Femme Antichrist & Camgirl

— Чья это святая?

— Ничья. Я просто почитаю ее. Отработав сутки, я зашла в свой номер и стала молиться. Сделай так, чтобы меня больше никто не преследовал. И в тот день она мне явилась. С тех пор меня больше никто не преследовал. Это потрясающе. Если бы она была здесь, я бы сделала ей куннилингус.

***

Мам, а не пошла бы ты нахуй? Пап, а не пошел бы ты нахуй? Ебала я ваш столбняк. Все умрут, а я останусь.

***

Would you bleed for me? Lick it off my lips like you needed me? Would you sit me on a couch? With your fingers in my mouth? You look so cool when you're reading me

Let's cause a little trouble Oh, you make me feel so weak I bet you kiss your knuckles Right before they touch my cheek

Кобени снимает номер в дешевой гостинице, в котором пахнет… дешевой гостиницей. Кровать с тонкими рахитичными ножками, тумбочка, светильник с паутиной трещин на плафоне, грязная пепельница. Кобени с содроганием вспоминает, как ее возили лицом по жесткому, хрусткому гостиничному белью, как она смывала фантомы чужих тел с кожи хлорированной водой — в зачатке карьеры, — а потом все смотрела и смотрела в щели жалюзи, мысленно выкладывая пазл улицы; ждала, когда обезличенный кусок мяса с лицом Кобени перейдет Кобени во владение. Ключ от гостиницы и ключ от дома Кишибе гремят в кармане, пока Кобени бежит до Старбакса. Буквы в послании, сшитые в текст, гремят в ушах. «Моя девочка…». Кобени бежит, чтобы поскорее услышать эти слова вживую. Кобени так устала быть ничьей девочкой и не иметь владельца. — Латте для Кобени! Кобени сталкивается глазами с бариста, и в ворохе маркерных сердечек и звездочек находит адрес. У бариста большие карие глаза под тяжелыми густыми бровями, качественно осветленные волосы и пухлые губы. Кобени вдруг хочет позвать ее с собой, пообещать лучшую жизнь, выпить всю кровь из ее губ в поцелуе и убежать — далеко-далеко, может, в Малайзию или Корею, где нет ни Кишибе, ни Томиэ, ни прошлого в мутных пятнах спермы. Снимать студию, делиться шмотками и косметикой, завести общий банковский счет, кошку, по вечерам — читать друг другу или смотреть фильмы. Копаться в телах друг друга и добывать простое, не обремененное болью и грязью удовольствие. Сплести уютный кокон однообразия и стабильности. Бариста выкрикивает следующее имя, и Кобени уходит. Кобени бежит — много и долго. На ходу пьет кофе большими глотками, сгрызает весь лед. Снаружи Кобени плавит от жары и бега, внутри — замораживает. Все ее мечты и желания на стадии глубокой заморозки. Кобени не знает, зачем ей бежать до Томиэ, или, скорее не до конца понимает. На рефлексе, на мышечно-эмоциональной памяти, Кобени, не знавшая Кишибе, тянет за собой Кобени, познавшую Кишибе и жизнь по обратную сторону блядушника как на поводке.

