Glasgow smile & Pus(s)

I gave you the messiest head You give me the messiest head

Скорая петляет по полумертвым улицам, выжигая ночь мерцанием мигалок, а тишину — воем сирены. Кобени подбирается и съеживается под пледом: торчит только ее рука, длинный и худой отросток в разводах крови Сатоми. Кобени давит вой, поднимающийся из ее трясущихся глубин, но не отворачивается, когда сгиб локтя протирают ваткой и вводят иглу. Что они хотят найти у нее в крови? Она переполнена и загрязнена чужими клетками. Не тело, а мусорный полигон. Ее кровь, кровь Сатоми, сперма, пот и слюна десятков, если не сотен, мужиков, поглаживания, шлепки, укусы, поцелуи, припорошенные кокаином, — мерзотный бульон, эссенция бытия проститутки, бурлит в Кобени и быстро набегает в пробирку. А Томиэ хоть бы что: у нее тоже берут кровь, и Кобени мерещатся розовые блестки, пайетки и стразы, оседающие на дно нумерованной пробирки. Свободной рукой она гладит Кобени по спине и нашептывает через левое плечо: — После больницы будет допрос. Если нам повезет, то твой антиквариат не вмешается, и допроса не будет вообще. Но если вмешается — тебе придется действовать, слышишь меня, Кобени? Если он заявится утром… Кобени… Кобени, ты умница. Хорошая девочка, правда? Моя хорошая девочка. Голос Томиэ наслаивается на вой сирены, а губы — на участок кожи за ухом, просоленный потом. Кобени косится на медика, и он отводит черные глаза, помещая пробирки в гнезда держателя. Скрипят латексные перчатки, шуршит спецодежда, желтым горят светоотражающие элементы на спине и предплечьях — через пять-шесть лет Кобени могла бы оказаться на его месте. По ту сторону ночного мира. — Мусора — бляди, Кобени. Еще большие бляди, чем мы, так что не ведись на блядские уловки, поняла? Раздвоенный язык обволакивает мочку, зубы смыкаются на серьге, оттягивают в сторону и отпускают. — Запомни: Сатоми планировала записать снафф-видео. Так и говори, вот, она хотела вызвать демона и продать контент подороже. Что все мы тянули жребий и он выпал на тебя. Молчи про свои сбережения — они пока побудут у меня на время восстановления точки, слышишь? — Кобени кивает, втягивая в себя ленту соплей, дотянувшуюся до губ. — Скажи ему, что тебе негде жить. Родители не примут. Напросись к нему. Отвлеки. Он уже под тобой, Кобени, он все фотки посмотрел, отвечаю, мусора вообще гниль сплошная, только прикидываются важными. Важные, а хуи бумажные. А ты у нас такая, эт самое, фотогигиеничная! — Кобени успокаивает привычная манера речи Томиэ. Кобени кивает. — Без тебя, Кобени, наш план разрушится, понимаешь? Когда придет время, я выйду на связь. Какой еще план? Кобени успевает спросить только у себя в голове — скорая тормозит и выплевывает их у дверей приемного отделения. Кобени недолго осматривают на наличие повреждений и к двум часам ночи оставляют в палате с больничной пижамой, парой полотенец и пластмассовым белым пакетом с гигиеническими принадлежностями. В пакете, точно внутренности в мягком животе, плавают тюбик зубной пасты, зубная щетка, пластиковое небьющееся зеркало, белый брусочек мыла и тюбик с шампунем. Кобени ощупывает пакет в свете прикроватной тумбочки, и картинка с пакетом подменяется на живот Сатоми: плоский, белый, теплый. Сатоми, наверное, уже хранится в ледяном железном ящике морга, пока Кобени сидит на мягком матрасе, в животе Кобени продолжают, как в слаженном механизме, работать органы: желудок, кишечник, матка, яичники… Кобени опустошает пакет и раскладывает содержимое по простыне. Если Сатоми будут делать вскрытие, ее органы тоже будут вынуты и обследованы. Кобени смотрела документальные фильмы о том, как производятся вскрытия, как принимают роды, как делают аборт, как вырезают пораженные раковыми клетками участки, как ампутируют конечности — исключительно в академических целях, конечно, — и человек по ту сторону экрана был не более, чем муляж, тренировочное, академическое мясо. Для Кобени те люди ничего не значили, хотя имели то же наполнение, что и Сатоми, Синдзи и остальные девочки… Кобени долго стоит под душем: розовой воды набирается по щиколотку. Капли шлепаются о кожу, у Кобени болит затылок и плечи к моменту, когда вода под ногами, наконец, становится прозрачной. Вместе с кровью Кобени вымывает из себя воспоминания. Даже лицо Сатоми не может сконструировать из обломков, заваливших память: только рыбьи глазки и черная подводка. От Синдзи остается живот, обтянутый свитером. Кобени надеется, что ее память кристаллизирует именно эти детали и не добавит нового. Кобени бы, по-хорошему, забыть все.

