ГЛАВА 10. ЭПИЗОД 2. — Последний звонок смены.

Дорога на завод была похожа на возвращение в опостылевший сон. «Бархатный Мститель», всё та же помятая консервная банка с колёсами, пробиралася по заснеженным просёлкам, оставляя за собой чёрные шрамы на идеальном белом покрывале. Ноябрьский снег, упрямый и безразличный, уже успел заметить следы недавней бойни у ворот. Жан Бенишу сидел на пассажирском сиденье, его бордовый плащ, наброшенный на плечи, казался единственным пятном цвета в этом монохромном мире. Он смотрел в окно, но видел не пейзаж, а внутреннюю карту предстоящих битв. Завод. Его крепость и его проклятие. Розмари, прижавшись к холодному стеклу со своей стороны, молчала. Её сломанные рёбра ныли в такт каждому ухабу, напоминая о недавнем унижении. Но в её глазах, уставших и твёрдых, не было и тени сомнения. Она следовала за Жаном. Как всегда. — Он там? — её голос прозвучал хрипло, нарушая монотонный гул двигателя. Жан медленно перевёл на неё взгляд. —Кто? Дейван? — Деймос, — уточнила Розмари, с ненавистью выплёвывая имя предателя. — Ты оставил его в башне. С этими... шоуменами. Жан повернулся к окну, его профиль чётко вырисовывался на фоне пролетающих елей. —Ему там самое место. Среди бархата и блёсток. Пусть служит новым хозяевам. Мне он больше не интересен. В его голосе не было ни злости, ни разочарования. Лишь холодное, окончательное безразличие. Деймос стал пешкой, которую убрали с доски. И Жан не собирался тратить силы на её возвращение. Розмари промолчала, снова погрузившись в свои мысли. Машина, подпрыгивая на колдобинах, въехала на территорию завода. Вид, открывшийся им, был удручающим даже по меркам этого места. Следы штурма, брошенная техника, кое-где ещё не убранные трупы... И над всем этим — гнетущая, зловещая тишина. Не та тишина, что бывает после бури, а тишина затаившегося хищника. Они вышли из машины. Холодный ветер тут же принялся яростно трепать полы плаща Жана. Он стоял, вглядываясь в мрачные очертания главного корпуса, словно пытался прощупать его новую, изменившуюся ауру. — Отстой, — сквозь зубы процедила Розмари, с трудом опираясь на костыль. — Пахнет смертью и... цирком. Жан не ответил. Он резко развернулся и направился к чёрному зеву главного входа. Розмари, ковыляя, последовала за ним. Внутри царил полумрак и хаос. Где-то капала вода, слышался далёкий, непонятный скрежет. Воздух был спёртым и пах пылью, ржавчиной и чем-то ещё... сладковатым и тревожным. Жан шёл быстро, его шаги отдавались гулким эхом в пустых коридорах. Он не смотрел по сторонам, двигаясь с уверенностью человека, знающего каждый сантиметр этой громадины. Но что-то было не так. Ощущение, будто за ними следят, не оставляло его. И тут, в конце длинного, слабо освещённого коридора, он его увидел. Фигура. Невысокая, худая. Стояла спиной, неподвижно, как изваяние. На голове — чёрный цилиндр. На плечах — короткий плащ. В руке — длинная трость. Жан замедлил шаг. Розмари инстинктивно сжала костыль покрепче. Незнакомец медленно, очень медленно повернулся. Из-под цилиндра на них смотрела белая театральная маска с застывшей, неестественной улыбкой. Глаз за ней не было видно. Казалось, он изучал их, оценивал. — Эй, ты! — резко крикнул Жан, его голос гулко прокатился по коридору. — Кто такой? Маска качнулась. Казалось, незнакомец что-то прошептал себе под нос — отрывистое, неразборчивое. Затем, с невероятной для его позы резкостью, он развернулся, крепко ухватился обеими руками за свою трость и... ...буквально рванул себя вперёд. Он не побежал. Он полетел. Стремительно, почти призрачно, скользя по полу, как будто трость была крюком, зацепившимся за невидимый трос в темноте. Один момент он был здесь, в паре десятков метров. Следующее мгновение — его силуэт уже растворялся в кромешной тьме бокового тоннеля, и лишь лёгкий шелест плаща выдавал его исчезновение. Ошеломлённая тишина повисла в воздухе. — Что... что это было? — прошептала Розмари, не в силах отвести взгляд от пустого теперь коридора. Жан не отвечал. Он стоял, сжав кулаки, его лицо было напряжённым и собранным. Холодное безразличие сменилось острым, охотничьим интересом. На его заводе завёлся новый зверёк. Странный. Быстрый. И явно не из стаи Дейвана. Он медленно повернулся к Розмари, и в его гладах вспыхнули знакомые ей огоньки — огоньки расчёта и готовности к новой игре. — Похоже, — тихо произнёс Жан, и в его голосе впервые за этот день прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего азарт, — представление только начинается. Жан резко остановился, подняв руку, заставляя Розмари замереть позади. Из темноты впереди, из вентиляционной шахты или может быть из разлома в стене, доносился голос. Чистый, высокий, по-мальчишечьи ломкий, но несущий в себе такую мощь отчаяния и боли, что кровь стыла в жилах. Это была не речь. Это была песня. Странная, дисгармоничная, без всякого инструментального сопровождения. Монолог, превращённый в леденящий душу мюзикл. «В школе н-н-номер два-а-а-шесть… Учили нас… кхм… «не п-п-п-поднимать волну»… А я рисовал в углу тетр-р-ради… Шута… в в-в-венце… из осколков ст-ст-стекла!» Голос взлетал до фальцета, срывался на хрип, выплёскивая наружу выстраданные образы. Жан не видел певца. Только слышал его, и от этого было ещё жутче. Он стоял, вцепившись в косяк двери, не в силах пошевелиться. Розмари за его спиной замерла, забыв о собственной боли. «Написал в сеть… что в-в-власть… слепа и г-г-луха… Как тот фараон… да-да-да… из Ветхого За-а-а-а-вета! И ночью… п-п-пришли… не с казнью… а со ст-ст-страхом… И мой отец… заплакал… в-в-в первый раз!» В песне не было сожалений. Была ярость. Ярость затравленного зверька, смешанная с горькой иронией. «Собрали чемода-а-а-аны… «Прощай, Смоленск!» — шёпотом… «Летим в Техас… к к-к-ковбоям!» — Ха-ха-ха-ха… какой фар-р-р-рс!» Его смех в песне звучал как предсмертный хрип. Музыкальный ритм сменился на что-то неуклюже-танцевальное, пародийное. «А здесь… з-з-завод… и Ларри… мой б-б-благодетель… Дал р-р-работу… дал п-п-приют… и эту п-п-палку… Чтоб я бегал б-б-быстрее… от т-т-теней… что с-с-следят… Как в той п-п-притче… «б-б-беги… но куда?» Голос внезапно сорвался, стал тихим, испуганным, почти детским. «А потом… п-п-п-пришёл Жан… И Ларри не ст-ст-стало… И я снова… з-з-заблудился… В этом ебучем ц-ц-цирке… ш-ш-шапито…» Последние слова прозвучали как выдох, как окончательная капитуляция. Песня оборвалась. В наступившей тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание Жана и свист ветра в разбитых окнах. Жан медленно выдохнул. Он всё понял. Не нужны были допросы. Этот мальчишка, этот «Марк», только что вывернул свою душу наизнанку в трёхминутной исповеди. Беженец. Бывший протеже Ларри. Затравленный, но опасный своей отчаянной искренностью. — Цирк, — тихо, с лёгкой усмешкой, повторил Жан. — Ну что ж… Посмотрим, на что способен новый клоун. Он шагнул вперёд, в темноту, навстречу тому, чья песня только что оголила все нервные окончания его нового владения. Игра начиналась по-настоящему. Тишина, наступившая после леденящего душу мюзикла, была гуще и тяжелее любой тьмы в цехах. Жан стоял, вглядываясь в промозглый полумрак, куда умчался мальчишка-призрак. — Цирк, — произнес он без тени улыбки. — Новый клоун объявился. А у клоунов есть директор. Найди его. Только его. Остальное стадо меня не интересует. Розмари, хватаясь за бок, кивнула и растворилась в темноте в поисках Марка. Жан не пошёл к другим. Он поднялся на старый заводской пульт управления — свою «резиденцию». Отсюда, за пыльным бронестеклом, он наблюдал сверху. --- В столовой пахло дешёвой соляркой и пустой ухой с тремя дохлыми пескарями. Бехилд, Габриель и Марис молча ковырялись в мисках. Напряжение висело в воздухе. В углу, за отдельным столом, сидел Мыкола. Он переливал холодную уху из своей миски в пустую. —Кушай, отец Иоанн, — бормотал он. — Море было щедрым сегодня. Бехилд швырнул ложку. —Так, блять, сидим тут как три говна в проруби. А Лаверн у того уебка Элиаса. Вы хоть представляете, что он с ним делает? Габриель мрачно буркнул: —Представляю. Поэтому и сижу. Ты Элиаса видел? А мы кто? Завхозы ебаные. — На хуй он тебе сдался, этот Лаверн? Он тебе брат? Сын? Любовник? —Он наш, блять! — Бехилд ударил кулаком по столу. — Здесь, если мы друг за друга не встанем, нас всех поодиночке перережут! — Агнец заблудился в терновнике, — вдруг произнёс Мыкола. — Пастырь должен положить душу свою... или попросить кого-нибудь молодого. С крепкой спиной. Все замолчали, уставившись на старика. Тот обернулся к ним с нездешней улыбкой. —Вы не видели отца Иоанна? Он вышел покурить. Уже полчаса его нет. Бехилд с силой выдохнул. —Блядь. Значит, рассчитываем только на себя. Надо искать лазейки к Элиасу. Ублюдок должен где-то прятаться. — Ага, — ёрзнул Габриель. — Может, у него тоже уха на ужин? Спросим: «Элиас, мудила, не подскажешь, где нашего пацана спрятал?» Внезапно где-то вверху, со стороны пульта управления, громко щёлкнул замок. Все замолчали, задрали головы. Оттуда не доносилось ни звука. Только знание, что за бронестеклом за ними наблюдают. Бехилд злобно усмехнулся. —Ну что, «завхозы», похоже, представление начинается. А мы тут с ухой сидим. Блять, как же я заебался этим цирком. Комната Лэнса была его личным паноптикумом. Десятки телевизоров, вмурованных в стены, поставленных друг на друга, свисающих с потолка, превращали пространство в гигантский, мерцающий разными каналами куб. В центре, как паук в паутине из проводов и синего света, стоял он сам, в своей черной форме с рваными красными полосами. На центральном, самом большом экране, разделенном на четыре секции, отображались камеры из столовой: · Верхний левый угол: Общий план. Бехилд, Габриель и Марис сидели за столом, над остывшей ухой. · Верхний правый угол: Крупный план Бехилда. Его лицо искажено беспомощной злостью. · Нижний левый угол: Габриель, сгорбившийся над миской, его плечи выражали глухой цинизм. · Нижний правый угол: Мыкола, беззвучно шепчущий что-то своей пустой тарелке. Лэнс медленно поворачивался на своем кресле, его взгляд скользил по главному экрану. Он не просто наблюдал. Он созерцал. — Смотри-ка, — его голос был тихим, но полным непоколебимой уверенности. — Овцы собрались в кучку. Бехилд... весь такой принципиальный и беспомощный. Габриель... прячет страх за шутками. Предсказуемо. Примитивно. Он увеличил изображение с камеры на Мыколе. —А этот... вообще вышел за рамки сценария. Сумасшедший старик, который ждёт пришествия. — Лэнс усмехнулся. — Или, может, он единственный, кто понял шутку? Синдром Бога Лэнса проявлялся в полной мере. Он не просто выживал в этом аду. Он видел в нём грандиозный, продолжающийся акт творения. Вечная зима, война кланов, отчаянные поступки выживших — для него это были не трагедии, а элементы гениального, хоть и безжалостного, замысла. И он, Лэнс, был единственным, кто прозрел. Единственным, кто узрел логику в безумии и стоял всего в шаге от того, чтобы понять конечную цель Творца... или занять Его место. — Каждая смерть — это мазок на полотне, — тихо произнёс он, глядя на общий план столовой. — Каждое предательство — поворот сюжета. Их паника... их споры... это просто диалоги, которые кто-то написал. А я... я зритель. Критик. И... соавтор. Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его взгляд упал на другой монитор, показывавший пустующий коридор у кабинета Жана. — Новый пастырь пришёл в своё стойло. Интересно... — его губы тронула лёгкая, почти ласковая улыбка. — Ты просто очередной персонаж, Жан? Или... ты пробный шар? Проверка системы на прочность от Самого Автора? Он замолк, погрузившись в созерцание. Комната гудела от монотонного жужжания сотни телевизоров. Для Лэнса это был не шум. Это была симфония. И он, в своей фуражке с красной полосой, был её единственным и непревзойдённым дирижёром, наблюдающим за своими ничего не подозревающими музыкантами. Взгляд Лэнса застыл на главном экране. Он видел, как в столовую вошла Розмари, как она, не глядя на остальных, что-то сказала и вышла. Он видел, как Бехилд злобно усмехнулся и что-то бросил в след. — О, великолепно! — Лэнс рассмеялся, но в его смехе не было веселья — только ледяная язвительность. — Посланница короля является к своим нищим вассалам, бросает им кость и удаляется. А они... они даже не понимают, что являются статистами в чужом спектакле. Как же это... пошло. Он откинулся в кресле, закинув ноги на панель управления, испещренную мигающими кнопками. — Все они думают, что борются за выживание, за ресурсы, за кусок власти. — Он покачал головой с видом глубокого превосходства. — Они как муравьи, дерущиеся у подножия собора. Они не видят его архитектуры, не слышат симфонии, что играет в его стенах. Они видят только другого муравья, которого нужно раздавить. Он провел рукой по красной полосе на своей фуражке. — А я... я вижу. Я вижу узор. Я слышу музыку. Эта ебучая вечная зима... этот снег, что не тает... разве это не гениально? Это же идеальные декорации! Чистый лист, на котором Творец рисует кровью. Или... — он сделал многозначительную паузу, — ...или тот, кто рисует, уже устал? Возможно, он ждет замены. Того, кто сможет оценить масштаб его замысла и... продолжить. Его пальцы снова заскользили по консоли, переключая камеры. Он не искал информацию. Он искал подтверждение своей теории. Каждый труп в подвале, каждый сломанный характер, каждый акт жестокости — все это были для него строки в священном тексте, который только он был достоин прочесть. — Гетто... — имя сорвалось с его губ тихим шепотом, когда камера на секунду зафиксировала темное пятно на полу в одном из цехов — там, где погиб мальчишка. — Ты был глуп. Ты видел только приказ и его исполнение. Ты не видел смысла. А смысл... — его голос вновь обрел уверенность, — ...в том, что все это — лишь пролог. Пролог к моему появлению. Лэнс встал и подошел к стене из телевизоров. Его отражение в десятках мерцающих экранов дробилось и множилось. — Я не буду бороться за место в их стае. Я не буду подбирать крохи с их стола. — Он выпрямился, и его фигура в черном с кровавыми полосами казалась иконой в этом храме технологий и безумия. — Я буду ждать. Ждать знака. Ждать, когда декорации рухнут и на сцену выйдет настоящий режиссер. Или... когда сцена окончательно опустеет, и я смогу забрать этот театр себе. Ведь кто, как не я, способен оценить всю его гениальную, божественную жестокость? Он улыбнулся своему отражению. Улыбкой одинокого бога, обреченного вечно наблюдать за миром, который он считал своей будущей собственностью. — А пока... пока я буду сидеть тут, срать на всех этих мудаков, и ждать, когда занавес упадёт. Или когда мне, наконец, дадут роль получче. Роль... критика. Или палача. Какая, блять, разница? Он плюнул на пол, прямо между двумя мониторами, и снова рухнул в кресло, продолжая своё вечное наблюдение. Но на этот раз взгляд его зацепился не за живых. На одном из дальних мониторов, показывавших заброшенный цех, в углу валялась старая, побитая молью плюшевая крыса. Игрушка была грязно-фиолетового цвета, с одним оторванным глазом. «Фиолетовая Крыса». Простое воспоминание. Всего два слова. Но их оказалось достаточно, чтобы бронестекло его высокомерия дало трещину. Комната с телевизорами поплыла, замелькала, и его, 24-летнего Лэнса, с силой вырвало из настоящего. --- ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД. ПОДВАЛ. Ему было четырнадцать. Он не был Лэнсом. Он был просто мальчиком. У него было имя, настоящее, но он отрезал его от себя, как гнилой палец. Слишком больно было помнить. Они жили в подвале бывшего бомбоубежища. Не он один. Их была целая коммуна отбросов. Воры, проститутки, больные, просто сломленные. Его мать была одной из них. Она не была плохой. Она была... пустой. Её звали Кэт. Когда-то, до Снега, она была учительницей литературы. Теперь её миром стали четыре стены, запах плесени и бутылка дешёвого бренди, которую она называла «своим утешением». И была Фиолетовая Крыса. Его старая игрушка, единственное, что он успел схватить, когда их вышвырнули из их старой квартиры. Он её ненавидел. Она была символом всего, что он потерял. Но он не мог от неё избавиться. Она была последней ниточкой. — Читай мне, — просила мать вечерами, её голос был хриплым и слабым. Она указывала на ободранный том, который стащила из библиотеки. «Моби Дик». — Мам, это же бред какой-то, — ворчал он, но читал. Про белого кита, про одержимость, про бессмысленное плавание в бескрайнем океане. Он не понимал всего, но слова ложились на его душу тяжёлыми, тёмными узорами. — Видишь, — шептала она, уже почти во сне. — Все мы как этот капитан. Ищем своего кита, чтобы он нас убил. Чтобы положил конец этому плаванию. Он не хотел конца. Он хотел жить. Но в их подвальном мире жизнь была товаром дешёвым и грязным. Однажды ночью его разбудили звуки борьбы. Он выскользнул из своей ниши и увидел, как двое мужчин из их же коммуны пытаются отобрать у матери её бутылку. Последнюю. Она боролась, как кошка, тихо и отчаянно. — Отдай, Кэт! Тебе уже всё равно! — шипел один из них. Мальчик не думал. Он схватил первый попавшийся предмет — ржавую металлическую ножку от стула — и со всей дури всадил тому в спину. Не чтобы убить. Чтобы остановить. Но удар пришёлся неудачно. С хрустом, который он запомнил навсегда. Человек рухнул, захрипел и затих. Второй с визгом отпрянул и убежал. Он стоял над телом, дрожащими руками сжимая окровавленную железку. Он смотрел на свою мать. Она смотрела на него. И в её глазах он увидел не благодарность. Не гордость. А УЖАС. Чистый, животный ужас перед тем, во что превратился её сын. — Боже мой... — только и выдохнула она. В ту ночь он ушёл. Просто вышел из подвала и не вернулся. Он оставил ей Фиолетовую Крысу. Символ того мальчика, который умер в ту секунду, когда железка вошла в спину соседа. Он отрезал себя от прошлого. Он стал Лэнсом. Никем. Пустым местом в чужой форме. --- КОМНАТА С ТЕЛЕВИЗОРАМИ. НАСТОЯЩЕЕ. Лэнс медленно провёл рукой по лицу, словно стирая с него призрак того подростка. Глаза снова стали холодными и насмешливыми. — Сентиментальное дерьмо, — прошипел он в тишину. — Все эти воспоминания — просто неудачный пилотный эпизод. Его отменили. Справедливо. Он снова посмотрел на экраны. На Бехилда, Габриэля, Мариса. Его губы искривились в презрительной ухмылке. — А вы... вы даже своего пилота не заслужили. Вы — бесконечные повторы одного и того же дня. День Суслика. День траханого Суслика. Он встал, подошёл к стене с мониторами и выключил тот, где была видна плюшевая крыса. Экран погас. — Пора закругляться с этим сериалом, — пробормотал он. — Пора писать свой собственный сценарий. Комната с телевизорами поглотила тишину. Лэнс сидел в своём кресле, но его взгляд был пустым, устремлённым в никуда, сквозь мерцающие экраны. Давление в висках нарастало, гул вентиляторов превращался в навязчивый, пульсирующий ритм. Он больше не мог это сдерживать. Правда, грязная и неудобная, рвалась наружу, требуя выхода. И выходом стала