***

Пристанище Томиэ не похоже на блядушник. Скорее, на офис нефтедобывающей корпорации. Нефтяники пампят черное золото, Томиэ пампит белое золото — прямо из мужицких яиц, и цифровое золото — с криптосчетов. Кобени чувствует себя случайно выпавшей из мусорки бумажкой в кричащей роскоши офиса. Аквариум в половину стены (столько рыбок… больше, чем у Сатоми. Кобени тоже перемещают из одного аквариума в другой), спиральная люстра, кожаные кресла и диван, массивный стол, отполированный до блеска (и идеальный порядок на столе), скопление камер по углам, моргающих красными глазками, тяжелые бархатные шторы, панорамный вид на Токио, абстрактные картины под антибликовым стеклом: в россыпи капель и грубых мазках красным на белом Кобени видит торс, от которого отвинтили руки, ноги и голову. — А вот и моя девочка! — Томиэ откладывает массивную папку и блестит белками глаз и сахарным сколом улыбки: ее целостность поражает Кобени. Она мягко выплывает из-за стола и гремит браслетами-гвоздями Cartier, обернутыми вокруг запястий — по паре на каждом. Если бы Томиэ попытались распять, ни один гвоздь не вошел бы в ее плоть. Femme Antichrist. Шпильки щелкают по полу под мрамор. Кобени переминается с ноги на ногу в своих заношенных, пожеваных кедах. И на левом носке у нее намечается дырка на пятке… — Иди сюда, — говорит Томиэ. Томиэ в черном кожаном платье с открытыми плечами. Ее лицо заключено в рамку черного каре с челкой выше черных бровей. Она поглощает свет: на ее фоне адски-красный, кровяной закат — бледный акварельный росчерк. Черные ногти, пальцы на правой руке, зататуированные по первую фалангу, — Кобени пробирает дрожь, когда эти пальцы тянутся к ней. Будто тронутые гангреной. Этой рукой она убивала. Сама смерть хочет ее коснуться. Паучиха, черная вдова. Кобени подбирается в ожидании ледяного ожога, но смерть оказывается теплокровной — горячие руки исчезают в волосах, массируют кожу головы, прочесывают соленые пряди. Как Кобени бежала к этим рукам, к ногам, к коленям… Томиэ пахнет пеплом и вишней. — Как ты? — спрашивает она, и ее голос закручивается в ушной раковине, вымывая голос Кишибе, вымывая колючие слова из ран, оставленных в мозгу. — Я… я сбита с толку? — говорит Кобени и отнимает руки от острых лопаток, похожих на обрубки крыльев. Томиэ ловит ее руки и кладет себе на попу. Кобени отстраняется, вглядываясь в идеально-сконструированное лицо с глянцевым покрытием тоналки. — Бедненькая… — ноздри Томиэ вздрагивают, — у тебя изо рта воняет мусорским хуем. — Я не… — Шчу, детка. Расслабься. Как там твой подержанный DILF? Татуировки на руках Томиэ перебила. Только слеза под глазом осталась неизменной — Кобени удается разглядеть слабое очертание под косметикой. Она в прозрачных лодочках, и ногти на ногах тоже черные. Кобени убирает руки с задницы Томиэ и прячет их в карманы пиджака Кишибе. В шве нащупывает крошки табака. Его присутствие гудит в кончиках пальцев. — Почти все пошло по твоему плану, только на допросе, — голос Кобени дребезжит, — я… я… не смогла… Томиэ закатывает глаза и отмахивается. — Идеального отыгрыша я от тебя и не ожидала. Не переживай. Нет нерешаемых вопросов. Томиэ дефилирует к столу, берет яблоко из чаши, от других яблок, совершенных, блестящих, румяных, сорванными с Древа жизни, и бросает Кобени. — А почему на суде… а как… У Кобени из рук выпадают все карты — в ее руках только яблоко, отравленное древнейшим грехом. Кобени ничего не понимает, и беспомощность оглушает ее. — Смотри, Кобени, — Томиэ хлопает в ладони, — меня больше не существует. Томиэ только в твоей красивой головке. — Как это… не существует? — Ну, знаешь. Иногда у людей на фоне сильного стресса случается всякое со здоровьем. Сердечный приступ, например. — У тебя был сердечный приступ? То есть, у той девушки… — Уже близко. — И ты… — Да-а-а, — тянет она с широченной улыбкой, — знаешь, та малышечка тоже из наших. Оргазм симулировать как два пальца обоссать. А симульнуть пердечный сриступ тем более. Жалко было, конечно, ее убирать, но что поделать. Сопутствующий ущерб. Нить спазма прошивает Кобени нижнее веко на левом глазу. Трупные черви, которые ей передал Кишибе со своей неизменной аурой смерти и разложения, как какое-то гребанное ЗППП, подъели образ Томиэ. Кобени кажется на секунду, что Томиэ она выдумала. Она смотрит на Кобени чужим взглядом, не перекрытым увеличительными линзами. Лицо Кобени обдает холодом, губы, нос, веки плохо слушаются, будто одним взглядом Томиэ разбивает ей лицо — как когда-то Сатоми. Глаза-камни. Крохотные