***

На завтрак Кобени приносят холодную овсянку на воде, апельсиновый сок и конверт с гербом Общебеза. Черный и неприветливый, он не сразу поддается ее слабым пальцам — внутри она находит повестку на допрос на десять утра. Пластиковые электронные часы показывают девять тридцать. Кобени проглатывает овсянку, загребая ложкой как можно больше: от овсянки в тарелке к ложке тянутся полупрозрачные ниточки. Кобени как-то все равно — приходилось глотать субстанции с более неприятной консистенцией. Кобени чистит зубы и заплетает волосы в косу, чтобы выглядеть поневиннее настолько, насколько это возможно для проститутки. Больничные шортики и рубаха оставляют пространство для фантазии, но больше Кобени прикрыться нечем. Она скрещивает руки на груди, пока шаркает к тонированной машине, и не поднимает глаза.

***

Их окружает комната с двойным стеклом, сквозь которое ничего не видно. Отсутствие окон, раскладные стулья и хромированный стол, в отражении которого лицо Кобени расплывается в красное пятно. И взгляд напротив, от которого невозможно сбежать. Кобени ерзает. В реальности у него волосы длинные и вьющиеся. Бедра Кобени липнут к стулу, и она поочередно отклеивает то одну ногу, то другую. Звук совсем не эротичный. Так отделяется застарелый скотч от бумаги. Но это неважно. Влагоотделение повышается во всех областях ее тела — вот он. Охотник, на которого она так долго охотилась в дремучем лесу интернета. Охотник, правда, потрепанный, явно выдернутый со сна: в уголках глаз корочки, морщины-траншеи усталости на лбу, ободок белого налета на верхней губе, заношенные джинсы вместо брюк и желтоватое пятно на рубашке в области сердца. Похоже на пивное. Не сердце, а пятно. Пятно от пива или пятно от гноя, сочащегося из грудины. Он ставит перед Кобени кофе в пластиковом стаканчике и садится напротив. Молочные вспененные спирали крутятся на поверхности кофе — Кобени смотрит в глаза Кишибе и видит те же молочные спирали вокруг зрачков-прицелов. Его глаза видели ее. Она вся высвечена как рентгеном. Как ей соврать, как объясниться словами Томиэ? Кобени мечтала быть (как) Томиэ, но из розовой и пахнущей Burberry Her мечта стала красной, как мякоть на месте лица Сатоми, и пахнет свежим мясом, кровью и бетоном. — Меня зовут Кишибе, — его веки тяжело поднимаются и тяжело опускаются. Голос прокуренный до скрипа, но в то же время странно нежный, спокойный. Бархат, обшитый колючей проволокой. — Я являюсь главой подразделения по охоте на демонов. Кишибе с хрустом разламывает пакетик с сахаром. Хруст похож на хруст ломающихся костей под камнем Томиэ. Кобени подавляет импульс дрожи из живота, от пупка, будто пуповина, которой она связана с Томиэ, натягивается до предела, обвивая двойной петлей горло. Пуповина-виселица. Кишибе размешивает кофе палочкой и пристально смотрит в глаза Кобени. Некуда бежать. Под этим выискивающим и безразличным взглядом опытного мусора она тает быстрее, чем сахар в кофе. Кобени проколется и не сможет соврать. А Томиэ так далеко… Наверное, в инспекторской машине, на заднем сидении телячьей кожи, «договаривается» о чем-то серьезном, широко раскрыв рот и разведя ноги в стороны. — Для начала мы уточним некоторые детали о тебе. Тебя зовут Кобени. Восемнадцать лет. Нигде не учишься и пока не планируешь. Подавала документы на медицинский факультет, но не прошла, так? — Все верно. — После этого ты решила пойти в эскорт, верно? — В-верно. — Почему именно в эксорт? Кобени отводит глаза, потом смотрит вниз, на свои пальцы, сжатые в кулаки — костяшки белые, вены вздутые. Шея и плечи наливаются расплавленным свинцом, и он застывает, стоит Кобени поднять взгляд. Больше расслабиться она не может. Она в западне. — М-м-мне сразу предложили, где ж-ж-ить, обозначили условия… В-в-вот. — С родителями ты не общаешься? — Не общаюсь. — Ты очень самостоятельная девушка, Кобени. Смогла найти выход. — С-с-спасибо. Его губы исчезают за стаканчиком, кадык, посеребренный щетиной, срывается вниз и встает на место. — А теперь расскажи мне, — половина его лица со швом вдоль щеки не шевелится, будто замороженная, — по твоей версии. Что произошло вчера? Он смотрел ее фото. Осознание приходит просто и спокойно: он смотрел, но продолжает играть в