смерть облагородила ее. Кобени вспоминает про ребенка и ее тошнит Томиэ под ноги. — Ты чокнутая! — Кобени вытирает рот: слезы расщепляют лицо Томиэ, и Кобени сомневается в истинности той, кого возвела в персональные богини, — ее ребенок… — Послушай меня, — Томиэ хватает Кобени за воротничок джинсовки и смотрит своими бездонными, пустыми черными глазами с линзами с эффектом увеличения, — ее ребенок закончил бы так же, как она. Она ни разу не была у врача. Она торчала не просыхая. Что ты думаешь за чудовище бы из нее вышло, а? Больной урод, которого бы Сатоми продала больному уроду для развлечений. Они сдохли — это спасло их обоих. А ты успокойся. Жалей только себя. Кобени все еще дрожит у дыры в стене, когда дверь выбивают: комнаты заполняются бесконечной чернотой людей в форме, по стенам бегают алые точки прицелов. Позади отряда устало плетется он — не пиксельный, не застывший, а настоящий, самый настоящий Кишибе, стройный, высоченный и громоздкий. С уголка губ свисает сигарета со столбиком пепла. Он трет глаза и убирает волосы со лба, осматривая помещение. Инспектор, по сравнению с Кишибе, шар на коротких ножках, обтянутый дорогим черным костюмом в тонкую полоску. — Так вот, Кобени, помнишь моего любимого г’спадина инспектора? — тараторит Томиэ, — я честно насосалась нам на откос от расследования и прочей хуйни. Но тому мужику я не сосала. Он может копнуть под нас. Разберись с ним. Ты же столько фоток ему отправила. Кобени, вмонтированная в пол страхом и шоком, не знает, как ей разобраться с Кишибе. Мелькает мысль броситься в дыру и полететь на своих розовых крылышках, однако Кобени и обдумать до конца свой план не успевает — на нее накидывают термоплед и проводят в скорую. Она смотрит сквозь разлинованное окно за тем, как Синдзи, Сатоми и других девочек накрывают тканью и погружают в труповозки. Кобени тихо плачет по дороге в больницу, пока ее осматривают.