многотонные ледники. Еще одна мертвая на счету у Кобени. Из-за Кобени. Если бы она смогла держаться на допросе, если бы не сдулась… Конвейер кары. Кобени порывается что-то сказать, тупость в стиле «мне так жаль» или «как же так», но только тупо открывает и закрывает рот. Под языком — жирность могильной земли, насыщенной частицами разложившегося тела. Кобени вгрызается в яблоко. — Ты все равно моя самая хорошая девочка, Кобени, — в голосе — калечущая нежность, сюсюканье, как с ребенком, — я знаю, ты старалась, делала все, что могла, жила с этой пенсией, натерпелась, да, моя тыковка? — Я-я-я… — Вот и славно. Теперь я не хочу, чтобы в мою бедненькую тыковку кто-то тыкал. У меня есть предложение для тыковки. — Какое… предложение? — Давай присядем. Томиэ усаживает Кобени на диван и приобнимает за плечи, будто в попытке удержать от распада. — Весь сыр-бор со снафф-видео, конечно, привел к трагедии… — Томиэ поджимает губы и вздыхает, — но я нашла альтернативный выход! При котором мы сможем рубить еще больше бабла и оставаться в целости и сохранности. — Я не совсем понимаю… — Вот помнишь, да, какие у нас девочки были? И наши, и китаянки, и русские, и жопастые бразильяночки. На любой цвет и вкус. Но у нас никогда не было экзотики. Радикальной экзотики. Демона там, к примеру. — Ч-ч-ч-его? — Послушай, ты можешь стать нашим демоном! И записывать гребаные снафф-видео или вообще, вести прямые эфиры с места суицида. Ну представь только, вот ты, вся такая в красивущем белье, в роскошной комнате, берешь нож от какого-нибудь немецкого производителя, который нас проспонсирует. Сначала ты развлечешь зрителей танцем или dirty talk, и вот, они уже на грани оргазма, а ты себя поперек горла — на! Фонтан крови, глубокий ровный порез, реки спермы по ту сторону экрана. Производители счастливы, зрители обкончаны, ты мертва чисто для формальности, и в следующем эфире жива и невредима, и признаешься, что ты — демон… ну… скажем… отсутствия оргазма и будешь исправляться любыми, даже самыми… нестандартными способами, такая вот паршивка-демон. Свежак. Нам нужен свежак! Слова Томиэ делают череп Кобени липким изнутри. — Томиэ… Сатоми же хотела сделать тоже самое, за это ты… — Кобени шепчет, чтобы не оглохнуть от громкости признания, и жмурится, чтобы ее не ослепило правдой, — ты ее убила. Глаза в глаза. Кобени видит в них свое отражение, и видит, что Томиэ не ожидала сопротивления. — Я тебе ничего не сделаю. Никто не пострадает, Кобени, — она приближает лицо к лицу Кобени, она так близко, что Кобени чувствует клубничный запах блеска на ее губах, — кроме банковских счетов наших клиентов. — Я даже не знаю… Кишибе предлагал мне пойти на медкурсы в Общебез, а там дальше я уже как-нибудь поступила бы… — Твой лэйм выпуска «до нашей эры» реально хочет поднять на этом кэш? — Дело не только в деньгах… — Тебя испортило их отсутствие. «А тебя изуродовало», — говорит Кобени у себя в голове. — Помнишь, как мы мечтали, что больше никогда не будем трахаться со всякими жирными козлами и солевыми богемами? — Томиэ с улыбкой вздыхает. — Я все еще об этом мечтаю. Но одной меня недостаточно. Кобени, ты мне нужна, — Томиэ вплетает свои пальцы с татуировкой-имитацией гангрены в пальцы Кобени — огрубевшие, мозолистые, с обгрызанными ногтями, но живые и чистые, — останься со мной. Кобени впитывает ее слова и озвучивает голосом Кишибе. У него бы все зубы раскрошились и язык отвалился, если бы он такое попробовал ей сказать. Кобени впервые чувствует неисчисляемую в километрах, может, в световых годах, протяженность и глубину своего одиночества. Неудовлетворения. Космической пустоты. — Я не знаю, смогу ли вернуться к нашей жизни… — А я знаю, что сможешь. Вот, — Томиэ отходит к столу и ковыряется под ним. Выглядывают только носки ее туфель и щелкают кнопки. «Пик-пик-пик». Томиэ протягивает Кобени пачку купюр, скрепленных бумажной лентой. Банкноты по десять тысяч йен, количеством толщиной в запястье Томиэ. — Это так, небольшая мотивация. В порядок себя приведешь. Зал, к стоматологу на отбеливание и к косметологу на чистку. Я твои черные точки отсюда вижу и выдавить хочу. — Я не могу взять. Не хочу опять… «Опять быть должной за свое существование». — А это дружеский подарок. У тебя день рождения все-таки. Возьми, Кобени. Кобени не отталкивает пачку, но и не берет. Томиэ садится рядом и закидывает деньги Кобени в сумку — тряпичный шоппер, который Кобени отдали на акции благотворительной организации «В добрые руки». Где добрые руки, которые примут Кобени? — Я не смогу