недосягаемого, в охотника, у которого не заканчиваются ресурсы на охоту. Ну вот же она, добыча: добровольно разложится по столу, добровольно разденется, добровольно подставится под нож, то есть, хуй… — Я п-п-роснулась от грохота, и увидела дыру в стене, — между указательным и средним пальцем у него оранжевая от курения кожа — две рваные по контуру заплатки, — коридор и барная стойка были разрушены. Возле барной стойки я нашла С-с-сатоми. Костяшки и фаланги в татуировках, чернила поплывшие, синеватые: Кобени прищуривается, но раскодировать рисунок не может. Уродливые неразборчивые каракули, особенный язык татуировок. Кобени владеет им на уровне А1 — Томиэ за один «экспресс-урок» объясняла, как разместить мужика по шкале опасности в зависимости от татуировки: обнаженная женщина, привязанная к пылающему столбу на груди или бедре — сидел за убийство женщины. С такими надо меньше говорить, или не говорить вообще, глаза держать опущенными, не издавать лишних звуков и не делать резких движений, в общем, давать себя ебать, как резиновую куклу. Обнаженная женщина и дьявол — сел из-за женщины. Те же инструкции. Обнаженная женщина, обвитая рукой, с яблоком в руке — сел из-за женщины. Те же инструкции. Женщина на крыльях — обычно, окрыляются запястья, и всегда — у воров. Лучше оказывать услуги на их территории, чтобы ничего не утащили. И есть шанс получить ответное удовольствие — пальцы-то ловкие. Женщины-женщины-женщины. Мужчины в каждом уголке планеты будто бросают монетку по пробуждению, и выбирают, любить им или ненавидеть женщину. Убивать или боготворить. Сладко трахать или насиловать. Перечислять можно до бесконечности. Кобени, в общем-то, повезло. В тусовку, которая формировалась вокруг Томиэ, редко входили прям сидевшие-сидевшие, женоубийцы и женоненавистники: так, наркоманы с пауком в паутине на голове и карточные шулеры с тремя картами, пробитыми стрелой. Кобени, может, и не прям «фотогигиеничная». Но память у нее явно «фотогигиеничная». Когда не надо. И затемняет забвением то, что действительно важно. — Что было дальше? Он опускает взгляд и делает пометки в папке. Пространство для ответного изучения. Кобени понимает: если он хочет ее, то не признается. Не покажет. Хотя… Он тоже с мусорской гнильцой. Пусть он будет самым распиздатым охотником, главной главой, пусть держит под контролем каждый мускул и просеивает слова сквозь фильтр прокуренный зубов — не важно. Есть орган, который Кишибе неподконтролен. И Кобени знает, как с этим органом обращаться. Она испытывает вожделение, схожее на помешательство, от осознания, что у нее тоже есть власть. Она мнет стаканчик в руках — кофе подпрыгивает до пластмассовых берегов и опадает, кофейный прилив и отлив, а Кобени — Луна, Кобени… Кобени. Кобени залпом выпивает кофейное море и смотрит в то, что напротив, в глазах Кишибе. Спокойная коричневая гладь, из берегов не выходит. Надо что-то делать. Надо заставить его расплескаться. Кофе и гноем. — Я попыталась помочь Сатоми, перевязывать руки и ноги, но лицо заметила не сразу, — Кобени отодвигает стул и залазит на стол: голые ноги холодит, папка упархивает из-под рук Кишибе и разлетается белыми бумагами-крыльями по полу. Кишибе совершенно безучастен, только вздыхает и провожает взглядом папку. — Она хотела, чтобы мы сняли видео, где кому-то из девочек отрезают конечности. И видео, где нас трахают демоны, — Кобени сползает Кишибе на колени и залазит пальцами под нагретый пиджак, под ремни кобуры. Его тело — твердейшая порода, нет области, куда Кобени могла бы провалиться хоть на фалангу и почувствовать его. Сплошные мышцы, окаменевшие от тренировок, и кости. Она ведет языком, пропитанным кофе, по шву на его щеке, отслаиваясь от Кобени, которую сотрясали внутренние землетрясения неисчисляемой амплитуды, — скажите, господин глава подразделения, вас бы возбудили такие видео? Его руки ныряют под больничные шортики и хватают за ягодицы, подтягивая на себя, руки грубые, шершавые, не умеющие контролировать силу — он мнет кожу так, что Кобени становится больно. Под веками взрываются фейерверки. Она смотрит на стык между их телами и видит вздутую, как опухоль, ширинку. Джинса потертая и желтит: Кобени хочет водить по ней языком, царапать