песня. Он откинул голову назад, и его голос сорвался с самого начала — не с мелодии, а с горького, хриплого речитатива, почти проклятия. Никаких инструментов, только диссонирующий, давящий бит, который он отбивал каблуком о металлический пол, и многоголосое, наложенное на себя вступление, создающее эффект хора в его собственной голове. Лэнс (хрипло, на одном дыхании): В подвале, в ебучем промозглом подвале, где плесень по стенам ползла как чума, и пахло, блять, пахло отчаяньем и блевотиной, а над нами, над нами весь мир был стеклом разбит… Он резко встал, начал метаться по комнате, его тень, размноженная экранами, повторяла каждое движение в десятках искажённых копий. Голос нарастал, переходя в напряжённый, почти оперный вокал. Лэнс (голос нарастает, переходя в напряжённый, почти оперный вокал): А мама, моя мама, она не была шлюхой, нет, она была призраком с дипломом училки в руках, и читала мне вслух, блять, «Моби Дика», про кита, про кита белого, про Ахава-ублюдка, а сама заливала в глотку дешёвый бренди, свой «нектар», свой «бальзам», своё «прости-прощай», и я слушал, и я верил этому бреду про океан, хотя вокруг… ХВАТИТ! ХВАТИТ! БЛЯДЬ! Он схватился за голову, застыв в центре комнаты. Ритм его каблука стал резче, нервнее. Он перешёл на срывный, надрывный шансон, полный ярости и боли. Лэнс (переходит на срывный, надрывный шансон, полный ярости и боли): А потом однажды ночь, пришли два ублюдка, два соседа, два товарища по несчастью, отобрать хотели её «нектар», её последний «шанс», а я, я был ребёнок, я был тенью, я был ничем, но я взял железку, ржавую кривую ножку от стула, и всадил, ВСАДИЛ БЛЯТЬ, в спину одному, не чтобы убить, просто чтобы ОСТАНОВИТЬ! А он… хруст… и тишина… и её глаза, её глаза, мать твою, не «спасибо», не «сынок», а УЖАС! ОНА СМОТРЕЛА НА МЕНЯ КАК НА ЧУДОВИЩЕ! Он завыл, настоящий животный вой, в котором смешалась вся накопленная за годы боль. Голос сорвался в фальцет, полный отчаяния, затем снова обрёл силу, но теперь это была сила отречения. Лэнс (тихо, пронзительно, почти шёпотом, но слышно каждое слово): И я ушёл. Просто ушёл. Оставил там в подвале ту тварь, что во мне родилась, и ту женщину, что её породила. Оставил им на память… Фиолетовую Крысу. Последний обломок… того мальчика… который умер в ту ночь. Он медленно опустился на колени, его дыхание вырывалось прерывистыми рывками. Мюзикл-исповедь закончилась так же внезапно, как и началась. В комнате снова остался только гул приборов. Лэнс поднял голову, его глаза были сухими и пустыми. Он поднялся с пола, отряхнул колени и снова сел в кресло. — Ну и хуйня, — тихо прошептал он в тишину. — Какая-то дешёвая, ебучая хуйня. Тишина, наступившая после мюзикл-исповеди, была иной — тяжёлой, насыщенной вывернутой наружу болью. Лэнс сидел в кресле, его пальцы судорожно впились в подлокотники. Эхо его же голоса, певшего про подвал, мать и Фиолетовую Крысу, всё ещё звенело в затхлом воздухе комнаты. Он чувствовал себя оголённым проводом, шипящим и трепещущим от напряжения. Слова «дешёвая, ебучая хуйня» повисли в воздухе не как приговор, а как отчаянная попытка отгородиться, отмахнуться от только что обнажённых нервов. Невыносимая уязвимость требовала немедленного противовеса — грубого, чужого, настоящего. Чтобы заглушить этот внутренний шум, ему нужен был внешний. Более громкий. Более чужой. — Хватит этого дерьма, — прошипел он, с силой проводя рукой по лицу, словно стирая невидимые следы. — Хватит копаться в старом хламе. Пора посмотреть, что творится в прямом эфире этого ебучого ада. Его пальцы, дрожащие от выброса адреналина и остаточного стыда, забегали по панели управления с лихорадочной энергией. Он отскакивал взглядом от одного монитора к другому, выискивая хоть что-то, что могло бы стать якорем, точкой фокусировки, чтобы забыть. Забыть про запах плесени и бренди. Забыть про хруст. Забыть про её глаза, полные ужаса перед чудовищем, в которого он превратился. И он нашёл. На одном из дальних мониторов, который обычно показывал лишь пыльные, пустые коридоры нижнего яруса, было движение. Камера, спрятанная в решётке вентиляции, смотрела вниз в небольшой заброшенный кабинет, заваленный сломанной офисной мебелью, порванными папками и обрывками проводов, свисавших с потолка, как лианы в мёртвом лесу. И там были они. Элиас Блэк. Человек-гора. Ходячая поговорка о насилии, воплощённая в плоти и крови. Он стоял, прислонившись к стене, его массивная фигура в простой тёмной одежде казалась ещё больше, монументальнее в тесном, захламлённом помещении. Он не двигался, его лицо, покрытое сетью старых шрамов, было подобно каменной маске. Эта неподвижность, это полное, леденящее душу спокойствие были страшнее любой ярости. В нём не было злобы. Была лишь холодная, безразличная эффективность палача, ждущего своего часа. И Лаверн. Молодой парень сидел на голом бетонном полу, прислонившись к пустому металлическому шкафу. Его руки были грубо связаны за спиной каким-то проводом. Лицо бледное, в грязи и ссадинах, под левым глазом наливался сине-багровый кровоподтёк. Но в его глазах, широко раскрытых и устремлённых на Элиаса, читалась не сломленность, не покорность, а тупая, животная решимость выжить, простая и ясная, как инстинкт. Он пытался казаться твёрдым, выпрямив спину, но предательская мелкая дрожь в плечах и учащённое, поверхностное дыхание выдавали его с головой. Он был загнанным зверем, который уже понял, что клетка захлопнулась, но отказывался ложиться и подставлять горло. Лэнс замер, его собственное дыхание затихло. Его цинизм, его возведённый в абсолют «синдром бога», его позёрство — всё это смялось в комок и откатилось на задний план, как дешёвые декорации. Перед ним на дрожащем, слегка зашумлённом изображении разворачивалась не абстрактная «сцена» из великого шоу мироздания, а реальная, грубая, пахнущая потом и страхом драма жизни и смерти. Это было настолько настоящее, что больно било по нервам. — Ну-ну, — тихо прошептал он, его голос был хриплым, просквоженным после недавнего вокала. — Посмотрим, о чём беседуют палач и его мясо. Какие последние слова у того, кого вот-вот превратят в кровавое месиво. Он прибавил громкость, и тихий, шелестящий звук с камеры, усиленный мощными динамиками, заполнил комнату, заглушая навязчивый гул вентиляторов. Он услышал тяжёлое, ровное дыхание Элиаса и сдавленный, прерывистый вздох Лаверна. Лэнс откинулся в кресле, его глаза сузились, превратившись в щёлочки. В этот момент он не был богом, наблюдающим за муравейником. Он был просто зрителем на первом ряду перед казнью. И это было чертовски захватывающе. Песня Марка, его тихий, надрывный плач, был подхвачен акустикой цеха, размножен и искажён до неузнаваемости. Эхо превратило её в жуткий хор призраков, что, казалось, наполнял всё «Железное чрево». И этот звук стал маяком. Лэнс, наблюдавший за цехом с холодным интересом, увидел на своём мониторе, как в дальнем конце цеха распахнулась массивная дверь. В проёме чётко вырисовались две фигуры в потрёпанной, но узнаваемой форме людей Жана. Солдаты. Не элита, вроде Розмари, а обычные громилы, патрулирующие территорию. Очевидно, странные звуки привлекли и их внимание. — О, — растянул Лэнс, его глаза загорелись азартом. — А вот и спецэффекты подъехали. Давайте посмотрим, дорогие зрители, на что способен наш юный артист в условиях жесточайшего импровизационного экшена. --- В цехе Марк услышал скрип открывающейся двери и резко обернулся, прижимаясь спиной к прессу. Его песня оборвалась на полуслове. Сердце упало куда-то в ботинки. Двое. Крупные, вооружённые автоматами. И они уже заметили его. — Эй, ты! Стой! — крикнул первый солдат, его голос грубым рубаком разрушил зыбкий мир страхов Марка. Мысли в голове у Марка помчались с бешеной скоростью. Бежать? Куда? Сдаться? Сдать себя в руки этих незнакомцев, которые пришли с тем, кто убил Ларри? Нет. Нет-нет-нет. — Я… я н-н-не сделал ни-ничего! — крикнул он в ответ, его голос дрожал, но в нём послышалась сталь. — Руки за голову! Быстро! — скомандовал второй, уже поднимая ствол. Но Марк не собирался подчиняться. Инстинкт загнанного зверя сжал его тело пружиной. Он рванулся с места не в сторону выхода, а вглубь цеха, к грудям металлолома и заброшенных станков. Его трость-механизм, которую он сжимал в руке, внезапно издала тихий щелчок. Эдуард, создавая её, встроил туда не только механизм для передвижения, но и пару простых, но полезных функций для выживания. — Держи его! — прорычал первый солдат, и они бросились в погоню. Началось. Преследование превратилось в сумасшедший, динамичный танец смерти среди ржавых декораций. Марк, худой и верткий, как угорь, нырял под конвейерные ленты, перепрыгивал через ящики, используя свою трость как опору для невероятно длинных и рискованных прыжков. Солдаты, более тяжёлые и неповоротливые, ломились за ним, с грохотом опрокидывая всё на своём пути. Первый солдат, пытаясь сократить расстояние, полез напролом через груду металлических труб. Марк, заметив это, в отчаянии ударил своей тростью по шаткой конструкции. Раздался оглушительный грохот — трубы посыпались, как костяшки домино, едва не придавив преследователя. Тот отскочил с проклятием, но это лишь сильнее разозлило его. — Маленькая сука! Я тебя сейчас!.. Выстрел. Короткая, хаотичная очередь прошила воздух в сантиметрах от головы Марка, оставив на металлической балке рядом ряд свежих отметин. Осколки краски и металла обожгли ему щёку. Страх сменился чистой, животной яростью. Они стреляли в него! Они действительно хотели его убить! Второй солдат, более хитрый, попытался зайти с фланга, пробравшись по галерее. Марк оказался в ловушке — впереди тупиковая стена, с одной стороны первый солдат, поднимающийся из-под груды труб, с другой — второй, уже спускающийся с галереи с перекошенным от злости лицом. — Кончилось, крыса, — с торжеством произнёс тот, что был на галерее, наводя на него автомат. Отчаяние придало Марку неестественную силу. Он взглянул на свою трость, потом на массивный, ржавый рычаг управления одним из консольных станков рядом с собой. Это был шанс. Единственный. — Н-н-на… НАВЕРНИСЬ ЭТОЙ ХУЙНЁЙ! — закричал он самому себе и со всей дури ударил тростью-механизмом по рычагу. Механизм трости сработал. На её конце на долю секунды выдвинулось небольшое, но прочное остриё, сконцентрировав всю силу удара в одной точке. Рычаг, проржавевший до основания, с оглушительным скрежетом поддался и сломался. И цех ожил. Запустился древний конвейер с грохотом, поезжая ржавые цепи. Замигали аварийные лампы, отбрасывая безумные, прыгающие тени. Но главное — массивный мостовой кран, висевший под потолком, с глухим лязгом сдвинулся с места. Его стальной крюк, болтавшийся на тросе, как маятник, качнулся и с размаху ударил второго солдата, уже почти спустившегося с галереи. Раздался тошнотворный, влажный хруст. Солдат с коротким, обрывающимся стоном рухнул вниз, его тело тяжело ударилось о бетонный пол и замерло. Наступила шоковая тишина, нарушаемая лишь натужным гудением не вовремя ожившего оборудования. Первый солдат, только что выбравшийся из-под труб, застыл с открытым ртом, глядя на тело своего напарника. Его глаза, полные ярости секунду назад, теперь округлились от непонимания и ужаса. А Марк стоял, опираясь на свою трость, его грудь вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Он смотрел не на тело, а на солдата. И в его глазах, ещё секунду назад полных слёз, теперь горел холодный, чужой огонь. Огонь выжившего. Солдат, опомнившись, с диким рёвом бросился на него, забыв про автомат, сжимая лишь огромные кулаки. Марк не стал убегать. Он сделал шаг навстречу. Используя трость как точку опоры, он совершил резкий, почти акробатический разворот, уходя от прямого удара. Солдат по инерции пролетел мимо, и в этот момент трость Марка снова взметнулась в воздух. На этот раз он не целился в рычаги. Он целился в затылок. Удар, усиленный всем отчаянием, всей яростью, всей накопленной за месяцы бегства болью, пришёлся с сухим, костяным щелчком. Солдат не издал ни звука. Его тело обмякло и рухнуло на пол, как тряпичная кукла, рядом с телом своего товарища. Тишина. Марк стоял над двумя телами, дрожа всем телом. Его трость была липкой от крови. Он смотрел на то, что сделал. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь ледяную, всепоглощающую пустоту. Он был жив. А они — нет. Он медленно поднял голову и посмотрел вверх, в тёмный угол, где, как ему почудилось, висела камера. Его взгляд был пустым и бездонным. — Ви-ви-видели? — прошептал он в гробовую тишину цеха. — Я... я ещё п-п-пою. Тишина, наступившая после схватки, была иной. Не пустой, а тяжёлой, как намокшая шерсть. Она давила на уши, на виски, на сознание. Марк стоял, опираясь на свою трость, и смотрел на два тела в потустороннем свете аварийных ламп. Воздух в «Железном чреве» застыл, насыщенный запахом свежей крови, старой ржавчины и чего-то третьего — острого, электрического, что липло к горлу. Запах страха, его собственного и тех двоих, что уже ничего не чувствовали. Именно в этой гнетущей, почти абсолютной тишине он заметил аномалию. Тёмный Свет. Он струился из-под массивного основания гидравлического пресса — не просто тень и не просто отсутствие света. Это была субстанция. Густая, глубокая, почти жидкая чернота, которая не просто поглощала свет, а, казалось, пожирала его, не оставляя взамен ни отблеска, ни надежды. Она медленно, с неумолимой, почти ленивой уверенностью, растекалась по бетонному полу тонким, маслянистым плёнкой. И там, где край этого Тёмного Света касался краешка лужи крови, та не испарялась, а словно темнела, густела и теряла свой цвет, превращаясь во что-то иное, чёрное и безжизненное. Марк замер, забыв дышать. Это не было галлюцинацией. Это было хуже. Это было нечто реальное, осязаемое, что бросало вызов всем законам физики, которые он знал. Его мозг, перегруженный адреналином и шоком, отказывался это обрабатывать, выдавая лишь скудные, обрывочные мысли: «Не должно... так не бывает...» Из радиоприёмника на поясе одного из солдат, которого ещё не коснулась чернота, вдруг хрипло вырвалась навязчивая, искажённая мелодия — обрывок давно забытого мюзикла BEAcon Media. Всего пара тактов. Музыка была замедленной, растянутой, как плёнка на размагниченном видеомагнитофоне, и тут же её поглотил нарастающий гул. ГУУУУУУУУМ... Звук был низкочастотным, он входил не в уши, а прямо в кости, заставляя вибрировать зубы и сжимая грудную клетку. Стекло в единственном уцелевшем фонаре на другом конце цеха задрожало, издав тонкий, звенящий звук. Гул шёл отовсюду и ниоткуда одновременно — из стен, из-под пола, из самой атмосферы. Марк почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это был не просто звук. Это было предупреждение. Ощущение, что что-то проснулось. Что-то огромное, древнее и абсолютно безразличное к его маленькой, жалкой драме среди ржавых станков. Он отшатнулся от расползающейся черноты, его взгляд метнулся к выходу. Путь был свободен. Но теперь между ним и дверью лежала эта... эта тёмная река. Она была пока узкой, всего в пару десятков сантиметров шириной, но пересекала весь цех. Его пальцы сжали трость так, что кости побелели. Он не мог оставаться здесь. Но мысль ступить в эту поглощающую свет черноту вызывала у него приступ чистейшего, животного ужаса. Это было страшнее солдат. Страшнее пресса. Это был страх перед неизвестным, перед аномалией, перед самой сутью этого проклятого места, которое все называли просто «заводом». Он сделал шаг назад. Потом ещё один. — Ну и пиздец, — голос Лэнса в комнате с телевизорами был приглужённым, но в нём слышалось не удивление, а скорее раздражённое восхищение. Он впился в экран, показывающий Цех №7. — Два трупа. Аккуратно так, пацан разложил. Молодец, блять. Гетто бы оценил... — Он замолк, глотнул воздуха. Эрик мёртв. Эта мысль всегда возвращалась, как тупой нож в рёбра. На экране Марк стоял над телами, дрожа всем телом. Он не пел. Не плакал. Он просто смотрел на то, что натворил. Его дыхание было частым и прерывистым, пара вырывалась изо рта клубами в ледяном воздухе цеха. — Ну что, артист? — Лэнс наклонился к микрофону, словно обращаясь к экрану. — Концерт окончен. Аплодисменты сорвал. Дальше что? Побежишь снимать стресс в соседний цех? Или тут с трупами побудешь? Выбор, блять, не завидный. --- В цехе Марк наконец пошевелился. Он отшатнулся от тел, его взгляд упал на свою трость. Она была липкой. Он вытер её о штанину с такой яростью, будто хотел стереть с неё кожу. — Твари... — прошипел он, и голос его окреп, насытился ненавистью. — Сами п-п-полезли... Сами и получили. Он сделал шаг, потом другой, пошатываясь, как пьяный. Ему нужно было уходить. Кто-то мог услышать выстрелы, тот грохот. Его найдут. И тогда... тогда его ждало бы то же, что и этих двоих. Или хуже. Он посмотрел на выход. Путь был свободен. Никакой мистической черноты, никакого гула — только обычный, грязный, смертельно опасный завод. Но теперь он знал его чуть лучше. Он знал, что может убить. — Хорошо, — выдохнул он, сжимая трость. — Х-х-хорошо. Так и будем играть. Он заставил себя двигаться, крадучись вдоль стен, прислушиваясь к каждому звуку. Его сердце всё ещё колотилось, но теперь в его глазах, помимо страха, появилось нечто новое — решимость загнанного в угол зверя, который уже почувствовал вкус крови и готов был драться до конца. Он был один. Абсолютно один. Но теперь он это понял и принял. Столовая, спустя двадцать минут после ухода Лэнса, всё ещё была эпицентром безысходности. Воздух был густым от запаха остывшей ухи и немытого тела. Бехилд, Габриель и Марис сидели за столом, погружённые в молчание, которое было громче любого взрыва. Мыкола в своём углу закончил трапезу с невидимым Иоанном и теперь тихо напевал какую-то церковную песню, мелодию которой он, судя по всему, вспоминал лишь обрывками. — Так, — Габриель швырнул на стол свою ложку с таким звоном, что все вздрогнули. — Сидим тут, как три ебаных идиота, и ждём, пока с Лаверном сделают то же, что с этой ухой? Сварят и выбросят? — А у тебя есть идеи, гений? — мрачно спросил Бехилд, не поднимая глаз от столешницы. — Кроме как орать и бросаться ложками? — Как раз есть, — Габриель осклабился, но в его улыбке не было ни капли веселья. — Мы идём его искать. Все вместе. Прямо сейчас. Марис, до этого молча ковырявший ножом заусенец на пальце, поднял на него тяжёлый взгляд. —Ты слышал, что там творится? Выстрелы были. Где-то в районе «Железного чрева». Идти туда — это добровольно предложить себя на роль мишени. — А сидеть тут — это добровольно предложить себя на роль говна, которое смоют в унитаз, когда этот новый, Жан, решит, что мы ему не нужны! — парировал Габриель. — Лаверн — наш. Наш, блять! Если мы друг за друга не встанем, то мы уже не стая, а просто кучка баранов на бойне. — Он прав, — неожиданно хрипло сказал Бехилд. — Мы идём. — Отлично! — Габриель потер руки с видом человека, который только что провернул гениальную аферу. — Но есть один нюанс. Мы не можем идти все вместе, как стадо диких кабанов. Нас сразу заметят. Делимся на пары. Все переглянулись. Логика в его словах была. Гадкая, но логика. — Я с Марисом, — тут же заявил Габриель, указывая пальцем на бывшего солдата. — Он хоть знает, с какой стороны у автомата ствол. А ты... — его палец медленно и драматично перевелся на Бехилда, — ...