вернуться… — Началось! С чего ты взяла? — Не знаю, просто… — Нихуя не просто, подруга, — Томиэ какое-то время молчит, разглядывая Кобени, — Ты влюбилась в него… Ты влюбилась в него. — Не понимаю, о чем ты. — Разжалобил все-таки своей тяжелой мусорской судьбой, — Томиэ качает головой, — жену и спиногрызку кокнули, и ты поплыла от жалости к нему, да? Я же вижу, что поплыла. Томиэ по-приятельски пихает Кобени локтем, и Кобени кренится и возвращается в исходное положение, игрушка-присоска с бардачка ментовской тачки. Ей хочется выгрызть глазные яблоки Томиэ. Съесть все яблоки из ее чаши. Поцеловать ее и откусить ее язык, растворить в кислоте, плещущейся на дне желудка вместе с каждым словом, слетевшим с него. — Заткнись, — шепчет Кобени. — Что ты сказала? — Я сказала — заткнись. Томиэ запрокидывать голову и смеется — долго, заливисто. Руку держит на животе, на эпицентре ее гниющей сущности. Кобени порывается вскочить, но ее запястье оказывается в наручнике из худых сильных пальцев. — Осты-ы-ы-нь. Таких как он — тысячи. Миллионы. С трагикомедией за спиной, от которой тебя так плавит. И помоложе есть. Найду тебе, если надо. Все сделаю, Кобени. Но есть одно но… Ты подставила меня на допросе, согласна? Кобени смотрит на Томиэ, и ее со всех сторон будто облакдывает темнотой — будто она смотрит на Томиэ из глубины могилы. — Согласна. — Я дам тебе шанс исправиться. И передо мной, и перед девочками чтобы стыдно не было. Чтобы они не зря умерли, понимаешь, Кобени? — П-п-п-онимаю. От слез горят губы — Кобени слизывает их и плачет еще больше. Томиэ забирает из ее рук огрызок яблока и запускает в мусорку. — Тогда помоги мне разобраться с этим дедом. Сделай так, чтобы он от нас отстал. Любыми способами. Щас у меня пока нет ресурсов прикрыть мокруху, поэтому… Вся надежда на тебя. — Я п-п-попробую. — Нет, Кобени. У нас больше нет «попробую». Сделаю. Повтори за мной. «Сделаю». — Сделаю. — Вот это моя девочка. А чтобы тебя не коротило от твоего деда, я хочу для тебя кое-что сделать. Иди сюда… Губы Томиэ обрушиваются на щеки Кобени, на шею в прохладной пленке пота. Зубы цепляются за мочку уха, подхватывают вену, трепещущую под подбородком. Томиэ тянется целоваться. За сладостью блеска чувствуется застоявшийся вкус ее рта. Кожа к коже, на скрипящем кожей диване. Томиэ поднимается и тянет Кобени за собой, за фантомный поводок. Толчок в плечи, приказное «на спину» — Кобени раскладывают посреди документов. По грудь под гигантским, слегка вогнутым монитором. Кобени случайно смахивает ручку. Голова в шелке черных волос ныряет под юбку. — У меня встреча через десять минут, — тепло дыхания гуляет по внутренней стороне бедра, — а у тебя есть десять минут, чтобы кончить. Иначе все: инвесторы, администраторы, менеджеры… будут смотреть, чем мы занимаемся. Коготки Томиэ царапают живот Кобени, обводят бедренные косточки. Она стягивает с Кобени трусики и прикасается губами к клитору, сухим половым губам. Вместо смазки — жирный гель с губ Томиэ. Томиэ выныривает из Кобени на пару секунд, и пихает ей трусики в рот. В голубых глазах тает Антарктида. Кобени жмурится и стискивает голову Томиэ. Она расслаивается, как ноготь у человека с дефицитом витамина В7, железа, кальция, цинка, магния. Забытое чувство стороннего присутствия в пизде. Слезы бегут по вискам и исчезают в волосах. Кобени зажмуривается, чтобы со дна сознания выплыл образ Кишибе, но Кобени изнутри сплошь в ожогах черного солнца, Томиэ везде, Томиэ вытесняет лишнее и вытравливает из нее несколько оргазмов подряд, накопленных за проживание с Кишибе, оргазмов больных, механических. Кобени всхлипывает, из нее льется отовсюду. Кишибе должен был начинить ее плоть своей плотью: губы, язык, пальцы, член. Кишибе должен был… Томиэ выныривает из Кобени, вытирает губы тыльной стороной ладони и раскатывает платье по бедрам. В дверь стучат: Кобени подскакивает и кое-как успевает прикрыться юбкой. В кабинет вплывают абстрактные белесые силуэты в классических костюмах. Они не поднимают глаз и игнорируют присутствие Кобени, но некоторые — Кобени улавливает вибрацию от их тел, сырого, лишенного кожи мяса, похожую на ту, что начала исходить от нее, как только она продала свое тело в первый раз — обескураживающе рассматривают вплотную. Кобени выплевывает трусики и прячет их в сумке. На языке и щеках сухо, ворсинисто — будто рот внутри зарос волосами. Сквозь лед, сковавший кости, Кобени спрыгивает со стола. — Увидимся, Кобени, — говорит Томиэ губами, пролакированными насильственным оргазмом, — я напишу.