свою нежную плоть до мокрого темного пятна. Кобени, окончательно падшая Кобени, шлюха-Кобени, хорошая-девочка-Томиэ-Кобени сползает с Кишибе на пол допросной. Он предусмотрительно накрывает ребро стола рукой, а Кобени в благодарность обсасывает ему каждый палец, смотрит исподлобья, хлопает ресницами, и ей нравится, действительно нравится быть шлюхой: под шортиками становится настолько мокро, что течет по бедрам. Кобени втирает табачный привкус в каждую вкусовую ворсинку, когда наедается пальцами — ведет языком по завиткам татуировок, по дрябловатым венам-веревкам. Кишибе откидывается в кресле — искусственная кожа исцарапана, как спина в порыве искусственной страсти, — и закрывает глаза. Кобени приходит к утешающему выводу: он пускает ее в свой глубокий внутренний мир мусора; вход в него — на уровне ширинки. Ширинка вздувается и опадает, будто ей делают искусственное дыхание, но ничего… Кобени сейчас реанимирует его старческий хуй, побитый стрессом и куревом, ее руки умеют многое, обладать хуем для проститутки все равно, что обладать стволом для мусора. Стволы, но в разном физическом воплощении. Проекция пенисов. Кобени, конечно, привыкла к более изысканной атмосфере, когда выходила в соло. Нависшим животам над ремнями Prada, номерам в Ritz (хотя бы люкс), снежным дорожкам в разгар лета на журнальных столиках благородной древесины типа гевеи, чулкам AgentProvocateur, шпилькам Louboutin, а тут… Рука ныряет в волосы на затылке, и Кобени откидывает голову назад: — Слушай, девочка… не наигралась еще? Кобени замирает: у ширинки выпало несколько зубчиков, и она улыбается ломаной, коверканной улыбкой, пока Кишибе говорит: — Все эти фотографии. Все эти сообщения. А мне надоело. Я, знаешь ли, наигрался. Поэтому сейчас ты сядешь на место и мы представим, что ничего не было. Ты поняла меня? — Поняла. Кобени поднимается, обходит стол и кротко садится на самый краешек стула. В висках гудит от безадресного страха. Лучше бы он ее ударил или пригрозил. Или пытал. Хотя то, что происходит с ней, хуже любой пытки. Неправильность произошедшего начинает пробиваться электрическими импульсами под ногти, и Кобени принимается грызть их прямо с гелевым покрытием. Больно, но она сосредотачивается на моменте. Кишибе собирает бумаги в папку и достает из кармана пиджака диктофон. Одни и те же вопросы: имя, возраст, род деятельности, версия событий по мнению Кобени. Диктофон подмигивает красным глазком. В какой-то момент Кишибе выуживает из бумаг лист, замызганный и помятый на уголках, и говорит: — Согласно планировке, твоя кровать должна была находиться в другой области. Письменного разрешения от хозяйки на перемещение не было обнаружено. Возможно, документ был утерян. Или уничтожен. Скажи мне, Кобени. Ты направляла письменное разрешение на перестановку мебели? — Я-я-я… направляла… только ответа не получила, потому что Сатоми игнорировала большую часть наших просьб, и я сама решила передвинуть кровать… — Именно в эту ночь. — Да. — Кто тебе помогал? — Я с-с-сама. — Ты уверена, Кобени? Кобени кивает и закусывает губу. В груди горит, жаром обдает горло и рот — еще одна ложь, и кожаный мешок вокруг Кобени расплавится, одна пора отсоединится от другой, а стол допросной, так похожий на стол для аутопсии, завалит ее обугленными внутренностями. — Сильная ты девочка, Кобени, — лист исчезает в объятиях папки. Кобени тоже хочется, чтобы ее обняли. Или спрятали. И исчезнуть. — Сейчас я покажу тебе кое-что, и хочу, чтобы ты прокомментировала происходящее на записи. Кишибе протягивает телефон и включает запись. Кобени затягивает в воронку экрана, на котором Кобени по локоть в крови сидит у тела Сатоми. Мельтешат розовые ногти — если бы у смерти был маникюр, то точно такой же, с белыми мишками и головками Хеллоу Китти. Лицо Сатоми исчезает под камнем. «Вот тебе и снафф-видео, тупая ты сука». — Понимаешь, Кобени. Погибла Синдзи и ее ребенок. Погибла Сатоми. И еще десять девушек, которые, как и ты когда-то, были новичками и мечтали подняться, жить лучшую жизнь. Нам необходимо понять, каким мотивом руководствовался человек, который совершил преступление. Я вижу, что ты честная. Ты хочешь сказать мне правду, и я знаю, что ты сможешь. Я верю в тебя, Кобени.