идешь с ним. Все взгляды синхронно переместились на Мыколу. Тот, поймав на себе всеобщее внимание, радостно улыбнулся и поднял вверх пустую миску. —Спасибо, отец Иоанн, за трапезу. А теперь, я слышу, нам предстоит путь. Странствие к свету? Бехилд побледнел. —Ты, уёбок, сейчас серьёзно? — он уставился на Габриеля. — Мне с дедом, который на полпути забудет, куда мы идём и зачем, и начнёт исповедовать ебучу вентиляционную решётку? — Ага, — Габриель сиял. — А мне с Марисом, который, если что, сможет прикрыть огнём. Справедливо, да? Ты же наш законник, Бехилд. Должен заботиться о стариках и убогих. Вот и покажи на практике свою заботу. — Я тебе щас покажу, ублюдок... — Бехилд начал подниматься, но Марис тяжелой рукой опустил его обратно на табурет. — Спокойно, — проворчал Марис. — Пацан, хоть и долбоёб, но прав. Вдвоём шансов больше. А с дедом... — он бросил взгляд на Мыколу, — ...ну, с ним хоть тихо. Не будет болтать ерунду. — Какая разница, что он будет болтать, если он через пять минут забудет, что мы вообще идем куда-то! — взвыл Бехилд. — А ты ему напоминай, — невозмутимо парировал Габриель. — Считай, миссия у тебя удвоилась: найти Лаверна и не потерять по дороге батю. Держу кулачки, у тебя получится. В этот момент Мыкола подошёл к их столу. Его глаза сияли абсолютной, ничем не замутнённой ясностью. —Итак, чада, мы идём выручать заблудшую овцу? — он возложил руку на плечо Бехилда. — Не бойся, сын мой. С нами будет сам Господь. Или, на крайний случай, отец Иоанн. Он где-то здесь, просто задерживается. Бехилд посмотрел на его руку, потом на сияющее лицо старика, потом на Габриеля, который уже не мог сдержать смеха, и сдавленно простонал, уронив голову на стол. — Блять... Мне так же и в аду будет, да? — Нет, — тут же ответил Габриель, вставая и хлопая его по спине. — В аду тебе достанется тот, кто придумал эту уху. А это, поверь, куда хуже. Так что, собирайся, герой. У тебя напарник ждёт. Марис тоже поднялся, потянулся, кости хрустнули. —Ладно. Мы пойдём через восточный коридор, проверим старые склады. Вы... — он кивнул на Бехилда и Мыколу, — ...проверяете северный выход и подвал. Встречаемся здесь через час. Если кто-то не явится... ну, значит, вам действительно похуй на Лаверна. — Или нас уже съели, — мрачно добавил Бехилд, поднимаясь. Он посмотрел на Мыколу. — Ну что, батя, в путь? Только, ради всего святого, не разговаривай с тенями. Договорились? Мыкола кивнул с полной серьёзностью. —Только с живыми. Или с очень настойчивыми призраками. Идём, сын мой. Наше странствие начинается. Габриель и Марис двинулись к выходу. Проходя мимо, Габриель шепнул Бехилду на ухо: —Если он начнёт на ходу служить молебен, просто подыгрывай. Считай, это камуфляж. Бехилд лишь бессильно вздохнул, поправил фуражку и, бросив последний взгляд на остывшую уху, поволокся за своим новым духовным наставником в тёмные, враждебные коридоры завода. Приключение начиналось. И оно уже обещало быть долгим, грязным и до чёртиков идиотским. Западный коридор завода был не местом — он был состоянием. Состоянием вечной агонии металла, сдавленного ржавчиной и временем. Воздух здесь не двигался годами, отчего запах стоял густой и сложный: окисленная сталь, старая смазка, превратившаяся в липкую чёрную пасту, и под всем этим — сладковатый, отвратительный дух гниющей органики, источник которой определить было невозможно. Габриель шёл первым, его фонарь выхватывал из темноты груды непонятного хлама, обвалившиеся вентрешетки, лужи застоявшейся воды с радужной плёнкой на поверхности. — Ну и дыра, — пробормотал он, стараясь дышать ртом. — Уверен, твой Лаверн именно здесь чай пьёт и картины рисует. Марис, шагавший за ним на полкорпуса сзади, не ответил. Он шёл, держа автомат наготове, его взгляд методично сканировал тени, закоулки, проёмы боковых дверей. Каждые несколько шагов он останавливался, замирал, прислушиваясь. Завод дышал. Стон растягивающихся металлических конструкций, капли воды, шорох чего-то мелкого за стенами. И тишина. Не естественная, а вымороченная, будто пространство специально вычистили от жизни. — Стоп, — тихо бросил Марис. Габриель замер. Впереди коридор раздваивался. Левое ответвление, судя по полуразрушенной табличке, вело в «СКЛАД №3 (ЛКМ)». Правое — утопало в абсолютной черноте, уходя куда-то вглубь. — Думаешь, он мог в складе прятаться? — Габриель направил луч в левый проход. Там виднелись штабеля огромных бочек, некоторые опрокинуты, из них вытекла и засочилась чёрная, маслянистая жижа. — Сомневаюсь, — отозвался Марис. — Там пахнет так, что мозги выедает. Но проверить надо. Тише. Они свернули к складу. Габриель, переступив через лужу непонятной субстанции, почувствовал, как липкий холод просачивается сквозь дыру в подошве. Он сдержал ругательство. Внутри склада было ещё хуже. Воздух был едким, глаза сразу начали слезиться. Бочки, ящики, разбитые стеклянные баллоны. И тишина, нарушаемая лишь их шагами. — Лаверн! — позвал Габриель, негромко. Его голос был поглощён огромным пространством, не отозвавшись даже эхом. — Иди нахуй, дурак, мы тебя ищем! — Заткнись, — рявкнул Марис. — Ты кого собрался звать, кроме нас? И в этот момент они оба услышали звук. Негромкий. Металлический. Будто что-то уронили. Или потащили. Он донёсся из правого коридора. Марис мгновенно развернулся, прижимаясь к дверному косяку. Габриель выключил фонарь. Тьма накрыла их с головой, густая, почти осязаемая. Они стояли, не дыша, прислушиваясь. Тишина. Потом — скрип. Чёткий, недвусмысленный. Шаг. Один. Затем второй. Кто-то шёл по правому коридору. Медленно. Осторожно. Не Лаверн. Лаверн бы бежал на голос, кричал бы. Или молчал бы, затаившись. Это было нечто иное. Целенаправленное движение. Марис жестом приказал Габриелю не двигаться. Сам он, слившись с тенью, начал медленное, бесшумное движение обратно к развилке. Его тренированное зрение пыталось пробить мрак. Ничего. Шаги стихли. Тишина снова стала полной, но теперь она была заряжена угрозой. Кто-то был там, в десяти метрах от них, и тоже замер, прислушиваясь. Габриель почувствовал, как по спине ползёт ледяной пот. Это не Элиас. Элиас не стал бы играть в кошки-мышки. И не солдат Жана — те ходили бы парой и уже окликнули бы их. Значит, кто-то ещё. Марк? Или что-то другое? Марис, не сводя глаз с темноты правого коридора, медленно поднял руку и показал два пальца, затем ткнул пальцем в направлении склада и сделал отрезающий движение у горла. Двое. Ушли в склад. Обходи. Габриель кивнул, хотя знал, что Марис его не видит. Адреналин горькой волной ударил в голову. Он прижался спиной к холодной, липкой от чего-то стене и пополз вдоль неё, вглубь склада, пытаясь обогнуть груду бочек и выйти в тыл тому, кто мог там прятаться. Он слышал только стук собственного сердца в ушах и тяжёлое, сдавленное дыхание Мариса где-то сбоку. Он не был бойцом. Он был сталкером, мастером по незаметному уходу, а не по лобовым столкновениям в кромешной тьме. Каждый его шаг казался оглушительно громким. И тут, прямо перед ним, из-за угла бочки, блеснул тусклый, красноватый огонёк. Маленький, как светодиод. Он горел ровно, не мигая. Габриель замер, вжимаясь в стену. Его мозг лихорадочно работал. Камера? Датчик? Но зачем им тут, в этой помойке? Красная точка медленно, плавно сместилась. Она смотрела прямо на него. Охренеть. Это был не датчик. Это был прицел. Габриель не дышал. Всё его тело свела ледяная судорога. Красная точка — ровная, недрогнувшая — горела ему прямо в грудь, чуть левее сердца. Оптика. Ночной прицел. У них есть оптика, блять. Мысль пронеслась, холодная и ясная, сквозь панический туман. Его собственный обрез в руке был не больше, чем дубинка, против этого. Он медленно, сантиметр за сантиметром, начал отводить ствол в сторону. — Не шевелись, — голос прозвучал прямо перед ним, из темноты за красной точкой. Низкий, спокойный, без единой дрожи. — Брось пушку на пол. Не в сторону, а прямо. Издалека. Голос был чужим. Не солдатским. В нём не было приказа, только холодная, убийственная констатация. — Я считаю до трёх, — продолжил голос. — Потом у тебя будет дыра в лёгком. Болеть будет долго. И сдохнешь ты не сразу. Один. Габриель, не отрывая взгляда от красного глаза, разжал пальцы. Обрез с глухим стуком упал в липкую жижу на полу. — Отлично, — голос чуть смягчился, будто учитель, довольный успехами ученика. — А теперь скажи своему другу-солдату, чтобы он не вздумал меня сносить. Его я тоже вижу. Через тепловизор он светится, как новогодняя хуйня. Марис, должно быть, услышал. В темноте наступила тишина, ещё более зловещая. — Кто ты? — выдавил Габриель, пытаясь рассмотреть что-то за точкой. Только смутный, чёрный силуэт. Невысокий, худой. Оружие с глушителем и прицелом. — Не твоё дело, — отрезал незнакомец. — Вы кто? Солдаты Жана или свои, заводские крысы? Голос был молодой, но сорванный до хрипоты. В нём не было страха. Была усталая, до костей прошибающая ненависть. — Заводские, — хрипло сказал Габриель. — Ищем своего. Его утащил один уёбок по имени Элиас. Красная точка дрогнула, сместилась на мгновение, будто человек за ней что-то обдумывал. — Элиас... — голос произнёс имя без эмоций, как констатируя факт. — Значит, здесь есть и другие уёбки. Интересно. — А ты кто? — снова попытался Габриель. — И откуда у тебя, у параши, тепловизор? Это ж не палка с гвоздём. В темноте послышался короткий, сухой звук — будто кто-то с силой выдохнул воздух через нос. Не смех. Скорее, презрение. — Отобрал, — коротко бросил незнакомец. — У двух твоих «собратьев». Они уже не будут его искать. И тебя — тоже. Так что выбор за тобой. Или ты мне сейчас станешь полезен, или присоединишься к ним. В соседнем цеху. Габриель почувствовал, как по спине побежали мурашки. Двое солдат. Уже не ищут. Значит, этот призрак в темноте не просто прятался. Он охотился. И он был крайне, ебуче эффективен. — Полезен как? — спросил Марис, наконец нарушив молчание. Его голос прозвучал из темноты слева, спокойно и ровно. Солдатский голос. — Ты хочешь найти Элиаса? Красная точка медленно, неотрывно следя за Габриелем, сместилась в сторону голоса Мариса. — Мне нужно знать, где он, — сказал призрак. — И где Жан. И где все остальные. Всё. Карту в голове. И тогда, может быть, я вас не убью. Потому что вы, сука, мне не нужны. Вы — шум. А мне нужна тишина. В его голосе прозвучала не детская обида, а холодная, взрослая ярость. Ярость загнанного в угол зверя, который уже выбрал кого-то следующего. — Ладно, — Габриель поднял руки, показывая, что они пусты. — Убирай свою красную хуйню. Мы не твои враги. У нас общий враг — Элиас. И, наверное, Жан. Мы можем... — Ничего мы не можем! — голос в темноте вдруг сорвался, став резким, почти визгливым. На секунду в нём проступил тот самый затравленный подросток. — Вы можете сдохнуть. Или помочь. Выбирай. И в этот момент где-то далеко, в глубине завода, раздался крик. Короткий, отчаянный, мужской. И тут же оборвался. Все трое замерли. Красная точка дрогнула и погасла. — Это был не я, — тихо, уже совсем другим тоном, сказал призрак из темноты. — Значит, он... Элиас... он близко. Послышался лёгкий шорох — шаги, отступающие вглубь склада. Призрак растворялся в темноте так же бесшумно, как и появился. — Живите пока, — донёсся его шёпот уже почти из ничего. — Но если пойдёте за мной... Я вас найду первым. И его не стало. Только запах страха, ржавчины и далёкий, леденящий душу эхо того оборванного крика. Марис спустя несколько секунд включил свой фонарь. Луч выхватил пустую темноту склада и бледное, покрытое испариной лицо Габриеля. — Блять, — тихо выдохнул Габриель, подбирая свой обрез. — Это что, ёбаный призрак завода? — Хуже, — мрачно сказал Марис, глядя в ту сторону, где исчез незнакомец. — Это новая переменная. И она уже в игре. И она, нахуй, очень опасная. Двигайся. Наш крик — оттуда. Они бросили склад, но теперь шли уже не просто в поисках Лаверна. Они шли, чувствуя на спине невидимый, холодный прицел нового, непредсказуемого хищника. Завод только что стал ещё на одного монстра больше. Красная точка погасла, растворившись в темноте вместе с её владельцем. В складе наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Габриеля и сдавленным ругательством Мариса. — Блять, — выдохнул Габриель, наконец опуская руки. Его ладони дрожали. — Это что за хуйня тут по заводу бродит? — Не знаю, — сквозь зубы процедил Марис, медленно выходя из тени и направляя фонарь в пустоту, куда ушёл незнакомец. — Но пахнет он не по-детски. И убивать умеет. Двое наших, говорил? Габриель кивнул, подбирая обрез. Оружие было холодным и скользким от его же пота. — Уверен, не врёт. По голосу слышно. Убил и даже не запнулся. И у него, сука, тепловизор. И винтовка с глушаком. — Значит, профессионал, — заключил Марис. — Или стал им очень быстро. Пошли. Наш крик был оттуда. Они двинулись к выходу из склада, но теперь их спины были напряжены по-другому. Раньше они боялись Элиаса — известного, почти мифического зверя. Теперь же в тёмных водах завода завёлся новый хищник, непредсказуемый и технически оснащённый. И он, судя по всему, считал их всех — и солдат Жана, и выживших — одинаково враждебным шумом. (УБИТЫ НЕ МЫКОЛА С БЕХИЛДОМ!!!) --- Марк уже был в трёх коридорах от второго склада, когда его нога наступила на что-то мягкое и хрустнувшее. Он замер, сердце ёкнув, ударившись о рёбра. Медленно навёл фонарь. Крыса. Мёртвая. Раздувшаяся. Её шкурка лопнула, обнажив белесое, кишащее брюхо. Отвращение, густое и кислое, подкатило к горлу. Он отшатнулся, ударившись плечом о выступ трубы. Боль, острая и реальная, пронзила туман в голове. — Тихо, — прошипел он сам себе, зажмурившись. — Тихо, тихо, тихо. Он говорил это не чьему-то голосу в голове, а всей этой ебучей реальности. Заводу. Темноте. Собственным дрожащим рукам. Голос его сорвался на визгливую ноту. Он сделал несколько глубоких, дрожащих вдохов, пахнущих ржавчиной и смертью. Потом открыл глаза и посмотрел на трость в своей руке. Эдуард делал её, чтобы помогать ходить. Чтобы быть опорой. А он... он использовал её, чтобы раздробить гортань первому солдату. Тот хрипел потом, сидя на корточках, и смотрел на него не с ненавистью, а с полным, животным недоумением. За что? За то, что ты пришёл сюда, — пронеслось в голове. Мысль была его собственной, плоской и безжалостной. — За то, что ты один из них. За то, что ты дышишь. За то, что я испугался. Марк закачался, схватился за трубу, чтобы не упасть. В висках застучало. Он должен был двигаться. Оставаться на месте — смерть. Лэнс видел его. Или видел что-то. Камеры были глазами этого нового цирка, и он, Марк, был главным клоуном на арене, которого все теперь искали. Он оттолкнулся от трубы и пополз дальше по узкому техническому лазе, прижимая к себе винтовку. Тепловизор на её прицеле был тяжёлым, чужим. Сначала надо было проверить склад с медикаментами в старом медпункте, он помнил карту... или нет... карту ему показывал Ларри, но Ларри... — Ларри нет, — вслух сказал он, и его голос прозвучал хрипло и глухо в тесном пространстве. — Ларри нет, Эдуарда нет, мамы с папой нет. Никого нет. Только я. И эта... эта хуйня. Он упёрся лбом в холодный металл стены, пытаясь собрать мысли. Они расползались, как ртуть. Нужно было найти воду. И патроны к этой винтовке. И... и что-то сделать с этой тряской в руках. Это была не просто дрожь. Это было что-то глубже, будто внутри него вибрировала струна, готовая лопнуть. Я убил человека, — подумал он, и на этот раз мысль пришла без пафоса, просто как факт. — Двух. Сначала одного, потом другого. И я сейчас говорю сам с собой в ебучем воздуховоде. Он фыркнул, и звук получился истеричным, почти смехом. Нормально. Всё в порядке. Просто заговариваешься. От усталости. От страха. Это бывает. Он с силой оттолкнулся от стены и пополз дальше, к слабому отсвету в конце лаза. Туда, где когда-то был выход на старую дренажную галерею. Туда, где, возможно, не было камер. Туда, где он мог хотя бы на час забыть, что он больше не Марк из Смоленска, а что-то другое. Что-то, что живёт в ржавых трубах, пахнет смертью и разговаривает с пустотой, потому что больше поговорить не с кем. В то время как Марк, превратившись в призрака с тростью, растворялся в лабиринте технических ходов, в северной части завода царила иная, не менее гнетущая атмосфера. Бехилд шёл по низкому, сырому коридору, ведущему к подвальным помещениям, и чувствовал, как у него потихоньку закипает мозг. Не от опасности — от безысходного, сюрреалистичного раздражения. — ...и вот он говорит, сын мой, истинное смирение — не в том, чтобы склонить голову, а в том, чтобы видеть небо даже из самой глубокой ямы, — бубнил за его спиной Мыкола. Старик шаркал ногами, но поспевал удивительно бодро. Его голос был ровным, задумчивым, будто он вёл душеспасительную беседу с невидимым собеседником. — Мудрый был человек, отец Иоанн. Жаль, что он задерживается. Наверное, у него свои дела. Небесные. — Да-да, небесные, — сквозь зуда процедил Бехилд, пытаясь пробить лучом фонаря густую паутину, свисавшую с труб. — А нам, грешным, надо по земному — найти одного долбаёба, пока из него сосиски не накрутили. Можешь на этом сосредоточиться, батя? — Сосредоточиться? — Мыкола остановился, его лицо в отблеске фонаря стало озадаченным. — Но я и так сосредоточен, сын мой. На пути. Каждый шаг — это путь. И каждая дверь... — он ткнул тростью в очередную дверь с облезшей табличкой «Кладовка инвентаря №2», — ...это возможность. Или испытание. Бехилд вздохнул так, будто пытался выдохнуть всю накопившуюся за день дурь. Он толкнул дверь. Она с скрипом поддалась, открыв помещение, заваленное сломанными тачками, ржавым инструментом и грудами тряпья. Лаверна там не было. — Видишь? Испытание, — мрачно констатировал Бехилд. — Испытание на ебучу прочность моей психики. Идём дальше. Они двинулись к лестнице, ведущей вниз, в подвальный этаж. Воздух становился ещё холоднее и затхлее. Бехилд на секунду задержался наверху, прислушиваясь. Откуда-то издалека, может, с востока, донёсся приглушённый, неясный звук. Не крик. Скорее, металлический лязг. Он встревоженно посмотрел в ту сторону. — Твои спутники, наверное, нашли что-то интересное, — заметил Мыкола, следуя за его взглядом. — Или интересное нашло их. В этом месте всё живое... и всё хочет есть. — Спасибо, что подбодрил, — проворчал Бехилд, начиная спускаться по скрипучим ступеням. — Надеюсь, Габриель уже нашёл этого идиота и мы можем валить отсюда к чёртовой матери. — Уходить? — Мыкола казался искренне удивлённым. — Но мы только вошли, сын мой. Работа начата. Разве можно бросать работу на полпути? Отец Иоанн всегда говорил... — Отец Иоанн, блять, всегда говорил! — не выдержал Бехилд, обернувшись на полпути лестницы. Его фонарь выхватил снизу удивлённое, морщинистое лицо старика. — Отец Иоанн мёртв! Его нет! Мы тут одни, с тобой и с кучей уёбков, которые хотят нас порезать! Понял? Он почти кричал, и эхо подхватило его слова, разнеся по подвалу: «...