***

В гостинице Кобени долго выворачивает в подтекающий унитаз сухой тошнотой. В груди у нее горит — будто вдохнула полные легкие токсичных испарений. Коленки и локти разбиваются о прокуренно-желтый кафель. Кобени царапает себе грудь: тупые, не подпиленные ногти ищут хоть одну зацепку, заусенец, за который можно потянуть и выбраться из всей кожи. Кобени плачет и блюет, блюет и плачет. Она сама пошла к Томиэ. Кобени, привыкшая к журнальному лоску и богемной жизни, ищущая отблески прежней беззаботности, пошла. А теперь — запряталась глубоко-глубоко. Как в жизни Кобени может быть кто-то, кто будет любить ее и поддерживать, если она сама, внутри себя, развернула настоящие боевые действия, гребаную гражданскую войну. Как… как, если она сама не может себя поддержать? Полюбить? Кобени вдруг кажется, что она никого не любит. Как она может любить кого-то, если не может начать с себя? Она трясет шоппер: из него, как из распоротого живота, вываливаются все внутренности. Кобени расправляет скомканные чеки и складывает их в стопку. На пальцах остаются пятна от чернил. Если бы Кобени могла заглянуть себе под кожу… Там, наверное, тоже все в таких пятнах — после рук, губ, языка Томиэ… Кобени докуривает последние две сигареты и подпаливает пачку с края. Пленка тут же съеживается с тонким визгом, огонь съедает бумагу, огонь съедает картинки, мелькающие в зрачках, как в диапроекторе. Томиэ и ее черно-белая порнуха. Огонь доходит до кончиков пальцев, и Кобени бросает пачку в унитаз. Кобени перебирает хрусткие свежие купюры, и ей приходит мысль, что Томиэ могла записать все то, что произошло… Хотя зачем? Кобени переворачивает шоппер и вытряхивает из швов мелочь. Монеты разлетаются по кафелю. Кобени сжигает чеки и закидывает деньги обратно. В треснутом зеркале (трещина делит лицо Кобени пополам) поправляет челку и заколки. А Томиэ даже не заметила, как отросла челка. Как большую часть волос Кобени закалывает и показывает миру все больше и больше лба. Гладкого, белого и слегка выпуклого — идеальная мишень.