***

Машина у Кишибе слегка помятая, побитая и потрепанная, с выбитым глазом левой фары, этакая тарантиновская шмаровозка — как раз, чтобы подвезти Кобени. Только куда? Кишибе усаживает ее, зареванную, пожеванную, на переднее сидение, вручает кофе из автомата и сэндвич в пищевой пленке, а затем пристегивает капризный ремень безопасности. Ржавчина объела дверные ручки и язычки, которыми заканчиваются ленты ремней. Кобени вдыхает и задерживает в легких воздух, пахнущий Кишибе: пот, табак, несвежая рубашка, нотки альпийской свежести и мороза вонючки, свисающей с зеркала. Еще, на зеркало навешаны крест на потрепанной веревке и пластмассовый розовый единорог, выцветший на солнце. С одной стороны он слегка оплывший, с другой — целый и невредимый. Просто, по-человечески и даже уютно. Кишибе хлопает дверью так, что машина сотрясается каждой металлической косточкой. Окна подняты, и в изолированном пространстве запах Кишибе усиливается, крепко держит Кобени за горло. Она дышит маленькими вдохами и выдохами. В зеркале заднего видения отражаются сидения, заваленные рубашками и газетами — похожи на подтаявший снег. В отсеках дверей пепел, окурки и смятые стаканчики из-под кофе. — У тебя хоть какие-то деньги есть? Кобени отнекивается. Кишибе гладит обшарпанный руль и смотрит на пляшущие дворники, взгляд на тысячи миль: Кобени сначала думает о том, как ощущалась бы его рука на всех участках ее тела, и только потом о том, что происходит у него в голове. Смотрит куда угодно, только не на нее. — В обезьяннике оставлять тебя не вижу смысла, ты свидетелем проходишь. С родителями вообще никак? Кобени мотает головой из стороны в сторону и снимает пищевую пленку с сэндвича. — Что ж с тобой делать-то, девочка. «Трахать», — замирает на губах Кобени, перемазанных майонезом. «Вытащить похоть, пульсирующую в каждом органе, вытащить языком, членом, губами. Или пальцами. Хотя бы пальцами». Кобени пожимает плечами, но картинка перед глазами не идет рябью, не расплывается: Кишибе закуривает и опускается лицом между ее ног. Сигарета тлеет между пальцев. Он вылизывает ее и обдает дымом, его личная прокуренная киска-Кобени. — Могу предложить перекантоваться у меня, — Кобени вытаскивает из сэндвича помидор и замирает, — Только уясни: ты никого не водишь ко мне и не обслуживаешь на моей территории, — Кишибе тянется через Кобени к стеклоподъемнику и крутит ржавую рукоятку. Она, конечно, поддается не сразу, пару раз заедает, и у Кобени появляется возможность рассмотреть края татуировки у воротничка рубашки, покрасневшую шею и трогательные завитки у затылка. У него две белые окружности, «два затылка», значит, должен быть женат дважды… — Жрать я не готовлю и не убираюсь, — кряхтит он и откидывается на водительское сидение. Кобени выбрасывает помидор. — Дома почти не бываю. Если поможешь по хозяйству — оставайся на сколько хочешь.

***

По дороге они заезжают в магазин «все от ста йен». Кишибе бросает в корзину четыре упаковки быстрорастворимой лапши, зубную щетку, расческу, упаковку с полотенцами, постельное белье, рюкзак-мешок, и говорит Кобени выбрать лак для ногтей. Видимо, заметил. Мусорам положено замечать. Маникюр, сделанный Томиэ, Кобени отколупала на допросе, а ногти сгрызла под корень уже в машине. Кобени выбирает черный лак с блестками; Томиэ говорила, что не стоит красить ногти черным, клиентов этот цвет пугает и отталкивает, и вообще, ногти, еще и короткие, или стилеты, в черном цвете похожи на семки. Но в этом лаке блестки. Кобени хочет, чтобы ее ногти были похожи на звездное небо. Дверь в квартиру Кишибе слепая, без глазка, а замочная скважина раздолбана, как пизда уличной проститутки. Он долго ворочает ключем в дырке и толкает дверь плечом. Прихожая обдает несвежим дыханием: потная обувь, носки, курево и скисшее пиво. Кишибе включает свет, и лампочка в окантовке треснутой люстры пару раз сонно смаргивает прежде, чем загореться и осветить не квартиру — руины некогда полноценной жизни. Кобени снимает рюкзак и обнимает его, чтобы заземлиться и не оскорбить Кишибе своей реакцией. — Можешь не разуваться, — бросает он и снимает пальто. Петли шкафа ржавые и искривленные, похожи на давно нестриженные ногти. Кобени вешает рюкзак и мельтешит за Кишибе. Он не проводит ей никакого хоум-тура, а с ходу заваливается на диван перед телевизором и рыскает в кожаных складках в поисках пульта. Кобени неловко зависает в дверном проходе, переминаясь с ноги на ногу. — Я могу вас… как-то отблагодарить сейчас? — спрашивает она и опускает голову. Кобени впервые становится стыдно за то, что она — шлюха. Секс стал для нее чистой механикой, она — продукт, готовый к употреблению, а мужчина — потребитель. Она как быстрорастворимая лапша. Круглосуточное комбини. Она пользуется его квадратными метрами, он пользуется ее пиздой — все по-честному? Тело Кобени — фрагментированная единица, фрагментированная на единицы пополезнее и побесполезнее. Честно, однако стыд наслаивается на ее кожу тонкой, обжигающей пленкой. Ей больше нечего предложить. — С твоим списком услуг я ознакомлен и не заинтересован. — Я хочу как-то отплатить вам за доброту. — Мне не нужна твоя плата. «Мне не нужна ты». Кобени не знает, куда себя деть. К подоконнику, заваленному окурками, полотенцами и галстуками, сплетенными в клубок? На диван к Кишибе, которому она не нужна? Обратно, в коридор, обниматься с рюкзаком? — Тогда вы не будете против, если я приберусь немного? — Делай что хочешь.