понял... понял... ял...». Мыкола стоял, глядя на него снизу вверх. В его мутных глазах не было обиды или страха. Была какая-то странная, глубокая печаль. — Все уходят, сын мой, — тихо сказал он. — Это закон. Но пока мы идём — мы есть. И пока мы ищем — мы... надеемся. Даже если ищем в темноте. Даже если то, что мы ищем, уже не нуждается в поиске. Бехилд замер. Гнев схлынул так же быстро, как и накатил, оставив после себя пустоту и стыд. Он потёр переносицу. — Ладно, — глухо проговорил он. — Прости. Просто... всё это пиздец. — Пиздец, — согласился Мыкола с невозмутимой искренностью, как будто повторял молитву. — Но и в пиздеце есть свой порядок. Иногда очень строгий. Идём, сын мой. Наша овца ждёт. Они спустились в подвал. Пространство здесь было разбито на множество низких, закопчённых отсеков — старые котельные, бойлерные, хранилища угля. Воздух был густ от пыли и пах гарью, будто пожар здесь потух только вчера. Бехилд двигался уже осторожнее, фонарь держал так, чтобы не светить прямо перед собой, а выхватывать боковым лучом углы. Инстинкт, отточенный годами в полиции, снова включался, заглушая усталость и раздражение. В одном из отсеков они нашли следы — недавние. Следы сапог в толстом слое угольной пыли. Не их. Кто-то прошёл здесь не больше часа назад. Следы вели вглубь, к заваленной кирпичом арке, за которой, судя по всему, начинались старые тоннели снабжения. — Ну что, батя, — тихо сказал Бехилд, останавливаясь перед аркой. — Похоже, твой «порядок в пиздеце» всё-таки существует. Кто-то тут похаживает. И не для молитвы. Мыкола подошёл ближе, прищурился. — Шаги тяжёлые, — произнёс он неожиданно трезво. — Но не уверенные. Человек шёл быстро, но... спотыкался. Или нёс что-то тяжёлое. Не того, кого мы ищем. Бехилд посмотрел на него с уважением. Под маразмом порой пробивалась старая, недюжинная наблюдательность. — Лаверна бы тащили силой, следы были бы другими, — кивнул Бехилд. — Значит, кто-то другой. Может, тот самый Элиас? Или наш новый «призрак»? Он прислушался. Из-за завала доносился лёгкий, едва уловимый звук. Не шаги. Скорее... шорох. Как будто что-то волокут по бетону. Бехилд взял обрез на изготовку и жестом показал Мыколе отойти в тень. — Останешься тут, — приказал он шёпотом. — Не шевелись. Если что — орешь. Понял? Мыкола кивнул с полной серьёзностью, прижимаясь к холодной стене. Его глаза в полумраке казались внезапно ясными и сосредоточенными. Бехилд, крадучись, начал пробираться через груду кирпичей, стараясь не производить ни звука. Каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом собственного сердца. Он подбирался к источнику шороха. За углом, в тусклом свете аварийной лампы, висящей на потолке, он увидел фигуру. Это был не Элиас. И не призрак. Это был Ричард. Сын одного из бывших хозяев завода. «Свой». Тот, кто всегда держался в стороне, тихий, услужливый. Он стоял на коленях перед разобранным вентиляционным люком и что-то быстро, лихорадочно засовывал в чёрный, непромокаемый мешок. Из люка торчали пучки проводов и какие-то небольшие, блестящие блоки. Запасные части? Ценное оборудование? Контрабанда? Ричард обернулся. Его лицо, освещённое снизу светом фонарика, застыло в маске ужаса и вины. В руке у него блеснуло лезвие ножа. — Бехилд! — выдохнул он. — Я... я не... Но Бехилд уже всё понял. Следы. Шорох. Мешок. Этот тихий, незаметный уёбок не просто выживал. Он грабил то немногое, что осталось. Пока они искали Лаверна, пока Марк убивал солдат, а Габриель с Марисом пугались теней, Ричард спокойно воровал. И сейчас он был пойман. С ножом в руке. И в его глазах читалась не просьба, а расчёт. Быстрый, грязный. Бехилд взвёл курок обреза. Звук был громким, как хлопок, в замкнутом пространстве. — Брось нож, падло, — сказал он тихо. — И скажи, где Лаверн. Или я тебя прямо здесь, в этой чёрной дыре, и оставлю. Отец твой, гад, от этого в гробу перевернётся. Ричард замер на коленях. Лезвие в его руке дрожало, отражая тусклый свет аварийки. Ужас на его лице медленно таял, сменяясь чем-то другим — упрямой, отчаянной злостью. — Отец мой, — прошипел он, — не в гробу. Он жив. Бехилд почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от слов, а от тона. В нём не было гордости. Была тупая, животная ненависть. — Где? — коротко бросил Бехилд. Ричард медленно, очень медленно начал подниматься. Его движения были неестественно плавными. — Он здесь. Наверху. Он всегда здесь. И он сказал... — Ричард сделал шаг вперёд, нож теперь был направлен не в сторону, а прямо на Бехилда. — ...что все вы, пришлые ублюдки, сдохнете. Начинать надо было с вас. Последнее слово он выкрикнул, и в этот же момент резко швырнул в лицо Бехилду не горсть пыли, а открытую банку с какой-то маслянистой, едкой химией, которую он достал из мешка. Жидкость попала Бехилду прямо в глаза. Адская, прожигающая боль. Он вскрикнул, отшатнулся, зажмуриваясь, чувствуя, как мир превращается в пылающую белую пелену. Инстинкт заставил его выстрелить в сторону, куда был Ричард. Грохот выстрела оглушил пространство, пуля ударила в стену, отбив сноп искр. Но Ричард уже не стоял на месте. Он рванулся вперёд, низко, почти по-кошачьи, и вонзил нож не в грудь, а в бедро Бехилда. Лезвие вошло глубоко, до кости, с тупым, влажным хрустом. Бехилд завыл от новой, невыносимой боли. Он рухнул на одно колено, почти теряя сознание. Обрез выпал из его ослабевших рук. Он попытался вырвать нож, но Ричард был уже рядом, наваливаясь на него всем весом. — Видишь, видишь, сука?! — хрипел Ричард сверху, его лицо, искажённое яростью, плавало в слепых глазах Бехилда. — Ты тут всех строил! А теперь сдохнешь как собака! Я тебе кишки выпущу! Он схватил Бехилда за волосы и с размаху ударил его головой о бетонный пол. В глазах потемнело. Но где-то на грани потери сознания сработал коп. Старый, полицейский инстинкт выживания. Бехилд не стал сопротивляться рывку, а наоборот, резко дёрнулся навстречу, головой вперёд, в подбородок Ричарда. Тот захрипел, откинувшись, его хватка ослабла. Бехилд, не видя, действуя на ощупь и на слух, рванул вбок, вырываясь из-под него. Нож в бедре жгло адским огнём, но он его игнорировал. Его руки нащупали на полу кусок арматуры, валявшийся в углу. Он схватил его и, развернувшись на звук тяжёлого дыхания, со всей силы ударил в сторону. Арматура со звоном встретилась с чем-то твёрдым — с рёбрами, с ключицей. Раздался треск. Ричард взвыл нечеловеческим голосом. Теперь они оба были ранены. Один ослеп, с ножом в ноге. Другой — с проломленными костями, хрипящий, полный боли и ярости. Ричард, катаясь по полу, нащупал упавший обрез. Он поднял его, дрожащими руками навёл в сторону Бехилда. — Я... я тебя... — он захлёбывался собственной кровью, вероятно, отломленное ребро повредило лёгкое. В этот момент из темноты метнулась тёмная фигура. Мыкола. Не с молитвой. С своей тяжелой, дубовой тростью. Он не бил. Он с силой, всей своей старческой яростью, ткнул концом трости в лицо Ричарду, целясь в глаза. Ричард инстинктивно отклонился, выстрел ушёл в потолок, осыпав их градом штукатурки. Трость ударила ему в скулу, снова раздался отвратительный хруст. Ричард откатился, обрез снова выпал. Бехилд, стиснув зубы, одной рукой схватился за рукоять ножа в своём бедре и с рваным, хриплым криком вырвал его. Кровь хлынула горячим потоком. Он почти потерял сознание от боли, но адреналин и ярость держали его. Он швырнул окровавленный нож в сторону и, опираясь на арматуру, поднялся на одну ногу. Ричард тоже поднимался, его лицо было маской из крови и перекошенной боли. Одно ребро торчало под кожей, глаз заплыл. Но он всё ещё был опасен. — Ты... ты всё... — булькал он. — Заткнись, — прохрипел Бехилд. Он сделал прыжок на здоровой ноге и, используя арматуру как дубину, обрушил её на уже сломанное плечо Ричарда. Тот рухнул с тихим стоном, больше не в силах подняться. Он лежал, хрипло дыша, каждое дыхание давалось ему с мучением. Кровь текла из его рта, из носа, сочилась из-под рёбер. Бехилд стоял над ним, шатаясь, держась за стену. Его нога была залита кровью, глаза слезились и горели, но он видел расплывчатые контуры. — Жив, говорил, твой отец, — хрипло сказал он, глядя вниз. — Говори, где он. И где Лаверн. Или я не буду бить тебя по рёбрам. Я наступлю на них. Ричард посмотрел на него снизу вверх. В его взгляде уже не было безумия, только животный страх и боль. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но вместо слов вышла только кровавая пена и слабый, булькающий звук. Он был жив. Но едва. И уже никому не угрожал. Только страдал. Бехилд отступил, прислонился к стене, сполз по ней на пол рядом с ним. Боль накрыла его с новой силой. Он сорвал с себя ремень и, стиснув зубы, наложил жгут на бедро выше раны. Темнота уже подступала к краям сознания. — Мыкола, — позвал он, голос был слабым. — Ты... цел? — Цел, сын мой, — ответил старик, появляясь рядом. Его руки, трясущиеся, начали рвать свою рясу на полосы для перевязки. — А ты... ты весь в крови. — Знаю, — простонал Бехилд, закрывая глаза. Он слышал тяжёлое, хриплое дыхание Ричарда рядом. Предатель был повержен. Но цена оказалась ебучо высокой. И они всё ещё не знали, где Лаверн. И теперь Бехилд был обузой. Он открыл глаза, глядя в закопчённый потолок. Где-то там бродил Элиас. И призрак с винтовкой. И, возможно, живой отец Ричарда. А он теперь мог только истекать кровью и слушать, как рядом с ним хрипит тот, кого он только что чуть не убил. Пиздец. Настоящий, конкретный пиздец. Призрак, у которого было имя — Нокс, — добрался до своей логовища, когда в висках уже бился чугунный молот. Не страх бил, а старая знакомая — мигрень, разрывающая череп изнутри на части. Он ввалился в подсобку, едва успел захлопнуть за собой потайную панель, и рухнул на колени на холодный бетон. Тьма. Густая, добровольная, кромешная. Только здесь он мог позволить себе быть не призраком, а куском разваливающейся плоти. — Тише, тише, тише, — прошипел он себе под нос, упираясь лбом в стену. Голос был не его — сдавленный, детский, испуганный. Голос того мальчишки, которым он был до того, как завод перемолол его в инструмент. До Эрика. Эрик. Имя пронзило мозг острой, знакомой болью, острой как тот осколок, что застрял у него в плече после взрыва на «Техасе». Он застонал, судорожно нащупав в темноте рюкзак, валявшийся в углу. Пальцы, всё ещё пахнущие порохом и чужим потом, наткнулись на гладкий пластик аптечки. Он не включал свет. Он знал расположение каждого предмета здесь на ощупь. Вот пачка ципралекса, вот корвалол, вот самодельные бинты, вот шприц с остатками промедола — старый запас, на крайний случай. Крайний случай наступал всё чаще. Он вытряхнул на ладонь две таблетки, сунул их в рот и проглотил без воды. Горьковатый привкус растворился на языке. Через пятнадцать минут молот в висках ослабнет. Через тридцать — он снова сможет думать как солдат, а не как раненый зверь. Он отполз от стены, прислонился спиной к старому, выключенному серверному стойлу. Его убежище было не комнатой, а могилой для техники. Сюда никто не заглядывал — воздух был спёртым и пахнул озоном от сгоревших плат. Идеально. Винтовку с тепловизором он поставил рядом, в пределах досягаемости руки. Трофей. Доказательство того, что он ещё может. Доказательство того, что Эрик был прав, называя его «ходячим арсеналом с душой поэта». Пиздил, конечно. Поэзии в нём не было никогда. Только инструкции, дозировки и холодный расчёт. Расчёт, который дал сбой в тот день, когда Эрик не вернулся. Нокс закрыл глаза, но это не помогало. Под веками он снова видел то, что видел на экране монитора в диспетчерской Лэнса (он тогда ещё следил за Эриком, как одержимый, боясь, что тот накосячит). Видел, как Эрик, такой живой, такой наглый, шёл по коридору «Техаса». Видел, как из вентиляции, с абсолютно нечеловеческой скоростью, вырвалась эта... эта штука. Металлическая, тихая, с крестообразным просветом на груди. И как Эрик, не успев даже испугаться, просто перестал существовать. Разорванный, разбросанный по стенам, как мусор. Лэнс потом сказал, что это был робот. Эксперимент Михаэля. Ноксу было плевать, чей он был эксперимент. Он знал, кто его запустил. Дейван. Человек в плаще. Новый хозяин ада. И в тот момент что-то в Ноксе не сломалось, а... отключилось. Инструкции стёрлись. Дозировки перестали работать. Осталась только одна, простая, чёткая цель: заставить Дейвана почувствовать то, что чувствовал он, глядя на кровавые пиксели на экране. Потерять то, что любишь. Но сначала нужно было выжить. Потом — найти оружие. Потом — понять, как подобраться к неприкасаемому. План рассыпался в прах, когда пришёл Жан со своей сектой. Завод захватили. Его, Нокса, как полезный актив, «ассимилировали», но не в ряды солдат — он был слишком ценным, слишком нестабильным. Его оставили в подвале, как сторожевого пса на цепи, знающего систему камер и некоторые тайные ходы. И он притворился сломанным. Притворился, что согласен. Ждал. А сегодня... сегодня он вышел за привычный маршрут. Потому что услышал выстрелы. Потому что подумал, что это он. Дейван. Или кто-то из его новых щенков. Но нашёл только двух перепуганных выживших и пару солдат-дураков, которых пришлось убрать, потому что они унюхали его след. Старая работа. Грязная, простая. Он сделал это почти на автомате. А потом говорил с этими двоечками из тьмы, играя в дракона, чувствуя, как маска холодного профессионала трещит по швам, обнажая ту самую, дико болящую истерику. Таблетки начали действовать. Давящая боль в черепе отступила, сменившись знакомым, ватным отупением. Мысли замедлились, стали тяжелее, но и чётче. Нужно было двигаться дальше. Эта подсобка не была безопасной навсегда. Лэнс, тот выёбок, мог в любой момент навести сюда камеру. Нужно было найти другое место. И, возможно... этих двоих. Габриеля и солдата. Они искали кого-то, кого утащил Элиас. Элиас... независимый оператор. Не из людей Дейвана. Возможно, враг. Возможно, инструмент. Нокс потянулся к рюкзаку, нащупал плоский планшет с треснутым экраном. Он включил его. Тусклый синий свет озарил его лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с недельной щетиной и шрамом через бровь, оставшимся от далёкой, ещё «мирной» потасовки. На экране была карта завода. Его собственная, дополненная за годы. Здесь были отмечены не только официальные коридоры, но и воздуховоды, дренажные стоки, разваливающиеся переходы между цехами. И кое-что ещё — маленькие, мигающие точки. Самодельные датчики движения, которые он расставил ещё до прихода Жана. Большинство уже мёртвые. Но несколько ещё работали. Одна из точек, в секторе восточных складов, мигнула красным десять минут назад. Движение. Не массовое. Одно, два существа. Габриель и солдат. Они шли куда-то. А другая точка, в глубоком подвале под котельной, подавала сигнал уже час. Постоянное, слабое тепловое пятно. Не двигалось. Кто-то там сидел. Или лежал. Лаверн? Нокс прищурился. Он не собирался никого спасать. Но... информация. Информация — валюта. И если этот Лаверн был важен для этих двоих, а те, в свою очередь, могли стать проблемой для Жана или Элиаса... тогда, возможно, их пути временно совпадут. Он выключил планшет. Ватная ясность полностью накрыла его. Боль ушла. Осталась только пустота и холодная, безэмоциональная цель. Он поднялся, взял винтовку. Призрак снова был готов к выходу. Поэт умер вместе с Эриком. Остался только арсенал. И его миссия. Но прежде чем уйти, он на секунду задержался, положив ладонь на холодный корпус сервера. Здесь, в этой могиле для машин, он хоронил не только себя. Он хоронил того парня, который смеялся над тупыми шутками Эрика, который делился с ним последней пачкой сигарет, который верил, что они могут как-то выбраться из этого ада. Он больше не верил. Он только ждал подходящего момента, чтобы поджечь всё к чёртовой матери. И если по пути придётся быть драконом, призраком или орудием в чужих руках — он будет им. Лишь бы в конце увидеть, как в глазах Дейвана погаснет тот самый холодный огонь. Он открыл потайную панель и бесшумно растворился в темноте, оставив за собой лишь запах окисленной меди, лекарств и немой, всепоглощающей тоски. Ватная ясность была обманчивой ширмой. Нокс скользил по воздуховоду, но мир начал двоиться. Контуры труб начинали дышать, а в углах, куда не доставал луч его фонарика, шевелилась темнота, будто живая. Побочный эффект. Пункт 4.3 в инструкции. Временные зрительные нарушения. Пройдут. Он прижал глаз к тепловизору. Два оранжевых пятна внизу двигались к тупику. Солдат и тот, второй — нервный, с обрезом. Нокс не знал их имён. Не хотел знать. И тогда, прямо перед ними, на стене коридора, свет будто сгустился, вылепив фигуру. Не размытый силуэт, а детализированную, пугающе реальную. Куртка с оторванным клапаном на кармане. Шрам на тыльной стороне ладони левой руки. Задумчивый наклон головы. Эрик. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел прямо вверх, в решётку воздуховода, прямо на Нокса. Его губы шевельнулись. Звука не было, но Нокс прочёл по ним: «Застрял, браток?» Нокс резко отдернул голову от тепловизора, ударившись затылком о металл. Боль, острая и реальная, пронзила ватную пелену. Он зажмурился. — Тебя нет, — прошипел он в темноту воздуховода, его голос сорвался на визгливой ноте. — Ты сдох. Я видел запись. Я... Когда он открыл глаза, Эрик стоял уже ближе. Не внизу, а прямо в узком пространстве воздуховода, в метре от него. Фигура казалась объёмной, почти осязаемой. От неё пахло не заводской грязью, а дешёвым одеколоном и пылью «Гранд-Техаса» — именно так пах Эрик. «Запись, — беззвучно шевельнул губами призрак. На его лице была знакомая, скептическая гримаса. — А ты веришь всему, что показывают по ящику?» — Отстань, — выдавил Нокс, отползая назад. Его спина упёрлась в поворот. — Ты... ты просто глюк. Химия. Мой ёбнутый мозг. Эрик покачал головой. Движение было плавным, слишком плавным, как у плохо смазанной куклы. «Мозг тут ни при чём, Ноксик. Ты просто наконец начал видеть. То, что всегда было здесь». Он сделал шаг вперёд. «Ты думал, смерть — это конец? На этом заводе ничего не кончается. Оно просто... меняет форму». — Заткнись! — Нокс почти крикнул, хватая винтовку. Его пальцы дрожали. Он не мог выстрелить в воздух. Это было безумием. Но призрак выглядел так реально... «Синдром отмены вкупе с посттравматическим расстройством», — промелькнула где-то в глубине трезвая часть сознания. «О, собираешься стрелять? — Эрик усмехнулся. — В меня? Или в них? — Он кивнул в сторону решётки, за которой были двое живых. — Бесполезно. Ты и так уже всех перестрелял. Ну, почти всех. Осталось только разобраться с главным режиссёром. С нашей общей... проблемкой». — Оставь меня, — Нокс прикрыл глаза рукой, пытаясь стереть образ. — Ты не настоящий. Настоящий Эрик... настоящий не стал бы говорить эту... эту метафизическую хуйню. Он матерился и пил дешёвый вискарь. Когда он снова посмотрел, выражение лица призрака изменилось. Насмешка исчезла. Осталась только бесконечная, леденящая усталость. «Ты прав, — беззвучно сказал Эрик. — Настоящий — не стал бы. Но настоящий и не умер бы так... глупо. Просто шёл по коридору. Просто шёл...» Его образ начал мерцать, расплываться. На месте лица на секунду проступило что-то другое — месиво из металла, проводов и тёмной субстанции. Звук — не голос, а скрежет, скрип тормозов и короткий, обрывающийся выдох — физически ударил Нокса по нервам. Он вскрикнул, отшатнулся. Когда кошмарное видение рассеялось, в воздуховоде никого не было. Только запах одеколона ещё висел в спёртом воздухе. Нокс лежал, прижавшись к холодному металлу, его тело била мелкая дрожь. Тепловизор валялся рядом. На его экране два оранжевых пятна всё ещё стояли у двери. Они что-то обсуждали, жестикулировали. Он должен был следить за ними. За реальной угрозой. Но теперь реальность и галлюцинация сплелись в тугой, болезненный узел. Что, если следующий «глюк» появится прямо перед ним в момент, когда нужно будет стрелять? Что, если он перестанет понимать, где кончается завод и начинается его личный ад? Он собрал волю в кулак, подполз к решётке. Его руки всё ещё тряслись, но он взял винтовку. Фантом ушёл. Осталась только работа. Охота. И обещание, данное самому себе в тот день, когда он смотрел на статичную картинку с камеры, где ещё секунду назад был человек. Он посмотрел вниз. Двое живых толкнули дверь и скрылись за ней. Цех испытаний. Глубокий, заброшенный. Полный старых, опасных механизмов. И куда-то в эту же дверь, перед тем как раствориться, мелькнул неоновый отсвет, похожий на чью-то спину в знакомой куртке. Нокс замер. Это снова оно? Или... Он бесшумно отодвинул решётку и, как тень, соскользнул вниз. Теперь ему нужно было знать не только за живыми. Но и за тем, что его мозг упорно продолжал рисовать в пустоте. Потому что на этом проклятом заводе даже галлюцинации могли оказаться чем-то большим. Или привести к чему-то смертельному. Воздух в кабинете Августина был неподвижным, как в гробнице. И пахнул соответственно: холодным камнем, гарью и чем-то ещё — сладковатым, химическим, будто после мощной обработки дезинфектантом. Шесть месяцев назад пожар выжег здесь всё, что могло гореть: деревянную обшивку, ковры, бумаги. Августин не стал восстанавливать. Он приказал очистить помещение до голых стен, а затем облицевать его тёмным, почти чёрным базальтом. Пол, стены, потолок — всё было из отполированного до лёгкого блеска камня. Единственным источником света была низкая, плоская лава-лампа на массивном каменном столе, её гудающее красное сияние отбрасывало на стены пульсирующие, кровавые отсветы. И на этих стенах, от пола до потолка, были вырезаны кресты. Не простые. Перевёрнутые. Глубокие, резкие борозды, словно их высекал не каменотёс, а кто-то одержимый, с гигантскими когтями. Они покрывали всю поверхность, создавая жутковатый, гипнотический узор, в котором взгляд терялся и увязал. Сам Августин сидел за столом спиной к двери, неподвижный, как часть интерьера. На нём был длинный плащ из плотной, матовой ткани, такого же тёмного оттенка, что и стены. Но на спине плаща, от ворота до самого низа, был вышит один-единственный, гигантский перевёрнутый крест. Вышивка была не контрастной, а чуть более светлой, серой, и она словно светилась в полумраке, притягивая взгляд, как шрам на ровной поверхности. В кабинет постучали. Стук был чётким, почтительныи, но не робким. — Войди, — произнёс Августин, не оборачиваясь. Его голос был ровным, без тембральных скачков, но в нём чувствовалась странная, почти поющая интонация, будто он не говорил, а декламировал. Дверь открылась, и в щелевидное пространство, освещённое красным светом, шагнул солдат. Молодой, с новеньким, аккуратным камуфляжем Жана. Он попытался встать по стойке смирно, но его взгляд невольно скользил по стенам, по зловещим узорам, и в горле пересыхало. — Товарищ... господин Августин, — солдат сглотнул. — Мне поручено спросить... то есть, среди людей на нижних уровнях ходят разговоры. Они шепчутся об одном имени. Иоанн. Кто... кто это такой? И почему все о нём говорят? Августин медленно повернулся в кресле. Его лицо, освещённое снизу красным светом лампы, казалось высеченным из того же базальта — резкие скулы, тонкий прямой нос, губы, сложенные в лёгкую, кривую усмешку. Глаза, тёмные и непроницаемые, казалось, смотрели не на солдата, а сквозь него, изучая что-то на его заднем плане. На его собственную тень, растянувшуюся по полу, которая от красного света и странной геометрии комнаты ложилась не просто чёрным пятном, а искажённой, почти крылатой фигурой. — «Иоанн», — повторил Августин, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Интересный выбор для кулуарных сплетен. Обычно обсуждают более насущное: пайки, тепло, страх. Но нет — они обсуждают имя. Призрак имени. Как трогательно. Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Тень за его спиной на стене шевельнулась, повторив движение, но с небольшой задержкой, будто живая. — Представь, солдат, гвоздь, — начал Августин, и его тон стал лекционным, снисходительным. — Обычный, ржавый гвоздь, торчащий из доски. Он мешает. Он царапает. Он портит идеальную, гладкую поверхность... порядка. Что ты делаешь с таким гвоздём? Солдат растерянно моргнул. — Вырываю его, товарищ Августин. — Вырываешь, — кивнул Августин, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. — Просто и эффективно. Не так ли? Некоторые, однако, предпочитают молиться на гвоздь. Называть его «священным». Видеть в его ржавчине... «благодать». Они собираются вокруг него, шепчут ему свои маленькие, жалкие страхи и надеются, что он их спасёт. Смешно, да? Солдат молчал, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Он не понимал, к чёл ведёт Августин. — Иоанн, — продолжил Августин, внезапно сменив тему, — и был таким гвоздём. Ржавым, нелепым, торчащим там, где ему не положено. Он предлагал людям не порядок, не силу, а... «смирение». Молитву. Прощение. — Он произнёс эти слова с такой ледяной насмешкой, что они казались ругательствами. — На руинах завода, где каждый день — борьба за существование, он проповедовал смирение. Какой... очаровательный анахронизм. Он встал. Его плащ бесшумно колыхнулся, и огромный перевёрнутый крест на спине будто ожил, сдвинувшись в красном свете. Тень на стене за ним вытянулась, стала ещё более угловатой и неестественной. — Но ты спросил, почему все о нём говорят? — Августин подошёл к стене, провёл пальцами по одному из вырезанных крестов. Его движение было почти ласковым. — Потому что гвоздь, который вырван, оставляет после себя дыру. Маленькую, но заметную. И некоторые не могут перестать тыкать пальцем в эту дыру, придумывая, каким прекрасным был гвоздь, когда он ещё торчал. Они называют это... «памятью». Я называю это слабостью. Инфекцией. Он повернулся к солдату, и теперь его улыбка была откровенно хищной. — Моя работа, солдат, — нести стерильность. Выжигать инфекцию. Убирать гвозди. Иоанн был одним из них. Теперь он — дыра в истории. Пустое место, которое скоро зарастёт. А шепот о нём — это последний вздох инфекции перед тем, как антисептик сделает своё дело. Ты меня понял? Солдат кивнул, слишком быстро. Он понял главное: спрашивать больше не нужно. Иоанн был. Теперь его нет. И виной тому — человек в плаще с перевёрнутым крестом, который говорит о стерильности, глядя на стены, испещрённые символами, от которых стынет кровь. — Так передай тем, кто шепчется, — закончил Августин, снова садясь за стол и возвращаясь к созерцанию лава-лампы. — Пусть экономят дыхание. Оно им ещё понадобится. Чтобы кричать. Или чтобы дышать новым, чистым воздухом порядка. В зависимости от... выбора. Солдат, не сказав больше ни слова, отсалютовал и почти бегом ретировался из каменного склепа. Дверь закрылась, оставив Августина одного в пульсирующем красном мраке, среди леса перевёрнутых крестов, где его собственная тень на стене, казалось, улыбалась шире, чем он сам. Он просидел так несколько минут, затем потянулся к скрытому ящику стола и достал оттуда маленький, обгоревший медальон. При свете лампы можно было разглядеть лик Христа, оплавленный жаром. Августин внимательно посмотрел на него, потом без всякого выражения лица швырнул его в угол, где медальон со звоном отскочил от камня и затих. — Смирение, — тихо произнёс он в пустоту, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а холодная, бездонная усталость. — Какой бесполезный гвоздь. Дверь закрылась, оставив в каменном склепе лишь пульсирующий ропот лава-лампы и тяжёлое, ледяное молчание. Августин сидел неподвижно, его пальцы с белыми костяшками впились в базальтовые ручки кресла. Тень на стене за его спиной, искажённая красным светом, казалась отдельным существом — огромным, крылатым, с вытянутой шеей, которая качалась в такт несуществующему ритму. Солдат унёс с собой вопрос. Но оставил за собой шлейф. Шлейф из прошлого. Из той жизни, где имя «Августин» было не титулом, а кличкой жалкого, голодного пария, бегавшего по этим же коридорам с двумя другими такими же дураками. Лаверном. И Оскаром. Оскар. Имя вспыхнуло в сознании, как вспышка боли от старого, плохо сросшегося перелома. Не образ, не голос — просто факт, острый и окончательный, как лезвие. Мёртв. В отличие от Иоанна, о котором можно было философствовать, о котором можно было рассказывать аллегории про гвозди, смерть Оскара была проста, как удар кирпичом по голове. Конкретна. Грязна. И виноват в ней был не абстрактный «порядок», а он сам. Августин. Тишина в кабинете стала звенящей. Давящей. Она просила заполнения. И Августин, никогда не делавший ничего просто так, даже наедине с собой, подчинился. Он не просто вспомнил. Он начал петь. Тихо, почти шёпотом, голосом, лишённым всякой театральности, каким он говорил с солдатом. Голосом, который был у него до. Три рта для пайки-крошки, Один — боялся крыс, Другой — молился вслух... А третий? Третий верил, Что выживут все трое, Что выбьет эта дверь Не кулаком — умом. Голос сорвался на слове «умом». Он не пел красиво. Он выдыхал слова, как яд. Лаверн-дурак, Оскар-брат, И я — их капитан-смельчак. Мы крали свет у ламп аварийных, Чтоб прочитать чертеж проклятый — Где выход? Где конец тупика? Нашли... лишь новый лабиринт. И вот он, час «Х», план гениальный, (Какой же я был идиот...) Отвлечь патруль, пройти через склад, Где датчики спят. Где датчики... не спали. Он замолчал. Глаза, уставшие и пустые, смотрели в красную пульсацию лампы, но видели другое: ослепительную вспышку прожектора, крик Оскара, не предупреждающий, а вопрошающий: «Авг, что...?» Оскар упал не сразу, Сперва он обернулся, Чтоб посмотреть на нас... На Лаверна... на... А я уже бежал, Я формулу нашёл — Беги, не оглянись, И ты не станешь грузом. (Музыка обрывается. Наступает мертвая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением лампы. Когда голос возвращается, он абсолютно плоский, монотонный, как чтение отчёта.) Меня поймали. Не били долго. Спросили: «Ценность твоя?» Я показал на стены, на схему, На слабость их, на их... «святыни». Я рассказал про Иоанна, Где прячется, какие слаб. Я стал ключом. Я стал скальпелем. Я стал не братом — инструментом. Он встал. Плащ шуршал по камню. Тень на стене взметнулась, расправив искажённые крылья. Он подошёл к стене, прижался к ней лбом рядом с одним из перевёрнутых крестов. Холод камня проникал сквозь кожу. И вот я здесь. В каменной утробе. Где стены в криках, что я вырезал сам. Я вырвал гвоздь. Я выжег рану. Я — стерильность. Я — молчание. Я — АВГУСТИН. Последнее имя он выкрикнул не в песне, а в тишину, хрипло, сдавленно, будто пытаясь выплюнуть из себя всё, что было до этого. Но эхо в каменной коробке не возникло. Звук умер, не родившись. Он отлип от стены. На его лбу остался красный отблеск, как стигмат. Он медленно вернулся к столу, сел. Его лицо снова стало маской — холодной, насмешливой, прекрасной в своём бесчеловечном спокойствии. Песня закончилась. Исповедь — нет. Она просто ушла внутрь, в тот самый базальт, из которого он теперь состоял. Он предал, чтобы выжить. Он убил (косвенно, да, но разве от этого Оскар меньше мёртв?), чтобы получить власть. Он сменил веру на идеологию чистоты, а братство — на одиночество в каменном склепе. И теперь он смотрел на тень на стене, на это гротескное отражение, и чувствовал не страх, а странное родство. Он и был этой тенью. Искажённым, уродливым, но — сильным. Больше не жертвой. Не гвоздём. Он взял со стола тонкий стилет для вскрытия конвертов, покрутил его в пальцах. — Лаверн всё ещё там, внизу, — тихо проговорил он, обращаясь к тени. — Боится крыс. Жив. Значит, инфекция ещё не побеждена полностью. Но скоро. Скоро придут санитары. И сделают свою работу. Он воткнул стилет в столешницу рядом с лампой. Металл звякнул о камень. Звук был чистым, звонким, не оставляющим места для сомнений. Звонок нарушил каменное безмолвие не резко, а настойчиво — низким, вибрирующим гудком, будто жужжала каменная пчела где-то в недрах стола. Августин не вздрогнул. Он знал этот звук. Прямой канал. Линия, не зашифрованная для слуг или солдат, а проведённая от одного сердца власти к другому. От Жана — к нему. Жан звонил ему, Августину, по трём простым причинам. Во-первых, он был эффективен. Там, где другие действовали силой или угрозами, Августин действовал хладнокровным расчётом и хирургической жестокостью. Во-вторых, он был предсказуем в своей непредсказуемости. Он не лебезил, не строил из себя фанатика. Он был инструментом, и Жан ценил острые инструменты. И в-третьих, что самое важное, Жан понимал его природу. Августин предал своих, чтобы выжить и получить силу. Такие люди — самые верные, пока их сила зависит от тебя. Они боятся вернуться в ту грязь, из которой вылезли. Августин провёл пальцем по сенсорной панели. Гудок смолк. — Слушаю, — произнёс он. Голос был ровным, без тени подобострастия или раздражения. Протокол. — Августин, — голос Жана в динамике звучал напряжённо, но без паники. Чувствовалась усталость, граничащая с холодной яростью. — Обстановка на нижних уровнях деградирует. Слишком много переменных. Пропали двое солдат. Бесполезный гам среди выживших. Он сделал паузу, давая осознать. Августин молчал. — Мне нужен Людвиг, — продолжил Жан. — В твоём кабинете. Немедленно. Вот оно. Жан не стал вызывать Людвига сам. Не отдал приказ через обычных солдат. Он поручил это Августину. Потому что встреча с Августиным для такого, как Людвиг, была не приказом, а испытанием. Психологическим давлением. Августин был живым воплощением того холодного, беспощадного порядка, который Жан пытался построить. И Жан использовал его как молот, чтобы вбить в тупую голову Людвига то, что не доходило через обычные каналы. И ещё была четвёртая, неозвученная причина. Жан проверял. Проверял, не завалялось ли у Августина на дне каменной души каких-то старых симпатий к бывшим «коллегам» по несчастью. Людвиг, несмотря на всю свою глупость, был частью старой заводской знати. Частью того мира, который Августин предал. — Будет исполнено, — коротко ответил Августин. Никаких вопросов. Никаких уточнений. Он понял и задачу, и подтекст. — Быстро, — бросил Жан и разорвал связь. Тишина снова заполнила кабинет, но теперь она была другого качества — заряженной намерением. Августин откинулся в кресле, его пальцы постукивали по базальтовым подлокотникам. Тень на стене замерла в ожидании. Людвиг. Сын главного инженера, когда-то важная шишка, теперь — посмешище и пешка. Тупой, как пробка, тщеславный, трусливый. Его буллили все, от солдат до других «знатных» выживших, потому что он был идеальной мишенью: не мог дать сдачи, но и не был настолько бесполезен, чтобы его выбросить — связи отца, пусть и мёртвого, ещё что-то значили в запутанных заводских архивах. Августин чувствовал к нему не презрение, а лёгкое, холодное отвращение, как к насекомому, которое слишком настойчиво ползает по чистому полу. Но приказ есть приказ. И в нём была своя... эстетика. Он нажал другую кнопку на панели, соединившись с внешним постом. — Приведите ко мне Людвига, — произнёс он тем же бесстрастным тоном. — Из его покоев. Если сопротивляется — проинформируйте, что вопрос касается сохранения его привилегий на горячую воду и дополнительный паёк. И скажите, что жду. Лично. Он отключил связь. По его губам скользнула тонкая, безрадостная улыбка. Угроза пайком и тёплой водой была для Людвига действеннее любых пыток. У него был простой, животный ум. Он понимал голод и холод. И страх перед возвращением в общую столовую, где над ним будут смеяться, а еду отнимут. Августин встал и подошёл к стене напротив двери. Он встал так, чтобы красный свет лава-лампы падал на него сбоку, отбрасывая на стену с перевёрнутыми крестами его длинную, чёткую тень и гигантский, искажённый крест на плаще. Он сложил руки за спиной и замер в ожидании. Он не просто выполнял приказ. Он готовил сцену. Людвиг, входя в этот каменный ад, должен был увидеть не человека, а силу. Не собеседника, а судью. Августин был плотиной, сдерживающей хаос. И сейчас через эту плотину должна была пройти мутная, глупая струйка по имени Людвиг. Чтобы очиститься? Или чтобы окончательно испариться. Он ждал. В каменной тишине его собственное дыхание было единственным звуком. Оно было ровным, как у хищника перед прыжком. Воздух в командной комнате Жана был густым от запаха масла, пыли и немой ярости. Он стоял у стола, его пальцы в белых перчатках перебирали рапорты о пропаже солдат, о странных звуках в восточном крыле, о растущем, как ржавчина, неповиновении среди выживших. Каждый листок был гвоздём в гроб его терпения. Он отшвырнул бумаги и повернулся к старому оружейному сейфу в углу. Внутри, на бархатной подкладке, лежали не патроны. Лежали его другие лица. Он снял фуражку командира и отложил её в сторону. Потом взял в руки цилиндр. Чёрный, безупречный, немного театральный. Символ другой эпохи, другого подхода. Когда хаос нужно было не подавлять, а возглавлять. Он водрузил его на голову. Затем его руки потянулись к главному предмету: противогазу. Не утилитарному солдатскому, а старому, с круглыми стёклами-окошками и длинным извивающимся шлангом, похожему на хобот или жало. Маска театра ужасов. Личина пророка безумия. Он надел её. Мир сузился до двух круглых стёкол. Его собственное дыхание внутри резины стало громким, влажным, механическим — ритмом какого-то индустриального божества. Он подошёл к микрофону внутренней связи. Система была хилая, но её хватило, чтобы его голос, преображённый, достиг ушей его людей. Он щёлкнул тумблером. Лампочка замигала. (Звук: низкий гудящий дрон, переходящий в искажённые помехи радиоэфира. На фоне — отдалённые, металлические удары, как будто по рельсу бьют.) Голос Жана из динамиков по заводу прозвучал нечеловечески. Искажённый, с цифровыми зазубринами и эхом, будто вещал из глубины склепа. — Слушайте... слушайте ржавые стены... слушайте, те, кто прячется в собственной потной шкуре... Пауза. Только его тяжёлое, механическое дыхание в эфире. — Вы чуете страх? Он висит в воздухе, гуще заводской смолы. Вы слышите шёпот? Шёпот о том, что мы сломлены. Что Жан проиграл. Что наши стены вот-вот рухнут под сапогами чужаков. Голос внезапно стал тише, интимнее, ядовитее. — Они там, на своей сияющей башне, думают, что вы уже мёртвы. Что вы — удобрение для их нового мира. Альберт Битес считает вас статьёй расхода. Дейван... — в имени прозвучала ледяная ненависть, — ...