***

— Я не работала. Просто сходила… — По губам вижу. Кобени трет губы тыльной стороной ладони: на коже остается блестящий розовый росчерк блеска Томиэ и частички блевотины; губы саднят и горят. — А вам какое дело, что с моими губами и что я делала ими? — Да вообще никакого, Кобени. — Никакого? — Ни-ка-ко-го, — говорит он и обхватывает губами сигарету. Кобени представляет, как он по очереди обхватает губами ее соски. Соски вдавливаются в чашечки лифчика, который ей на размер меньше — он был самым дешевым и по скидке. Кобени коротит: вся эта гребаная жизнь с Кишибе, его трупы, переполненные мусорные баки в ванной и на кухне, шкафы, забитые одеждой его жены и ребенка — Кобени не помещается в его жизнь. Дешевая, скидочная, никому не нужная. — Хорошо, — говорит она и проходит мимо, задевая Кишибе плечом, — что, застрелите меня теперь? Кобени пинает пивную банку, служащую пепельницей. Бычки брызгают в стороны. — Зачем мне убивать потенциально важный источник информации? — «рабочим» тоном спрашивает Кишибе. — Вот как значит вы меня видите, — яд капает с губ Кобени, горчит в горле, бурлит в кишках, — потенциально важный источник информации. У меня вообще-то имя есть. — Ты можешь помочь мне с делом, Кобени. — А с чего я должна вам помогать? С чего вы взяли, что я буду вам помогать? Отпустите уже это, отпустите. Как мне все надоело… Кобени обхватывает голову руками и отворачивается. На детской площадке верещат дети. Кобени хочется запрокинуть голову и верещать, орать, реветь, рычать и рвать на себе волосы, пока из нее не выйдет вся боль, вся усталость, все органы, чтобы осталась только сладкая пустота, обещающая наполнение. Новизну. Побег от прошлого. — А ты когда отпустишь? На Кобени обрушивается утро. Черно-белые зернистые кадры из другого мира. Кишибе вытягивает Кобени из-под обломков, обхватывая за затылок и шею, и целует. Темный, сухой, злой. Кобени мычит в его губы и стучит по груди кулаками, толкает в плечи, но Кобени — ветер, бьющийся о скалы. Кобени бьет, а Кишибе целует, гладит ее по растрепанной голове, массирует виски, распутывая узлы нервов. Кобени хочется скулить. Поцелуи Томиэ встают поперек горла. Кобени хорошо и плохо, больно и сладко: быть нужной стольким рукам, стольким губам и членам, но быть нужной как тело, как прием пищи, не как человек. Ни Кишибе, ни Томиэ, ни один из ее клиентов не знают, что ее любимый цвет — розовый, и любимый фильм — «Моя история любви!». У Кобени нет ни истории, ни любви. Кобени — только тело. Она отвечает на поцелуй — со всей злостью, со всем отчаянием, гудящими по контурам ее тела. Кишибе будто чувствует это и закутывает ее в громоздкое пятидесятилетнее тело. Кобени вдруг становится хорошо в этом коконе из безразмерного пальто, безразмерной плоти, прокуренной щетины и зубов, и она прячет свои клыки и когти. — Я вижу, что тебе не все равно на меня. И ты можешь не верить, но мне не все равно на тебя. Голос отдает в грудь, в матку, во влагу, которой обращается все то, что под трусиками Кобени. Он роется в кармане и вытаскивает сжатый кулак. Когда разжимает, Кобени видит — змейку цепочки в углублениях линий жизни и бесформенный кулон, похожий на осколок. Кишибе поднимает волосы Кобени и застегивает замочек. — Что это? — Кулон. Из осколка. Половина тебе, половина еще тут, — он прикладывает руку к груди и обводит пальцем область у солнечного сплетения. Она порывается спросить «неужели вы помните?», и понимает, что помнит. У него вся ее жизнь отцифрована и задокументирована. Конечно он помнит про ее день рождения. — Поцелуйте меня еще, — просит Кобени. Она стискивает кулон: отшлифованные, но сохранившие форму грани врезаются в мякоть. — И еще. И еще. — Может, точную цифру назовешь, — он улыбается в поцелуй и Кобени хочется, чтобы он порвал ее колготки, порвал ее кожу и подернул ногтем каждый звенящий нерв, разложил по местам внутренние органы, потянувшиеся вслед за его прикосновением. — Целуйте, пока я вашим губам не поверю. Лицо обсыпает акупунктурными поцелуями — от соприкосновения с щетиной горит лицо. Удовольствие через боль. Руки Кишибе оккупируют ее тело. Жар выгрызает ей лобок, половые губы, клитор, примятый его шершавыми пальцами, влагалище, исторгающее влагу. Пизда Кобени — мост между людьми, или место крушения с остатками чужих конечностей и жидкостей. В вагине Кобени намешан коктейль из слюны Томиэ, блеска для губ Томиэ, крема для рук Томиэ, эссенции самой Кобени, к которому теперь примешивается въедливый запах табака с пальцев Кишибе, может, даже, микрокапли пота. Возможно, если бы он почаще окунал в Кобени пальцы, она бы отбелила их, вывела сигаретную вонь — ее пизда так бушевала за отсутствием секса, близости (эмоциальной и половых органов), что изменила уровень кислотности. Все трусы в пятнах как от отбеливателя. Природный, экологически чистый отбеливатель Кобени, который отбелит даже Кишибе. А может, и ее саму. Запоздалая взаимность ослепляет ее. Восторг, колючий и болезненный, бежит от мест сцепления их плоти и бьет в мышцы короткими разрядами. Кобени потряхивает. — Подождите, — шепчет она и уворачивает лицо от губ и щетины, — я не могу… «Не могу закончить предложение. Не могу принять близость. Не могу принять то, чего больше всего хотела. Я ничего не знаю. Я не знаю, чего хочу теперь. Я. НЕ. ЗНАЮ», — хочется заорать Кобени во все горло. Будто Кишибе попал в ее руки и стал вдруг ненужным просто потому, что он теперь — ее. У Кишибе пьяные, безумные глаза. Воспаленные капилляры обвивают радужку. Потрепанные веки опускаются, и когда он поднимает их, в его глазах становится пусто. — Хорошо.