***

Кобени разбирает залежи гнили в доме Кишибе. Работы по гланды — и впервые для Кобени не в прямом смысле. Кобени начинает с кухни и заглядывает в нутро холодильника, подсвеченное желтой лампочкой: подгнивший помидор, заплесневелая булочка в пищевой пленке, пакет скисшего молока и коробка пива. Она разбирает холодильник по костям полок, стирает губкой застарелые подтеки: красные, желтые, зеленые, коричневые слезы. Разбирает посуду и вытаскивает из слива раковины куски пищи, сросшиеся в единый склизкий организм. Кобени морщит носик и прикрывается футболкой — ковыряться в заднем проходе дома Кишибе, конечно, не так уж приятно — сравнить можно только с ощущениями на допросе. Когда с кухней покончено, Кобени снимает обгорелые занавески и перемещается в ванную. Засыпает все отверстия средством для прочищения, до блеска натирает плитку и выковыривает плесень из стыков. Под раковиной находит косметичку из розового кожзама. Внутри — красная помада, расческа с золотыми нитями волос между зубчиков, тональный крем оттенка «фарфор», тушь, карандаш для бровей, пилочка и зубная щетка. Труба раковины издает звук, похожий на звук, который издает человек перед рвотой. Нейроны Кобени зеркалят тошноту и ее желудок сжимается, выталкивая кофе и сэндвичи. Кишибе не говорил, что у него кто-то есть. А обязан ли отчитываться перед Кобени? Вообще не обязан, понимает она, и проталкивает недопереваренную пищу обратно одним сглатыванием. Кобени убирает косметичку под раковину и продолжает уборку. И понимает, почему квартира будто не совсем холостяцкая, тронутая женской рукой: вряд ли Кишибе покупал губки, средства для уборки и прочистки труб. Может, домом занималась какая-нибудь предшественница Кобени, девочка, брошенная на обочине жизни? Кобени не хочет думать о женщинах в жизни Кишибе. Кобени вообще не хочет думать.