Дейван считает вас грязью на своём плаще. Они выслали к нам своих псов. Убили наших. Осквернили наше убежище. И теперь ждут, когда мы... сдохнем тихо. (Звук нарастает: к гулу добавляется скрежет пилы по металлу, нарастающий до визга.) — НО МЫ НЕ УМРЁМ ТИХО! — Голос Жана взорвался яростью, искажённой динамиками до рёва раненого зверя. — Мы дадим им ОТВЕТ! Ответ, который они услышат даже в своих стерильных пентхаусах! Ответ, который заставит их прекрасные лица исказиться ГНЕВОМ и СТРАХОМ! Он сбавил тон, но каждый звук теперь был отточен, как лезвие. — Они думают, что воюют с кучкой загнанных крыс. Они ошибаются. Они воюют с САМИМ ЗАВОДОМ. С каждой ржавой балкой, с каждым тёмным коридором, с каждым выжившим, в чьих глазах горит не страх, а МЕСТЬ! Мы знаем каждый угол этой крепости. Каждую щель. Каждую слабость их брони... и их душ. Пауза. Только тяжёлое дыхание. — Скоро, — прошептал он, и шёпот был страшнее крика. — Скоро мы не будем просто обороняться. Скоро эти стены... оживут. И поползут. Поползут к их башне, чтобы ОБНЯТЬ её. Железными объятиями. Мы заберём обратно то, что наше. И отберём у них то, что они считают своим. Их покой. Их уверенность. Их будущее. (Звук резко обрывается. Остаётся только чистый, искажённый голос.) — Готовьтесь. Молитесь. Точите ножи. И ждите моего знака. Потому что когда он прозвучит... мы покажем BEAcon Media, что такое настоящий ТЁМНЫЙ СВЕТ. Не их дешёвые неоновые огни. А свет... горящего здания. Свет перед финальным актом. Он выключил микрофон. Лампочка погасла. Жан снял противогаз. Его лицо было бледным, волосы прилипли ко лбу, но в глазах стоял нечеловеческий блеск. Он снял цилиндр и аккуратно положил оба предмета обратно в сейф, рядом с фуражкой. Он снова был командиром. Но теперь каждый его солдат, каждый выживший, услышавший эту трансляцию, знал: их командир был ещё и безумным пророком. И этот пророк только что объявил войну не на жизнь, а на уничтожение. Войну, где завод станет его главным оружием, а они — его смертоносными клетками. Он сел за стол, взял в руки карту завода. Его палец медленно пополз от их позиций в сторону символа, обозначавшего телебашню BEAcon Media. Дорога была долгой. Кровавой. Но он только что дал обещание. И Жан Бенишу никогда не нарушал обещаний. Особенно данных в цилиндре и противогазе. Дверь в командную комнату открылась, пропуская внутрь две контрастные фигуры. Августин вошёл первым, бесшумно, как расширяющаяся тень от пламени. Его появление не требовало стука. За ним, почти наступая на пятки, вплыл Людвиг в своём мешковатом пиджаке, лицо его лоснилось от пота и тревоги. Жан не повернулся. Он стоял у узкого окна, спиной к ним, в полном облачении: чёрный цилиндр, слегка сдвинутый набок, и тот самый противогаз с круглыми стёклами и длинным, свисающим шлангом. Его профиль в этом антураже был силуэтом какого-то индустриального призрака, машины для говорения, лишённой человеческих черт. Влажное, механическое дыхание было единственным звуком, помимо гудения вентиляторов. — Ваше... обращение было впечатляющим, — первым нарушил молчание Августин. Его голос был ровным, но в слове «впечатляющим» чуть слышалась та же металлическая, оценивающая нотка, что и в голосе из динамиков. — Оно задаёт необходимый... тон. Превращает панику в ярость. Стратегически верно. Людвиг, тем временем, пытался найти, куда бы приткнуться, и в итоге прислонился к стене подальше от Августина. Его глаза были прикованы к противогазу Жана. — Да-да, впечатляюще! — запищал он, слишком громко и поспешно. — Очень... очень громко! Все, конечно, послушаются! Никаких сомнений! Жан медленно повернулся. Два круглых стекла противогаза были обращены на Людвига, непроницаемые, как иллюминаторы. Голос из-под резины прозвучал слегка приглушённо, но оттого не менее властно: — Громкость — инструмент, Людвиг. Но одного её мало. Нужны глаза и уши. Везде. Даже там, куда мои солдаты не дотянутся. Даже среди... духовенства. Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. Людвиг заморгал, его мозг лихорадочно работал, пытаясь понять намёк. — Духовенства? — переспросил он. — Но отец Иоанн же... то есть... его же... — Не Иоанн, — оборвал его голос из противогаза. — Другого «священника» я имею в виду. Того, кто предпочитает не кресты, а архивы. Не исповеди, а компромат. Людвиг вдруг побледнел так, что даже его вечная испарина на мгновение казалась бледной. Он метнул взгляд на Августина, но тот лишь стоял, бесстрастный, как каменная глыба. — Вы... вы про Приеста? — прошептал Людвиг, и в его голосе был неподдельный, животный страх, куда более глубокий, чем перед Жаном. — Приеста, — подтвердил Жан, и в механическом голосе прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Люциан Фрост. Коллекционер падений. Тень с серебряными волосами. Ты знаком с ним, Людвиг. Через твоего покойного отца. Он приходил на заводские советы до падения. Он брал... заказы. Людвиг, казалось, готов был провалиться сквозь пол. Он заёрзал, его пальцы забегали по потрёпанным лацканам пиджака. — Это... это было давно! Отец говорил, он... он решал деликатные вопросы! Для руководства! Ничего противозаконного! — он выпалил это одним духом, как заученную мантру. — Он просто... бизнесмен! Необычный! — Необычный, — повторил Августин своим холодным, насмешливым тоном. Он не сдвинулся с места, но его присутствие вдруг стало ощутимее. — Бизнесмен, который покупает не компании, а грехи. И продаёт не товары, а гарантию забвения. Очень необычная бизнес-модель. И, судя по твоей реакции, судья, очень эффективная. — Он не связан с нашими текущими... трудностями, — выдавил Людвиг, но его голос дрожал. — Он давно не появлялся! Он работает с... с элитами в городе! С теми, кто в башнях! Два стекла противогаза неподвижно смотрели на него. — Именно, — прошипел Жан. — С теми, кто в башнях. С BEAcon Media. С Дейваном, с Битесом. Кто, по-твоему, снабжает их информацией? Кто мог знать слабые места «Гранд-Техаса»? Старые планы отцов-основателей? Кто знает все скелеты в шкафу у каждого, кто когда-либо имел власть на этом заводе? Жан сделал шаг вперёд. Людвиг отпрянул, ударившись спиной о стену. — Этот «священник», Людвиг, — это не просто тень из прошлого твоего отца. Это канал. Канал, который может соединять наше настоящее с нашими врагами. Или... — голос Жана стал тише, интимнее, страшнее в своей механистичности, — ...стать каналом в обратную сторону. Если найти правильный... ритуал. Или правильную цену. Людвиг смотрел на него в ужасе, понимая, что его вызвали не для того, чтобы пугать. Его вызвали как слабое звено. Как возможный ключ. — Я... я не знаю, как с ним связаться! — взмолился он. — Отец никогда не давал мне контактов! Только говорил, что если что-то совсем безнадёжное... нужно оставить знак в старой лютеранской кирхе. Но её же теперь... — Её теперь контролирует BEAcon, — закончил Августин. Его глаза блеснули холодным интересом. — Идеальное место для почтового ящика. На нейтральной, но связанной с прошлым территории. Изящно. Жан медленно кивнул головой в противогазе. Шланг колыхнулся. — Значит, у нас есть имя. И есть... адрес. — Он повернулся обратно к окну, к виду на свой мрачный город. — Августин, наш судья, кажется, нуждается в охране. Повышенной. Чтобы никакие... посторонние «священники» не решили вдруг с ним исповедоваться. А ты, Людвиг, будешь вспоминать. Всё, что слышал. Всё, что видел. Каждую мелочь о «Приесте». Потому что скоро нам понадобится отправить... очень конкретное послание. Не по радио. А лично. И ты поможешь нам его составить. Людвиг лишь бессильно кивнул, понимая, что только что из марионетки превратился в пешку на доске между двумя гораздо более страшными игроками. И самым ужасным было то, что один из них стоял перед ним в цилиндре и противогазе, а второй... второго, Люциана Фроста, он даже боялся представить. Августин же, встретившись взглядом с отражением Жана в грязном стекле окна, позволил себе тонкую, ледяную улыбку. Игра усложнялась. Появлялись новые фигуры. И он чувствовал, как где-то глубоко внутри, под базальтовой толщей его новой сущности, шевельнулось что-то старое, голодное и смертельно опасное. Интерес. Дорогу пробивали трое: призрак, тень и трус. Они покинули завод через аварийный тоннель, известный лишь Жану и, как выяснилось, Августину. Людвига вывели под руки, и первые сто метров он шёл, спотыкаясь о рельсы, сдавленно всхлипывая. Вне стен завода он чувствовал себя голым щенком, выброшенным на мороз. Их транспорт ждал в заросшем бурьяном депо — бронированный грузовик на гусеницах, переделанный из старой снегоуборочной машины. Лязг гусениц нарушил кладбищенскую тишину окраин. Они двинулись по заснеженному шоссе, окаймлённому скелетами фур и ржавыми остовами легковушек. Снег здесь был не ноябрьским пухом, а серой, плотной массой, впитавшей в себя годы сажи и пепла. Жан сидел за рулём, его противогаз и цилиндр делали его похожим на слепого водителя-киборга. Августин — на пассажирском сиденье, неподвижный, как истукан. Людвиг — на жёсткой лавке в кузове, трясясь от холода и страха. Первый час ехали молча. Только рёв мотора, скрежет гусениц и свист ледяного ветра в щелях. Потом заговорил Жан. Его голос из-под противогаза звучал в кабине приглушённо, будто из радиоприёмника. — Расскажи о доме, Людвиг. О его доме. Людвиг, укутанный в грязное одеяло, вздрогнул. — Я... я был там лишь раз. С отцом. Мне было... четырнадцать. — Он говорил с трудом, слова вырывались клубами пара. — Это было до... всего. Отец говорил, это деловая встреча. Но это было... не так. — Как это было? — спросил Августин, не поворачивая головы. Его голос был тише, но оттого не менее пронзительным. — Там... тихо. Очень тихо. И... чисто. Слишком чисто. Как в больнице. Или в... — он сглотнул, — ...в морге. Прислуга. Вся в сером. Не смотрят в глаза. Провели нас в лифт. Стены... зеркальные. Видишь только себя. И он... он сидел за столом из чёрного стекла. Улыбался. Спрашивал про мои успехи в школе. Голос... как шёлк. Холодный шёлк. — Что он хотел от твоего отца? — уточнил Жан. — Не знаю! Клянусь! Отец потом молчал. Но... но после этой встречи у нас появились новые контракты. И... и исчезли проблемы с конкурентами. Один из них... его нашли в реке. Говорили, самоубийство. Но отец... он тогда впервые напился. И сказал: «Люциан не прощает долгов. И не забывает услуг». Больше я его не видел. Только слышал... прозвище. «Приест». От папиных друзей. Они говорили это шёпотом. Грузовик с силой преодолел занос, выехав на открытый участок дороги. Впереди, в разрыве серой пелены снега и тумана, показался город. Он был мёртв. Совсем. Панельные девятиэтажки стояли как кривые, почерневшие зубы. Стёкла были выбиты, в чёрных глазницах окон шевелились тени птичьих гнёзд. На улицах — ни движения, ни света. Словно жизнь здесь прекратилась не в один момент, а медленно вытекала, пока не осталась пустая, промёрзшая скорлупа. И в центре этого мёртвого пространства возвышалось Оно. Семнадцать этажей из тёмного стекла и полированного металла. Башня. Она не была красивой. Она была идеальной. Геометрически безупречной, ни одной выбитой панели, ни потёка ржавчины. Она отражала унылое небо и мёртвый город вокруг, как гигантское, чёрное зеркало. Вокруг неё — ни заборов, ни баррикад. Только идеально расчищенная от снега площадь, словно её каждый день подметали невидимые уборщики. Этот островок безупречного порядка среди всеобщего распада был страшнее любых руин. — Чёрт возьми, — тихо выругался Жан, впервые за всю дорогу показав эмоцию. Даже сквозь механический голос слышалось отвращение. — Он построил себе мавзолей. Или алтарь. — Алтарь самому себе, — поправил Августин. Его глаза сузились, анализируя силуэт. — Наиболее вероятно. Это не просто дом. Это заявление. Мир вокруг гниёт, а он — вечен, стерилен и недосягаем. Психологическое оружие. Они остановили грузовик в двухстах метрах от площади, завалив его за торец разбитой панельки. Выйти на открытое пространство означало стать мишенью. Или быть увидённым. — Что теперь? — прошептал Людвиг, вылезая из кузова и прячась за броней. Его зубы стучали. — Мы не можем просто... подойти! — Мы и не будем, — сказал Жан, поправляя цилиндр. — Он уже знает, что мы здесь. — Как? — выдавил Людвиг. — Потому что ничего на этой площади не происходит без его ведома, — отрезал Августин. Он указал рукой в плаще на верхние этажи башни. — Видишь? Ни одной камеры снаружи. Ни проводов. Потому что они ему не нужны. Вся площадь — его объектив. Мы — мухи, ползущие по стеклу его микроскопа. Жан вытащил из грузовика небольшой чёрный ящик — портативную рацию с усилителем. Он поставил его на капот, навёл антенну на башню. — Мы пришли не красться, — произнёс он, и в его механическом голосе снова зазвучала та самая радиобесовская убеждённость. — Мы пришли поговорить. Скажи ему, Людвиг. Скажи, что пришли старые друзья. И принесли новость. О гвозде, который выдёргивают. О хаосе, который приходит в порядок. Людвиг смотрел на рацию, как на ядовитую змею. Он понял. Его голос — слабый, узнаваемый, голос сына его отца — был ключом. Пропуском. Или приговором. Он взял микрофон дрожащей рукой. Августин и Жан смотрели на него. Один — с холодным любопытством хирурга, другой — с непроницаемыми стёклами противогаза, за которыми бушевало пламя фанатичной воли. Людвиг нажал кнопку передачи. Губы его побелели. — Господин... Фрост? Это... Людвиг. Я... я у вашего порога. Со... с важными гостями. Мы должны поговорить. О... о старом долге. И о новых ветрах. Он отпустил кнопку. Тишина, последовавшая за его словами, была абсолютной. Даже ветер стих. Казалось, сама башня затаила дыхание. Затем массивные, бесшумные двери в основании башни растворились, отъехав в стороны. Из чёрного проема полился ровный, холодный свет. Приглашения. Или зева хищника. Жан положил руку на плечо Людвига. Хватка была железной. — Идём, судья. Встретим нашего... священника. Лично. И они пошли вперёд, три фигуры на безупречно чистом снегу, оставляя за собой цепочку следов, которые уже стирал поднимающийся снова ветер. Башня ждала. Переход из ледяного, серого ада мертвого города в пространство башни был не физическим, а экзистенциальным шоком. Дверь бесшумно сомкнулась за ними, отрезая последний звук внешнего мира — завывание ветра. Их охватила тишина. Не пустая, а густая, вещественная, как жидкий азот. Воздух был абсолютно стерильным, пахнущим озоном и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как формалин с отдушкой дорогих духов. Им предстояло пройти через вестибюль. Стены, пол, потолок — всё было выделано из матового чёрного полированного камня, поглощающего свет. Единственным освещением были тонкие, холодные светодиодные линии, встроенные в пол и потолок, создавая иллюзию парения в безвоздушном пространстве. Но это был не космос. Это была бойня. По периметру обширного холла, на расстоянии примерно пяти метров друг от друга, от потолка свисали толстые стальные крюки. И на каждом из них... висело тело. Не скелеты, а именно тела. Мужчины, женщины, одетые в то, что когда-то было дорогой одеждой — костюмы, вечерние платья, теперь покрытые лёгким слоем инея. Они были подвешены за крюк, продетый под основание черепа, так что головы неестественно запрокинулись, а лица, обработанные каким-то химикатом, сохранили последние выражения: немой крик, пустое удивление, странное блаженство. Они не разлагались. Они хранились. Как коллекция бабочек под стеклом. Десятки. Возможно, сотни. Их пустые глазницы смотрели вниз, на посетителей. Людвиг издал звук, средний между всхлипом и рвотным позывом, и схватился за Жана. Тот не дрогнул, лишь сильнее сжал его плечо. Августин же медленно повёл головой, изучая «экспонаты». Его лицо оставалось каменным, но в уголках губ дрогнула тончайшая ниточка — не отвращения, а почти... профессионального интереса. — Пожалуйте, — прозвучал голос. Он возник не из динамиков, а из самой тишины. Без искажений, чистый, тихий, низкий. Бас, который скорее ощущался в грудной клетке, чем слышался ушами. Он исходил отовсюду и ниоткуда. — Господин Фрост... — начал было Жан своим механическим голосом, но его перебили. — Люциан, — поправил тот же бархатный бас. — Здесь церемонии излишни. Вы пришли. Это уже событие. В дальнем конце зала, где раньше была лишь стена, растворилась панель, открыв путь к лифту из полированного металла. Он сиял, как хирургический инструмент. Они двинулись. Шаги по чёрному камню не издавали звука. Проходя мимо очередного ряда тел, Людвиг зажмурился, но Августин заставил его открыть глаза. — Смотри, — прошептал он ледяным тоном. — Запомни. Это цена. Цена ошибки. Или долга. Лифт был пустым, без кнопок. Двери закрылись, и он плавно понёс их вверх. Ни музыки, ни индикации этажей. Только тишина. — Вы ищете союзника, — заговорил голос Фроста прямо в кабине лифта. Слова звучали обдуманно, с лёгким архаичным оттенком, будто читали древний манускрипт. — Ибо враг у вас общий. Беспокойные выскочки со своей башни из стекла и тщеславия. Они нарушают... равновесие. Вносят шум в тихую симфонию упадка. — Они угрожают нашему существованию, — ответил Жан, его голос из-под противогаза казался грубым и примитивным на фоне этой речи. — Существование, — повторил Фрост, и в его голосе послышалась тончайшая, холодная усмешка. — Понятие растяжимое. Одни существуют, чтобы служить фоном. Другие — чтобы составлять коллекцию. Третьи... чтобы дирижировать. Вы, Жан, дирижируете оркестром отчаяния. Это... занятно. Лифт остановился. Двери открылись в просторный кабинет. Здесь тоже было из чёрного камня и стекла, но вдоль одной стены тянулся гигантский аквариум. В нём не было воды. В нём, в густой, прозрачной жидкости, парили человеческие органы — сердца, лёгкие, мозги, подсвеченные мягким голубым светом. Каждый в отдельной нише, с аккуратной табличкой. Банк образцов. За столом из чёрного стекла сидел Люциан Фрост. Он был именно таким, как его описывали: высокий, худощавый, с серебристо-белыми волосами и фарфоровой кожей. Одет в безупречный пепельно-серый костюм. Его глаза, серо-стальные, плоские, наблюдали за ними с абсолютным, нечеловеческим спокойствием. Он не улыбался. — Жан Бенишу. В маске пророка, — он кивнул. — Августин. Бывший гвоздь, ставший молотом. И... Людвиг. Наследник долгов. Прошу, располагайтесь. Он жестом указал на три кресла из чёрной кожи перед столом. Людвиг рухнул в своё, почти теряя сознание. Жан сел с прямой спиной. Августин остался стоять чуть позади, его взгляд скользнул по аквариуму, потом вернулся к Фросту. — Вы знаете, зачем мы здесь, — начал Жан, опуская протоколы. — Разумеется, — ответил Фрост. Его губы едва шевелились. — Вы хотите знать, как сломать игрушку, которая вам досаждает. И готовы предложить... что? Долю в новом порядке? Я давно вышел из бизнеса грубой силы. Меня интересуют... тонкие материи. Падения. Преображения. — Его взгляд на мгновение задержался на Августине. — Как у вас, юноша. Я следил за вашей... эволюцией. От слабости к силе через предательство. Прекрасный образец. Августин не ответил. Но его пальцы сжались. И тут произошло то, чего не ожидали ни Жан, ни Людвиг. Фрост открыл рот, чтобы продолжить, но из его горла вырвался совершенно другой голос. Он был сиплым, скрипучим, будто ржавые петли, полным невыразимой, древней злобы. Он звучал ТОЛЬКО для Августина. Прямо в его сознании, обходя уши. «Он верит, что строит царство... а ты знаешь правду, мальчик. Ты знаешь запах страха своего брата. Ты слышал хруст его костей. Ты — моё творение. Гвоздь, забитый в сердце самого себя. И когда придёт время... ты заберёшь у него этот смешной цилиндр. И станешь новым пророком. В моём имени». Голос стих так же внезапно, как появился. Фрост сидел неподвижно, его обычный, низкий голос снова заполнил комнату, будто ничего не произошло. — Но я отвлёкся. BEAcon Media. Они действительно стали... навязчивыми. Их медийная чума заражает даже мои владения. Шумят. Снимают... без спроса. — Он поднял одну идеальную бровь. — Это оскорбление эстетике. Только Августин видел, как в глубине плоских глаз Фроста на секунду вспыхнул и погас красноватый отсвет. И он понял. Они говорят не с человеком. Они говорят с чем-то, что носит человека как костюм. И это «что-то» только что лично заявило на него свои права. Жан, ничего не слышавший, наклонился вперёд. —Значит, у нас есть общий интерес. Информация. Уязвимости. Мы наносим удар. Вы... обеспечиваете тишину. И доступ к тому, что им дорого. Фрост медленно кивнул, его пальцы сложились в шпиль. —Возможно. Но плата будет... специфической. Не ресурсы. Не власть. Я хочу... зрелища. Падения Дейвана. Не просто смерти. Разложения его духа на моих глазах. И... — его взгляд снова упал на Августина, — ...