***

В зале Кобени ждет скромный праздничный стол — Кишибе пододвигает ей стул и гладит пару раз по плечам, снимая напряжение. В банке из-под растворимого кофе стоит свеча. Кишибе уходит на кухню и возвращается с коробкой пиццы, утыканной свечками — Кобени смотрит на него поверх огня, в расширенные зрачки в золотых отблесках, и набирает полные легкие воздуха: копоть от фитиля, пропеченное тесто, томатный соус, сыр, жир с колбасок. Запоздало приходит мысль о том, что стоило бы загадать желание. Но Кобени… и не желает ничего. Разве у предмета могут быть желания? Предмет не может мечтать. — Загадала желание? — спрашивает Кишибе и открывает пиво. От свечей тянутся струйки дыма. — Даже не знаю, что желать. Просто хочу… чтобы вы забыли о Томиэ. Чтобы все осталось в прошлом. Банка замирает на полпути ко рту Кишибе. Он вздыхает и трет подбородок: под пальцами шуршит щетина. — Примета есть интересная, Кобени. Если рассказать о своем желании, то оно вряд ли сбудется. — Я… не хочу надеяться на случай. Хочу, чтобы вы знали, чего я хочу. Пиво остается нетронутым. Кишибе встает и исчезает в темноте своей комнаты, а когда возвращается, то раскладывает перед Кобени содержимое безымянной папки: фотографии, распечатки кадров с видеокамер, отчеты, заключения вскрытий и анализов. На фотографиях девушки. Девушки умиротворенные, расслабленные, будто спящие. Некоторые лица полуприкрыты вуалью волос, но Кобени все равно кажется, что она их где-то видела: на собраниях, на совместных групповых выездах, у барной стойки, говорящими с Сатоми. Лоск эскортницы ни с чем не спутать. Кобени опускает глаза: органы, наполняющие нижнюю часть тел, у них отсутствуют. Мучительная пустота. Груди отгрызены. Органы так старательно выскабливали, что проломили ребра и позвоночники. — Узнаешь их? — осторожно начинает Кишибе. В зале становится жарко и влажно, как в потной подмышке. Кобени протирает лоб, протирает конденсат с мозгов и въедается глазами в фотографии. — Частично. — Как думаешь, что с ними произошло? — Даже… представить не могу. — Оно и верно. Ты плохо знаешь свою подружку. — Но Томиэ наоборот хотела спасти их от Сатоми… — Спасти от Сатоми и пустить на фарш самой. Он садится напротив. Отрывает от пиццы кусочек, пальцами обрывая толстые нити сыра. Аккуратно вытаскивает свечку и в один укус съедает половину. В уголках губ останется томатный соус. Кобени думает: пусть и ее убьют. Как хорошо будет оказаться на месте этих девушек. Все закончится. Клубок колючей проволоки в груди распустится и заржавеет, ей не придется смазывать его своей кровью. Ничего не придется больше. — За ней было чисто, — говорит он и жует, — я и зацепиться ни за что не мог. Но потом Томиэ… начала мусорить. Девчонок находили где попало: в мотелях, в мусорных баках, в туалетах клубов. Кого поймать успели, ссылаются на то, что изначально обращались за другим. Официально компания Томиэ оказывает консалтинговые услуги. Ты же видела ее офис, правда, Кобени? — В-видела. — Мне всего лишь нужно… — Кишибе накрывает собой стол, потянувшись к Кобени, и берет ее руки в свои. Он передает ее пальцам жир от сыра со своих пальцев, — посмотреть на офис изнутри. Кишибе смотрит долго прямо — и видит Кобени изнутри. — У вас же есть подчиненные… — смущается она. — Есть, Кобени. Но я не доверяю им так, как доверяю тебе. Нам в отделе… разрабатывать план внедрения нам просто некогда. Кобени сама вынимает пальцы из его ладоней. Кишибе плюхается на стул и закуривает. Татуировки на его шее чернее-черного, расплывчатые края затачиваются напряжением. Кишибе хмурится. Ей не хочется разочаровывать его. Кобени чувствует, что должна, как должен клиент проститутке, Кобени вдруг подташнивает от того, как меняются полюсы ее жизни. Кобени не хочет отказывать Кишибе. Как отказать ему, как посметь даже думать об этом, когда жизнь пропустила его через мясорубку, а тут еще Кобени… Кобени со всем, что делает ее Кобени. С отказом помочь. Тени играют с его лицом, конструируя то выражение усталости, то нежности, то надежды. Он постоянно дает Кобени надежду. Кобени ерзает и прячет руки в растянутых рукавах. Она смотрит на кончик сигареты и красно-желтое мерцание выходит за пределы бумаги, расширяется в пространстве, заволакивает Кобени глаза. Ее мыслей, ее самой становится слишком много для такой маленькой головы, для такой тонкой шеи, для ее хрустальных костей и минимального количества мышц и жира. — И что мне… что мне сделать?