***

— Кто эти люди? — интересуется Кобени, когда добирается с уборкой до холла. Уборка помогает отвлечься и не трогать себя изнутри: болезненные нарывы воспоминаний о Синдзи и Сатоми, о звуке, с которым ломаются кости и чавкает плоть, о чувстве ускользающей из рук жизни, — хоть и чужой — о вспышке телефона и цокоте каблуков Томиэ. О Томиэ в принципе. Воспоминания о Томиэ — огромные, вибрирующие, готовые лопнуть и забрызгать розовым гноем мозги Кобени нарывы. Она протирает золотую рамку в цветочных завитках и смахивает пыль со стекла: под ним, как бабочки на булавке, два человека. У девушки короткие золотистые волосы, европейский разрез глаз, тонкий нос и полные чувственные губы, раздвинутые в улыбке. Она в голубом платье в мелкий цветок — платье оттеняет ее голубые глаза в золотой обивке ресниц. На руках девушка держит ребенка, совсем малютку, розовощекую, закутанную в пеленки, такую совершенную, будто куколка с полки с самыми дорогими детскими игрушками. Кобени на такие в детстве смотрела с упоением, больным желанием сгрести в корзину, куда родители складывали игрушки — подарки — для чужих детей, когда собирались в гости. Люди на фото выглядят ненастоящими. Игрушечными. Слишком идеальными, чтобы существовать в этом мире. — Моя жена и дочь. Кобени тщательно протирает полку и возвращает фотографию. Под веками становится тепло и колко. Жена. Дочь. — Я не знала, что вы женаты, — шепчет она и споласкивает тряпку в тазике с чистящим средством. Голову опускает так низко, что кончики волос касаются мыльной воды. — Они мертвы. Он с кряхтением поднимается с дивана. В голове Кобени буквы не соединяются в слова, только отскакивают от черепа, ее мозг — многослойное лопнувшее ожерелье из бус; бусы гремят и закатываются куда попало. Кобени молчит. Кишибе отстегивает от ремня кобуру из толстой черной кожи, вытаскивает револьвер и кладет его на диван. Отблески от включенного экрана пляшут на серебристом стволе. Кишибе снимает рубашку и остается в джинсах, — они низко повисают на талии — затем он поворачивается спиной, и по желобу позвоночника сбегает тень. Кобени проваливается во впадинки на пояснице, продолжающиеся поясом с потертым кожаным ремнем. Выныривает только на островок позвонка, которым заканчивается шея — он коронован татуированным терновым венцом. Ниже — мультяшное распоротое сердце, из которого сочится чернильная кровь мультяшными крупными каплями, кресты-кресты-кресты, не спина — кладбище. Рубашка сползает на пол. Взгляд Кобени сползает с Кишибе. Он подхватывает ствол с такой нежностью, какую Кобени даже родной отец не дарил. И вообще какой-либо мужчина. — Спокойной ночи, — бросает Кишибе через плечо прежде, чем захлопнуть дверь своей комнаты. Будто их действительно ждет спокойная ночь. Но ночь не спокойна. Ночь ревет в распахнутое окно сиреной скорой помощи, полиции, ночь шипит под колесами машин, ночь свистит и щелкает в батареях, тяжело гудит трубами и холодильником, шлепает капля за каплей из крана на кухне. У Кобени мысли чернее ночи, оседлавшей город. Она только и думает, как проберется в его комнату, как оседлает его, как положено жрице ночи, изучит тело, которое доводит ее до какого-то нимфоманского приступа, кончит просто от того, что будет касаться Кишибе. Если Кобени не будет думать о том, как вытрахивает из Кишибе всю душу, Кобени будет думать о Сатоми и Синдзи, и еще о десяти девочках. И, к своему удивлению, о жене и дочери Кишибе. Последняя партия одежды крутится в машинке. Кобени стирает сначала полотенца и нижнее белье: в парочке боксеров по ластовицам тянутся полупрозрачные разводы, которые Кобени хочется облизать, повторить маршрут его возбуждения — все-таки, что-то его возбуждало. Кобени надеется, что ее фотки. Затем она стирает рубашки, и, закидывая последнюю, в которой Кишибе был сегодня, принюхивается к воротничку. Там концентрация его запаха настолько высокая, головокружительная, что она все нюхает и нюхает белую дорожку — даже кокаин так не воспламенял ее органы чувств. Кобени слизывает его вкус с ткани, мнет рубашку, обнимает, втирает в себя, жует и обсасывает. Запоздало Кобени думает о желтом пятне в области сердца — вот, откуда гной. Из незаживающей раны от потери, а не мусорского бесчестия. Кобени позволяет себе так предположить, пошлые и вычурные предположения; сегодня Кобени вообще себе позволила многое. Пока одежда сушится, Кобени красит ногти в свете телевизора. За окном — пустое черное полотно: ни луны, ни единой звездочки. Когда ночное небо в звездах застывает на ногтях, Кобени гладит рубашку, пиджак и штаны на завтра, а остальное белье оставляет в корзине — погладит позже. Она начищает туфли, которые находит в коробке на полочке для обуви. С шнурка свисает потрепанный язычок бирки, внутри — пенопластовые стопы, держащие форму. Кобени заворачивает кроссовки Кишибе, вонючие и разваливающиеся в руках, в пакет, и прячет их в коробке вместе с пенапластово-бумажными внутренностями ботинок. Ботинки ставит у стула, костюм вешает на спинку, а сама заваливается на диван, кое-как застелив его простынею.