вашего юного хирурга. На время. Для... частной консультации. Августин почувствовал, как по спине пробегает ледяная полоса. Частная консультация. У «священника», чья коллекция висела внизу. Жан замер, оценивая. Он кивнул. —Договорились. Люциан Фрост встал, и его тень, отброшенная на стену с аквариумом, была не его тенью. Она была крупнее, с рогатыми очертаниями. —Прекрасно. Тогда начнём наш... альянс. Добро пожаловать в архив, господа. Надеюсь, вы не боитесь высоты. И вида на то, что осталось от человечности. Шаги Жана уже почти достигли двери, когда голос Фроста остановил его. Не бархатный бас. Не адское шипение. Обычный, спокойный, но несущий в себе вес тысячелетнего льда. — Жан. Тот замер, не оборачиваясь. Его спина под плащом была напряжена до дрожи. — Ты упускаешь суть нашей договорённости, — продолжил Фрост. Его собственные шаги по полированному камню не издавали звука, но Жан чувствовал, как он приближается. — Альянс не строится на угрозах из детского пистолета. Он строится на иерархии. На понимании. Ты ещё не понял, где твоё место. Жан обернулся. Его рука снова потянулась к пистолету, но движение было вялым, лишённым прежней решимости. Взгляд Фроста снова встретился с его взглядом, но на этот раз не было той всепоглощающей пустоты. Была только плоская, безжалостная ясность. — Сейчас ты докажешь, что понял, — сказал Фрост. — Встань на колени. Слова повисли в воздухе. Абсурдные. Немыслимые. Жан, пророк завода, человек, перед которым трепетали десятки, стоял в кабинете коллекционера и слушал приказ, достойный раба. — Ты сошёл с ума, — хрипло выдавил Жан. — Я не... — Ты уже мой, — перебил его Фрост, не повышая голоса. — Твоя душа имеет номер. Твоя воля... имеет счётчик. И сейчас он показывает ноль. Встань на колени, Жан. Не передо мной. Перед реальностью. Перед фактом твоего поражения ещё до начала битвы. Ты пришёл просить. Так покажи, как умеют просить... собаки. Последнее слово было произнесено с ледяной, аналитической точностью, без оскорбительной интонации. Именно это и было самым унизительным. Это не была злоба. Это была констатация вида. Жан стоял, парализованный. Вся его жизнь, вся его борьба, его цилиндр, его плащ, его речи по радио — всё это вдруг рассыпалось в прах перед этим одним, простым требованием. Он мог выстрелить. Он мог попытаться. Но что потом? Даже если пуля поразит эту фарфоровую куклу, он уже проиграл. Он позволил этому... этому существу заглянуть внутрь него и увидеть там пустоту. Его ноги, будто сами по себе, подкосились. Он не упал — он медленно, с тихим стоном, который застрял в горле, опустился на одно колено. Потом на второе. Металлические застёжки на его сапогах глухо стукнули о камень. Он сидел на коленях перед Люцианом Фростом, его голова в цилиндре была опущена, а взгляд уткнулся в идеально отполированный пол, где отражалось его же унижение. — Хорошо, — произнёс Фрост. Он не улыбался. Не злорадствовал. Он оценивал, как оценивают удавшийся эксперимент. — Теперь осознай. Каждая твоя победа отныне — моя победа. Каждый твой приказ — исполняется с моего молчаливого позволения. Ты — мой пёс на цепи. Красивый, злой, полезный. Но цепь... здесь. — Он сделал едва заметный жест рукой, будто держал невидимый поводок. — А я держу конец. Теперь... ударь себя. Жан вздрогнул, поднял голову. За стёклами противогаза его глаза были широко раскрыты от непонимания и ужаса. — Докажи, что понимаешь дисциплину, — продолжил Фрост тем же ровным тоном. — Докажи, что можешь подчиняться даже бессмысленному приказу. Это и есть суть нашего договора. Твоя воля больше не твоя. Она моя. И я приказываю: ударь себя по лицу. Со всей силы. Жан медленно поднял руку. Рука дрожала так, что перчатка шелестела. Он смотрел на свою ладонь, потом на непроницаемое лицо Фроста. Внутри него бушевала буря: ярость, стыд, отвращение. Но поверх всего этого лежал ледяной, неоспоримый факт. Факт его поражения. Факт его принадлежности. Он сжал руку в кулак. На мгновение показалось, что он взорвётся, вскочит, начнёт крушить всё вокруг. Но вместо этого его кулак, с размаху, со всей накопленной за эти минуты ненависти к самому себе, обрушился на собственную челюсть, прямо через резину противогаза. Удар был тупым, глухим. Боль вспыхнула ярко и остро. Противогаз съехал набок, цилиндр свалился на пол с мягким стуком. Жан закачался на коленях, из его рта брызнула кровь, окрашивая внутреннюю поверхность стекла. Он стоял на коленях, опираясь одной рукой о пол, тяжело дыша. Кровь и слюна капали на идеальный камень. Он был разбит. Унижен. И он доказал. Фрост наблюдал за этим несколько секунд, затем кивнул. — Достаточно. Встань. Жан, всё ещё давясь собственным позором, поднялся. Его лицо за окровавленным стеклом было бледным как смерть. Он поправил противогаз, поднял цилиндр, водрузил его обратно на голову. Теперь в его позе не было ни капли прежней театральности. Была только сломленная, покорная решимость солдата, знающего своего командира. — Теперь ты готов, — сказал Фрост. — Теперь ты понимаешь правила игры. Возвращайся на свой завод. Готовь своё войско. Когда понадобится мой ключ... ты узнаешь. А пока... помни этот момент. Помни вкус своей крови во рту. И помни, чья воля заставила тебя её пролить. Он повернулся спиной, давая понять, что аудиенция окончена. Жан больше не был гостем. Он был отпущенным на время активом. Жан, не сказав ни слова, шатаясь, вышел из кабинета. Его шаги в пустом коридоре отдавались глухим эхом его собственного падения. Он спустился на лифте, прошёл через зал с безмолвной коллекцией, не поднимая глаз, и вышел на ледяной воздух мёртвого города. В грузовике его ждали Августин и Людвиг. Августин взглянул на него — на смещённый противогаз, на свежий синяк, проступающий на щеке под стеклом, на пустоту в глазах, которую не мог скрыть даже этот атрибут. Но он ничего не спросил. Людвиг же просто съёжился в своём углу, понимая, что стал свидетелем чего-то, о чём лучше забыть навсегда. Жан сел за руль, завёл двигатель. Он не смотрел в зеркало заднего вида, где медленно удалялась чёрная башня. Он смотрел только вперёд, на дорогу обратно к своему царству. Но теперь он знал, что царство это было не его. Оно было всего лишь клеткой. А он — прирученным зверем, который только что получил свой первый, кровавый урок послушания от нового, настоящего хозяина. Обратная дорога в ледяной тишине. Рёв двигателя был теперь не фоном для мыслей, а оглушительным воплем, заглушавшим внутренний стыд. Жан сидел за рулём, его спина, обычно прямая как шомпол, была сгорблена. Руки в белых перчатках сжимали баранку так, что кожа трещала по швам. Через разбитое стекло противогаза он смотрел на дорогу, но видел только отражение своего удара. Тупая, пульсирующая боль в челюсти была единственным, что удерживало его в реальности, якорем в море унижения. Людвиг молчал, забившись в угол кузова, обняв колени. Он плакал тихо, всхлипывая в грязное одеяло. Его мир, и без того хрупкий, только что рухнул окончательно. Он видел, как железный пророк завода опустился на колени. Никакая власть, никакие титулы отца не имели значения перед этим. Августин был единственным, кто сохранял видимое спокойствие. Он сидел на пассажирском сиденье, его профиль был резким и неподвижным против промелькавших за окном скелетов деревьев. Но внутри его бушевал холодный, аналитический ураган. Он видел всё. Видел метастазы власти. Наверху — BEAcon Media, грубая сила и медийный шум. Здесь, в этом бронированном гробу на гусеницах, — сломленная воля, фанатизм, обращённый внутрь себя. А в чёрной башне позади — нечто третье. Холодный, вечный архивариус, для которого они все были лишь экспонатами в процессе. И этот архивариус заявил права на него, Августина. «Частная консультация». Он ощущал это как физическое прикосновение — ледяное, цепкое, впившееся в основание черепа. То скрипучее шипение, которое слышал только он, не было угрозой. Оно было… предложением. Контрактом. Фрост видел в нём родственную душу. Не жертву, не солдата. Инструмент более высокого порядка. Хирурга. И этот факт был одновременно отвратителен и пьяняще лестен. — Он прав, — внезапно, сквозь гул двигателя, проговорил Августин. Его голос был ровным, лишённым эмоций, как доклад о погоде. Жан даже не пошевелился. Людвиг вздрогнул. — Насчёт чего? — хрипло спросил Жан, и голос его из-под противогаза звучал надтреснуто. — Насчёт того, что лобовая атака на BEAcon — самоубийство, — продолжил Августин. Он не смотрел на Жана, а смотрел вперёд, на дорогу, будто читал в её изгибах стратегическую карту. — У них ресурсы. Организация. Технология. У нас — ржавые стены и фанатизм. Это неравный бой. Но он не неравен, если мы сменим поле битвы. Жан медленно повернул к нему голову. За стеклами противогаза в его глазах тлели угольки былой воли, смешанные с пеплом поражения. — Что ты предлагаешь? — То, что предложил он. Заражение, — сказал Августин. — Мы не штурмуем башню. Мы заставляем башню… проглотить яд. А потом наблюдаем, как она болеет изнутри. Он наконец посмотрел на Жана. — У нас есть активы. Лэнс. Его камеры. Его связь с их старыми системами. Марк. Дикий, непредсказуемый, ненавидящий Дейвана до глубины души. И у нас теперь есть… ключи. От Фроста. Информация о слабостях. О «незаживающей ране» Дейвана. Элиса. — Женщина? — пробормотал Жан. — Слабость, — поправил Августин. — И слабость — это дверь. Мы не атакуем Дейвана в его крепости. Мы заставляем его выйти из неё. Заставляем его искать то, что, как он думает, потеряно навсегда. И когда он выйдет… мы встречаем его на нашей территории. На территории завода. Где каждый камень — против него. В его словах была железная, безжалостная логика. Логика хищника, который не бросается на добычу в лоб, а загоняет её в ловушку. Жан слушал. И впервые с момента того удара в кабинете Фроста что-то шевельнулось в его груди. Не гордость. Не ярость. Стратегический расчёт. Августин говорил на его языке. Языке выживания любой ценой. — Как? — спросил он. Один-единственный, хриплый слог. — Сначала — информация, — ответил Августин. — Нужно выяснить всё про эту Элису. Кто она. Где она. Жива ли. Фрост дал ключ, но не карту. Эту карту нужно нарисовать. — Он посмотрел на Людвига, который съёжился ещё сильнее. — Твой отец, Людвиг. Его старые связи. Архивы завода. Там должны быть данные. О старых сотрудниках. О тех, кто ушёл до катастрофы. Или… исчез. Людвиг замотал головой. — Я не… я не знаю! Архивы… они в главном здании! Там теперь штаб Жана! Солдаты! Я не могу! — Ты можешь, — сказал Августин ледяным тоном. — Потому что ты — судья. У тебя есть доступ. Формальный. И ты пойдёшь туда, и ты найдёшь всё, что связано с именем «Элиса» и «Дейван». Потому что если ты этого не сделаешь… — он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Людвига, — …то я расскажу всем солдатам Жана, с каким интересом ты разглядывал их пропавших товарищей в подвале. И как ты прятал мешок с ворованным. Они очень быстро найдут, кто настоящий предатель. Людвиг замер, его лицо стало землистым. Он понял. Его загнали в угол. С одной стороны — безжалостный архивариус и его новый, сломленный хозяин. С другой — язвительный, смертельно опасный хирург в их собственных рядах. И ему, трусливому, глупому Людвигу, предстояло стать разведчиком в этой войне. Жан слушал этот разговор, и в нём зрело решение. Августин был прав. Фрост, каким бы ужасным он ни был, дал им не цепь, а… направление. Путь к победе, которая была бы не грубой силой, а изощрённой жестокостью. Путь, достойный его, Жана. Мести. Он выпрямил спину. Боль в челюсти всё ещё пульсировала, но теперь она была не напоминанием о позоре, а сувениром от нового союзника. Горьким, кровавым, но сувениром. — Хорошо, — сказал Жан, и в его механическом голосе снова появилась твёрдость. — Людвиг займётся архивами. Августин… ты разработаешь план. Детальный. Как мы используем эту «Элису». Как мы выманим Дейвана. И что мы сделаем с ним, когда он окажется здесь. Он снова посмотрел на дорогу. Завод уже вырисовывался вдали, громадный, тёмный, его родной ад. — А я… — он произнёс это тихо, почти для себя, — …поговорю с нашим наблюдателем. Лэнсом. Пора ему перестать быть просто зрителем. Пора стать соучастником. Грузовик, наконец, въехал в знакомые, ржавые ворота. Они возвращались домой. Но это был уже не тот дом, что они покидали. Они возвращались другими. Униженными. Заражёнными новой, холодной решимостью. И с семенем будущего предательства, которое Августин нёс в себе, как зародыш новой, ещё более страшной версии самого себя. Война с BEAcon Media только что перешла из фазы громких заявлений по радио в фазу тихой, подлой, хирургической подготовки. И главным скальпелем в этой операции был уже не Жан. Им становился Августин. А за спиной у них обоих, в своей чёрной башне, улыбался безликий коллекционер, пополнявший свой архив самым ценным экспонатом — живой, дышащей надеждой на месть, которая рано или поздно тоже превратится в пыль. Грузовик заглох в тени ржавого эстакадного моста, в полукилометре от главных ворот завода. Здесь был слепой сектор камер, известный только Жану. Мёртвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла и тяжёлым дыханием Людвига, наступила как физический удар после гула двигателя. Жан первым нарушил её. Его рука поднялась к защёлкам противогаза. Раздался сухой щелчок, потом шипение стравливаемого воздуха. Он снял маску. Его лицо в сером свете предрассветных сумерок было бледным, восковым. Свежий, багровый синяк расползался по левой скуле, а в уголке рта запеклась тонкая дорожка крови. Он вытер её тыльной стороной перчатки, не глядя. Затем снял цилиндр, бережно положил его на сиденье рядом. Без этих атрибутов он выглядел просто уставшим, жестоким, сломанным человеком. Но в его глазах, когда он поднял их на Августина, тлели не сломленные угольки — они медленно раздувались в холодное, ясное пламя. — Людвиг, — сказал Жан, не повышая голоса. — Иди в свои покои. Через старый вентканал. Если тебя кто-то увидит — говори, что проверял утечки тепла. Ты нигде не был. Ничего не видел. Понял? Людвиг кивнул так быстро, что его подбородок задрожал. Он вывалился из кузова и, не оглядываясь, побежал к тёмному пролому в фундаменте, похожему на пасть. — А ты, — Жан перевёл взгляд на Августина, — пойдёшь со мной. Сейчас. Они вышли из грузовика. Холодный воздух укусил за кожу. Жан двинулся не к главным воротам, а вдоль забора, к низкой, почти незаметной двери, ведущей в старый канализационный коллектор — его личный, тайный вход и выход. Августин следовал за ним, его плащ с перевёрнутым крестом сливался с тенями. Спуск в коллектор был стремительным. Влажная, гнилостная тьма поглотила их. Жан шёл уверенно, его фонарик выхватывал из мрака облезлую кирпичную кладку, ржавые трубы, струйки зловонной жидкости. Они не говорили. Звук их шагов по металлическим решёткам был единственной молитвой в этом подземном храме забвения. Через десять минут они вынырнули в подсобном помещении под главным корпусом. Воздух здесь был другим — сухим, пропахшим маслом и пылью. Жан толкнул тяжёлую стальную дверь, и они очутились в узком служебном коридоре, ведущем к командному центру. Здесь уже пахло людским потом, металлом и напряжением. Где-то вдали слышались голоса, лязг оружия. Жан остановился перед дверью без таблички. Он повернулся к Августину. — То, что было там, — он кивнул головой в сторону, откуда они пришли, — осталось там. Ты понял план. Ты знаешь, что делать. Но прежде, чем мы начнём копаться в архивах и строить ловушки для призраков из прошлого… мне нужно убедиться, что наш дом не рухнет у нас под ногами. Пока мы были в гостях у коллекционера, здесь что-то шевелилось. Я чувствую. Он ткнул пальцем в дверь. — Лэнс. Он всё видел. Или должен был видеть. Пора с ним поговорить. Не как с наблюдателем. Как с инструментом. И если он откажется… — Жан не договорил. В его глазах мелькнуло то самое, что видел Августин в кабинете Фроста — холодная, беспощадная готовность ломать. — Ты войдёшь со мной. Молча. Слушай. Смотри. И если понадобится… напомни ему, кто здесь главный режиссёр. Он не ждал ответа. Резко толкнул дверь. Комната Лэнса встретила их мерцающим, болезненным светом десятков мониторов. Воздух был спёртым и гудел от систем охлаждения. На столе, среди хаоса проводов и пустых банок от энергетиков, сидел сам Лэнс. Он не обернулся на звук открывающейся двери. Его взгляд был прикован к центральному экрану, где в зелёных тонах тепловизора две фигуры пробирались по восточному крылу. Габриель и Марис. — Интересный спектакль, не правда ли? — произнёс Лэнс, не отрываясь от экрана. Его голос был ровным, с