***

— Сколько вам лет здесь? Они лежат на его постели, полуприкрытые одеялом. Голова Кобени, ее волосы, уши и шея занимают подушку, на которой, наверное, лежала жена Кишибе. — Около двадцати. Хотел бы я… быть сейчас таким, — он накрывает ее щеку ладонью, — и встретить тебя. Кобени льнет к нему со стоном. Льнет, как побитая собака, которой впервые показали нежность. Кобени так уязвима, так открыта перед ним, в одежде, но догола — никогда еще она не чувствовала себя такой обнаженной, как сейчас. — Я р-р-ада… что мы встретились в принципе. М-может, это глупо, но я верю, что люди встречаются не просто так. — И зачем мы встретились, Кобени? Кобени поднимает взгляд: у них не будет семьи, детей. Кобени не будет выбирать мебель, посуду в минималистичном стиле, цвет плитки в ванную. Кобени увидит его могилу так, как видит его лицо сейчас. У них нет будущего — только момент. — Наверное… чтобы нам обоим стало легче. Чтобы вы, наконец, расслабили каждую морщинку, — Кобени тянется к нему и целует в лоб, ведет пальцами по грубым бровям, по паутине морщин под глазами, целует в веки с выцветшими ресницами, — они привели вас ко мне. Кобени вдруг понимает — он не так уж ей и нужен. Ей нужно, чтобы он хотел ее. — Мне больше всего хочется, чтобы ты жила не как я. Не упустила свою молодость. Тебя столько хорошего ждет, Кобени. Вся жизнь впереди. Живи так, чтобы потом не как я… Одно разочарование и горечь. Жалею обо всем. Кобени укрывает его в свои руках, такого большого и крепкого, но такого по-человечески маленького и хрупкого. Кобени — утешение для всех. Но самой Кобени нет утешения.