***

Кишибе выплывает на кухню, волоча за собой облако перегара. В семейниках и кобуре. Смотрит воспаленными, усталым глазами: Кобени кажется, что из алых прожилок на белках вот-вот брызнет кровь. Глаза Кишибе. Не глаза охотника. Не глаза мусора. Глаза человека. Кобени подрывается, хватает турку, засыпает кофе, набирает воду, включает газ, чтобы Кишибе не напрягался: ему явно нужно прийти в себя, прочистить вены кофе. Или выйти окончательно, чтобы работать. Однако от кофе он отказывается и прочищается пивом. Кобени думается, что по утрам пьют только очень несчастные люди. — Вы как будто чем-то расстроены, — осторожно начинает она. Ноги до границы больничных шортиков покрываются мурашками. — Не совсем расстроен. Скорее, недоволен, что придется бегать за демоном-пенисом с двухэтажное здание. А так все чудно, Кобени. Просто профусталость. Кобени думает о члене дикого кабана, коня, слона, белого кита. В рамки ее фантазии не помещается член с двухэтажное здание. А куда такой член вообще поместится, кроме какого-нибудь притона, типа притона Сатоми? — Может, вам стоит как-то отвлечься, расслабиться после работы? Если хотите, я могу… Кишибе пожимает плечами и опрокидывает в себя пиво: оно закручивается вихрем пены и золота и исчезает между красных обветренных губ. — Может, хватит выкать? — Я-я-я… не могу по-другому… Вы старший… старше моего папы… — Но запрыгнуть на меня тебе это не помешало. Кишибе отламывает вмерзшую в общий ледник бутылок бутылку и протягивает ее Кобени. На поддернутом изморозью стекле остается отпечаток его ладони и пальцев. Кобени вкладывает свою руку в этот отпечаток и с щекоткой восторга в мозгах думает, что для человека у него довольно внушительная рука — она не против бы просто посмотреть на эту руку вблизи, сравнить с картинками в книге по анатомии, пересчитать суставы, ногти, запомнить маршрут вен и линий на изнанке не только языком, но и глазами. Ей бы глаза на языке. И на руках. И в пизде. Последнее так — на всякий случай. А то вдруг… Пивная пена обмывает ее сознание и мыслей не остается — как следов на песке. На море бы. С Кишибе. На Кишибе бы. — Я вам одежду подготовила на сегодня, — кротко говорит она. — Спасибо.

***

Кишибе уходит на работу, и Кобени пробирается в его комнату. Внешний беспорядок не пробрался сюда, к удивлению Кобени — лучи, прорезающие жалюзи, не запылены, постель заправлена, зеркало чистое, нет ни банок из-под пива, ни стаканчиков из-под кофе, ни застарелой сигаретной вони — ни-че-го. Кобени будто попадает в чужую квартиру (хотя каждый квадратный метр этой квартиры — чужой). В шкафу она находит открытую упаковку с подгузниками, стопку глаженых пеленок, баночку с детской присыпкой и маслом, лекарствами и игрушками. Лекарства просрочены почти на восемь лет. Там же, в плюшевой рамке, личико младенца с соской — пластмассовый розовый цветок в окружении розовых пухлых щек. Рядом — стеклянный шар со снеговиком в красном шарфе. На самой верхней полке — пластмассовая корона под золото с крупными многогранными сердечками, имитирующими драгоценные камни. Кобени привстает на цыпочки, достает корону и водружает себе на голову. У нее в детстве корон не было. И игрушек. Только книги, развивающие журналы, шахматы и шашки. Развилась. На пике эволюции. В углу, по соседству со шкафом, Кобени находит детскую кроватку. Розовое одеяло, обшитые белым кружевом, мобиль с плюшевыми единорогами и звездочками — Кобени трогает фетрового единорога с закрытыми глазами и случайно нажимает на кнопку. Комнату заливает капель детской колыбели. Кобени судорожно жмет на кнопку, чтобы выключить игрушку, однако мелодия все льется и льется, затапливает ее до уровня глаз — они наполняются слезами. — Ее нельзя выключить. До конца должна доиграть. Кобени вскрикивает и оборачивается — Кишибе с незажженной сигаретой в уголке рта устало облокачивается о дверной проем и тут же отталкивается, хлопая по карманам. — Ключи забыл. Кобени прячет слезы в длинных рукавах его кофты и шаркает к тумбочке. Пытается сдернуть корону, но зубчики путаются в волосах. Чувство вины горит на щеках. Кишибе забальзамировал прошлую жизнь в этой комнате, а всему остальному позволил разрушиться. Подвергнуться коррозии. Эрозии. Гниению. Разложению. А она, такая же гниющая, разрушающаяся, осквернила своим присутствием личную святыню Кишибе. Кобени передает ключи и задевает кончики его пальцев — они, на удивление, гладкие и нежные. Он поправляет корону, крепко насаживая пластмассовый обруч Кобени на голову, но саму Кобени не трогает. Не задевает и волоска. — Простите, что я зашла без спроса, я не хотела лезть… — Если бы не хотела, не залезла бы. Я уже сказал — делай что хочешь. И это… Ебаное бюро. С деньгами пока туговато. Поройся еще в шкафу, там есть женская одежда неношеная, не будешь же ты в этом ходить до моей зарплаты. Женская одежда. Неношеная. — Х-х-хорошо. Извините меня еще раз, я… я правда поступила неправильно, и не должна была лезть без вашего разрешения… Кобени поднимает голову, а Кишибе уже нет; вокруг только атрибуты одной из его жизней. Будто его и не было. Будто она его придумала.