привычной театральной усталостью. — Два дурака, играющие в героев. А за ними… — он переключил камеру, и на экране промелькнул смазанный, быстрый силуэт, скользнувший в вентиляцию, — …тень. Новая переменная. Очень, очень нервная. Пахнет кровью и дешёвыми таблетками. Интересно, чью партию он испортит первым? Только тогда он медленно повернулся в кресле. Его взгляд скользнул по Жану, задержался на свежем синяке, на пустых, без атрибутов, руках. Потом перешёл на Августина. И в его глазах, обычно полных циничного веселья, на мгновение мелькнуло что-то острое, настороженное. Он почуял перемену. Не просто возвращение. Возвращение других. — Жан-Жан, — протянул Лэнс, но без обычной издевки. — И его верный… молот? Или уже скальпель? Выглядите так, будто побывали не на деловой встрече, а на съёмках дешёвого хоррора. Без счастливого конца. Жан шагнул вперёд, встал между Лэнсом и экранами, перекрывая ему обзор. — Спектакль меняется, Лэнс, — сказал Жан. Его голос был тихим, но каждый звук в этой комнате был отчеканен из стали. — Кончилось время наблюдения. Начинается время действия. И ты выходишь на сцену. Лэнс медленно откинулся на спинку кресла, скрестив руки. — Ой-ой. Прямая угроза. Как оригинально. И что же я должен делать, великий режиссёр? Помимо того, что уже делаю — слежу, чтобы ваше шапито не разнесли по кирпичику, пока вы ходите по гостям? Августин, стоявший чуть позади Жана, сделал едва заметный шаг в сторону. Его тень от мониторов легла на Лэнса, и в этой тени будто шевельнулся огромный, перевёрнутый крест с его плаща. — Ты найдешь проход, — сказал Жан. — Не камеру. Не щель. Полноценный, незаметный проход из завода наружу. В обход всех постов, всех датчиков. И ты обеспечишь его безопасность. Молчание. Лэнс фыркнул. — Ага, конечно. Волшебный портал. Сейчас, только палочкой взмахну. Ты вообще понимаешь, что просишь? Здесь каждый сантиметр… — Я понимаю, что ты знаешь каждый сантиметр лучше всех, — перебил его Жан. — Ты отдал Жану карту завода. Значит, ты знал, где что находится. И где… чего нет. Где слепые зоны. Где старые, замурованные тоннели снабжения. Где можно пройти. И ты найдёшь такой проход. Потому что скоро нам понадобится впустить гостя. Или выпустить. Тихо. Незаметно. Лэнс замер. Его взгляд стал пристальным, аналитическим. Он смотрел на Жана, потом на Августина, пытаясь прочитать между строк. — Гостья? — спросил он наконец. — Или приманка? Жан не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Лэнс провёл рукой по лицу. Внезапная усталость, настоящая, а не театральная, легла на его плечи. — Блядь, — тихо выругался он. — Вы связались с чем-то серьёзным, да? Не с местными отморозками. С чем-то… из другого веса. И теперь тянете меня за собой. — Он посмотрел прямо на Августина. — Это его рук дело? Нового палача? Он что, нашёл себе нового бога? Августин не моргнул. Его лицо было каменной маской. Но в его глазах Лэнс прочитал ответ. Да. Хуже. Нашёл. — Ладно, — сдался Лэнс, снова поворачиваясь к экранам. Его пальцы забегали по клавиатуре, вызывая схемы, старые чертежи. — Будет вам ваш проход. Но это займёт время. И это будет… рискованно. Если кто-то пронюхает… — Никто не пронюхает, — сказал Жан. — Потому что ты сделаешь это идеально. И потому что с этого момента… ты под постоянным наблюдением. Не только камер. — Он кивнул на Августина. — Он будет твоим… связным. Каждый шаг. Каждый чих. Если ты попытаешься предупредить кого-то, сбежать или накосячить… твой персональный ад начнётся не после смерти, Лэнс. Он начнётся здесь и сейчас. И режиссёром в нём буду не я. Он развернулся и пошёл к выходу, оставив Августина в комнате. Дверь закрылась. Лэнс и Августин остались одни в мерцающем полумраке. Тишину нарушал только гул вентиляторов. — Ну что ж, — наконец сказал Лэнс, не глядя на Августина. — Поздравляю с повышением, палач. Теперь ты надсмотрщик за сумасшедшим. Весело. Августин медленно подошёл к столу, взял пустую банку из-под энергетика, покрутил её в пальцах. — Найди проход, — повторил он тем же безжизненным тоном, что и в кабинете Фроста. — И покажи мне все записи за сегодня. Всё, что происходило, пока нас не было. Особенно… про тень. Про новую переменную. Лэнс обернулся, и в его глазах вспыхнул старый, знакомый огонёк — азарт охотника за информацией, смешанный с глубочайшей паранойей. — О, так ты тоже заинтересовался нашим новым призраком? — он ухмыльнулся. — Держись, браток. Сейчас я тебе такое покажу… Ты ещё пожалеешь, что вылез из своей каменной коробки. Августин не ответил. Он просто смотрел на экраны, где в зелёных тонах тепловизора метались фигуры, не подозревающие, что затеянная ими маленькая поисковая операция вот-вот станет первым актом в новой, куда более кровавой и изощрённой пьесе. А он, Августин, только что получил роль не просто палача, а сорежиссёра. И его первый ученик, похоже, нашёлся. Зелёный свет тепловизора лизал лица на экранах, превращая живых людей в призрачные, пульсирующие силуэты. Лэнс щёлкнул переключателем, и изображение сменилось на запись. Тот же восточный коридор, час назад. Две фигуры (Габриель и Марис) замирали, услышав звук. Затем — появление третьей точки. Неподвижной, холодной, затаившейся в боковом проходе склада. Красная метка прицела, наведённая на одну из фигур. — Смотришь? — Лэнс откинулся в кресле, жестом показывая на замерший кадр. — Не просто прячется. Охотится. Выцеливает. Но не стреляет. Почему? Августин молча наблюдал. Его взгляд был лишён любопытства, лишь холодная фиксация деталей. — Потом — диалог, — продолжал Лэнс, запуская запись со звуком. Из колонок послышался сдавленный, испуганный голос Габриеля, затем чужой, молодой, но до костей прошитый ненавистью голос из темноты. Слова о том, что двое солдат «уже не будут искать». Лэнс поставил на паузу. — Слышишь? Он не говорит «я их убил». Он говорит «они уже не будут». Как будто он… устранил проблему. Не эмоционально. Технически. — Он профессионал, — констатировал Августин. Первые зашедшие слова. — Или стал им очень быстро, — парировал Лэнс. Он переключил камеру, показав другой ракурс — северный подвал. Там было движение, смазанное, две фигуры в схватке, затем третья, старая, вмешивалась с тростью. — А тут у нас свой цирк. Бехилд и старик. И кто-то третий… — он увеличил изображение, выхватывая мелькнувшее в тени лицо Ричарда. — Опа. Наш тихий судьёнок. И он явно не за чаем туда спускался. И, судя по всему, получил по первое число. Лэнс выключил запись и повернулся к Августину. — Итак, картина маслом: пока вы ходили на светские рауты, здесь завёлся новый хищник, наши «герои» полезли в самое пекло, а местная знать начала резать друг друга в подвалах. Весёлый денёк. И теперь вы хотите, чтобы я нашёл вам потайную дверь, пока всё это не разнесло наш общий дом к чёртовой матери. — Не «пока», — поправил Августин. Его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. — Чтобы это и стало инструментом. Чтобы разнести их дом. Лэнс прищурился. — Ага. План «зараза». Жан что-то пробормотал про «ключ» и «гостью». Вы нашли кого-то на стороне. Кто-то, кто знает слабости BEAcon. И вы хотите подсунуть им троянского коня. Августин не подтвердил и не опроверг. Он просто смотрел. — Хитро, — протянул Лэнс, и в его голосе снова зазвучал тот самый, опасный азарт. — Грязно. Подло. Мне нравится. Но для этого нужна не просто дыра в заборе. Нужна… чистая линия. Никаких следов. Никаких свидетелей. И абсолютная синхронизация. — Он ткнул пальцем в схему завода на одном из мониторов. — Вот тут. Старый тоннель теплотрассы. Он выходит в полуразрушенную котельную за пределами периметра. Но он завален и… заминирован. Старыми противогазниками Ларри, на случай побега. Нужно расчистить и обезвредить. Тихо. Это минимум два дня работы для опытной команды. У нас её нет. — Будет, — сказал Августин. — Я предоставлю людей. Молчаливых. Исполнительных. Ты ими руководишь. Я обеспечиваю прикрытие и… мотивацию. Лэнс оценивающе посмотрел на него. На плащ с крестом. На пустые, холодные глаза. — Твои личные гномы? Из твоей каменной песочницы? — Он фыркнул. — Ладно. Попробуем. Но если они косякнут и нас всех на хер взорвут, я первым приду к тебе в сны, чтобы материться. Он развернулся к клавиатуре, его пальцы снова забегали. — А пока… что с нашим новым призраком? С тем, что в восточном крыле. Он сейчас где-то в вентиляции между цехом 5 и 7. Дрожит, судя по тепловой сигнатуре. И, кажется, разговаривает сам с собой. Интересный экземпляр. Может, его тоже вписать в твой гениальный план? Он явно не друг Жану. Августин задумался на секунду. Новый хищник. Непредсказуемый. Опасный. Но и… направленный. Его ненависть к Дейвану была очевидна из разговора. — Следи за ним, — отдал он приказ. — Но не трогай. И не давай его солдатам Жана. Он может пригодиться. Как дикое животное. Которое выпускают в нужный момент в нужном направлении. — О, — протянул Лэнс с усмешкой. — Использовать психа, чтобы убить другого психа. Классика. Будет сделано, хозяин. Августин не отреагировал на издевку. Он уже составлял в голове список. Люди для расчистки тоннеля. Надёжные. Те, кого он приберёг на крайний случай. Бывшие солдаты Ларри, не принявшие Жана, но слишком запуганные, чтобы бунтовать. Их можно купить обещанием безопасности… или сломать угрозой. Потом — координация с Людвигом. Архивы. Имя «Элиса». Это ключ. А сам ключ нужно было выковать в оружие. Он вышел из комнаты Лэнса, оставив того копаться в схемах. Коридор встретил его гулом жизни завода — отдалёнными криками, скрежетом металла. Мир продолжался, не подозревая, что его судьба сейчас решается в тёмных комнатах и каменных склепах. Жан ждал его в своём кабинете. Противогаз и цилиндр лежали на столе. Сам он стоял у окна, глядя на свою территорию. На его лице не было ни следа недавнего унижения. Только сосредоточенная, хищная хмурость. — Ну? — спросил он, не оборачиваясь. — Лэнс найдёт проход. За два дня. При условии, что мы дадим ему людей и прикрытие, — доложил Августин. — Новый элемент в восточном крыле — потенциальный актив. Ненавидит Дейвана. Неконтролируем, но направляем. Я велел следить. — Хорошо, — кивнул Жан. — Людей дашь из своего резерва. Я знаю, они у тебя есть. Сделай так, чтобы они работали молча. А теперь… главное. Архивы. Пока Лэнс роет нам туннель, ты займёшься Людвигом. Выкрути из него всё, что можно. И найди эту женщину. Элису. Мёртвую или живую. Но нам нужна правда о ней. Вся. Каждая деталь. Потому что именно из этой правды мы выкуем меч, который пронзит гордыню Дейвана. Он наконец повернулся. Его глаза горели тем самым огнём, что был в его радиопередаче — фанатичным, неумолимым. — Мы проиграли первый раунд в кабинете у Фроста. Но война только начинается. И на этот раз… мы будем бить не в лоб. Мы будем бить по душе. И ты, Августин, — он указал на него пальцем, — ты будешь тем, кто нажмёт на курок. Потому что ты знаешь, где болит. Ты сам вышел из этой боли. Августин встретил его взгляд. И в глубине своих ледяных глаз он позволил Жану увидеть то, что тот хотел увидеть — безраздельную преданность, холодную решимость, отражение его собственной ярости. Он не сказал о скрипучем голосе в голове. О предложении Фроста. О том, что он уже чувствовал себя не молотом, а скальпелем в руках другого, куда более страшного хирурга. Он просто кивнул. —Будет сделано. И вышел, чтобы начать свою работу. Работу по сбору осколков прошлого, которые должны были стать оружием в будущем. Работу палача, архивариуса и сорежиссёра в одной лице. А за его спиной, в комнате с камерами, Лэнс уже чертил на экране первые контуры потайного пути, ухмыляясь своему отражению в тёмном мониторе. Игра началась по-настоящему. И ставки были уже не за жизнь, а за нечто большее — за саму душу каждого, кто осмелился в неё играть. Трое суток. Время спрессовалось в свинцовую тяжесть скрытой работы. В нижних недрах, у края замурованного тоннеля теплотрассы, четыре безликих тенени под руководством Лэнса (через камеру в кепке) расчищали последний завал. Обезвреженные растяжки лежали грудами ржавого металла и тёмного пороха. Воздух здесь пах свежей землёй, плесенью и страхом. Чёрный провал в конце светился грязно-серым пятном рассвета — выходом в руины внешней котельной. Путь был открыт. В архивном зале, где пыль стояла столбом, Людвиг, с лицом, покрытым грязью и слезами, наткнулся на неё. Его палец, с грязным ногтем, замер на пожелтевшем листе. Не просто запись в ведомости. Справка о переводе. Элизабет «Элиса» Вандерли. Инженер-акустик. Не «уволена». Переведена. В графе «Новое место работы» стояла аббревиатура, которая заставила кровь стынуть в жилах: «ОП «Тишина». Обособленный проект. Сопроводительная записка, прикреплённая степлером: «По настоянию Д.В. Для урегулирования инцидента с субъектом «Эхо». Полная изоляция. Контроль доступа — максимальный.» Подпись — тот самый Д.В., Дариан Вольф. И дата — за неделю до катастрофы на испытательном полигоне, где погиб брат Элисы. Августин, стоявший за его спиной, выхватил лист. Его ледяное спокойствие дало трещину. Это был не просто призрак из прошлого. Это была заложница. Заложница, которую Дейван не отпустил, а спрятал. Не из жалости. Из страха? Из чувства вины? Или потому, что «субъект «Эхо»» — сама Элиса — представляла собой нечто большее, чем просто травмированную женщину? — «ОП «Тишина»… — прошептал Лэнс у него в наушнике, подключившийся к их разговору через скрытый микрофон. — Блядь. Я слышал байки. Подземный комплекс. Недалеко отсюда. Бункер для… специфических экспериментов с пси-воздействием и инфразвуком. Его бросили после того, как половина персонала сошла с ума. Говорят, системы автономны. Если она там… она может быть жива. Или не совсем. Августин не ответил. Он смотрел на следующую прикреплённую бумагу — схематичную карту с координатами. Местоположение «ОП «Тишина»» было обведено красным. Всего тридцать километров к северо-востоку. В глухом лесном массиве. У них был не просто ключ. У них была карта к клетке. --- В комнате Лэнса царило напряжение, густое, как смог. На одном экране — вид из расчищенного тоннеля. На другом — кадры с камер завода, где патрули Жана, взбудораженные последними событиями, вели себя нервно. На третьем — пульсирующая точка в восточном крыле, та самая «новая переменная», которую Лэнс метко прозвал «Призраком». Он сидел неподвижно, зарывшись в какую-то древнюю, взломанную базу данных городских коммунальных служб, пытаясь найти силовые линии или следы активности вокруг координат «Тишины». Августин вошёл без стука, бросил на стол перед Лэнсом фотокопии документов. — Нужен доступ. Удалённый. К системам этого бункера. Хоть к чему-нибудь. Датчики движения, энергопотребление, что угодно. — Легко сказано, — проворчал Лэнс, но его пальцы уже застучали по клавиатуре. — Если там ещё есть резервный генератор или геотермальный источник… может, что-то и поймаем. Но это… Он не договорил. На всех мониторах, одновременно, погасло изображение. На секунду воцарилась абсолютная чернота и тишина, нарушаемая лишь испуганным вдохом Лэнса. Затем экраны вспыхнули вновь, но не привычной картинкой. На них, на всех сразу, поплыл один и тот же, мутный, будто снятый на плёнку и оцифрованный образ: женское лицо. Бледное, с впалыми щеками, огромными тёмными глазами, в которых не было ничего человеческого, только всепоглощающая, бездонная боль. Волосы, некогда светлые, спутанными прядями падали на плечи. Это было лицо Элисы. Но не на фотографии из дела. Это было живое изображение. Снятое камерой наблюдения. Где? Когда? Из динамиков комнаты, с леденящим душу чистым сигналом, полился её голос. Но не безумный крик, как в тот раз. Тихий, певучий, страшно спокойный шёпот, наложенный на едва уловимый, сводящий с ума низкочастотный гул. «Они думают, что стены удержат звук. Что бетон заглушит эхо. Они ошибаются. Звук… живёт вечно. Он отражается. Он накапливается. Он ищет выхода. Как и я.» Изображение на экранах дрогнуло, и на его фоне, как водяные знаки, проступили схемы. Схемы завода. Их завода. С помеченными точками вентиляционных шахт, резонансных камер старых котлов, пустых ёмкостей, которые могли стать гигантскими акустическими колоннами. «Я научилась слушать тишину, Дариан. И в ней я услышала… всё. Шёпот твоих солдат. Скрип твоих машин. Битение твоего чёрного сердца. И биение тех, кто ещё жив в твоей железной утробе.» Лэнс вскочил, отшатнувшись от стола, как от гадюки. — Это не запись! — выдохнул он. — Это… живой поток! Она… она в сети! Она взломала… всё! Августин стоял неподвижно, впитывая в себя каждое слово, каждую деталь на экранах. Это была не атака. Это была демонстрация силы. И… предложение. Лицо Элисы на экранах повернулось, будто глядя прямо на них, сквозь километры породы и бетона. «Ты хочешь сломать его. Я тоже. У нас общая цель. Но твои методы… грубы. Ты играешь в солдатики. Я… играю на струнах реальности.» На схеме завода одна из точек — старый дренажный коллектор под котельной — вдруг замигала красным. Именно тот коллектор, что вёл к их только что расчищенному тоннелю. «Он прислал ко мне своих щенков. Дважды. Я отослала их обратно. В коробках. Но тебе… я дам выбор. Ты нашёл мою тюрьму. Ты можешь прийти и увидеть, во что он меня превратил. Или… ты можешь использовать то, что я тебе покажу.» На экранах замелькали цифры, частоты, расчёты резонанса. Сложные, безумные, но смертельно точные. Расчёт, как определённая последовательность инфразвуковых импульсов, запущенная в определённые точки вентиляции завода, может вызвать контролируемый обвал в самом сердце башни BEAcon Media — в их главном серверном зале, похороненном под землёй. Не взрыв. Какофония. Которая превратит их дорогое оборудование в груду металлолома, а их психику — в кровавое месиво. «Выбор за тобой, новый палач в плаще с перевёрнутым крестом. Приди и стань свидетелем. Или останься… и стань орудием. Но поторопись. Он уже ищет меня. И на этот раз… он не пошлёт щенков. Он придёт сам. И если он найдёт меня прежде, чем ты примешь решение… я возьму его с собой. В ту тишину, из которой нет возврата.» Изображение погасло. Мониторы вернулись к обычной работе. В комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Лэнса. Августин медленно поднял голову. Его глаза встретились с отражением в чёрном экране — с лицом человека, стоящего на краю бездны, в которую ему только что предложили шагнуть. У него был выбор: стать союзником безумного призрака, чьи возможности пугали даже Лэнса, или попытаться использовать её как орудие, рискуя быть самому использованным и сломанным её тихой, всепроникающей местью. Он повернулся и вышел из комнаты, не сказав ни слова. У него были координаты. У него был готовый тоннель. И у него был выбор, который должен был сделать Жан. Но прежде чем идти к Жану, он сделал остановку. В своей каменной камере, перед стеной с вырезанными крестами, он вынул из потайного кармана плаща маленький, старый медальон — единственное, что осталось у него от прошлой жизни. Он посмотрел на него, потом на своё отражение в полированном камне.