Ночь.

Мы ехали долго — где-то полтора часа, а может, и больше. Я неосознанно уснул на плече Вадима, ведь это был единственный источник тепла, который я смог получить сегодня. Погода только добавляла грусти, но рядом с Вадимом становилось легче. Его спокойный тембр согревал мою грудь, руки дрожали от этого ощущения. Его пальцы гладили мою голову, будто говоря: «Все наладится». Я верил ему — Вадим не умел лгать, и он был искренним. Я ощущал сонливость, голос друга был мелодией, а звуки дождя усиливали это состояние. Я чувствовал себя так тепло, что словами это невозможно было описать. Кто я такой, чтобы отказываться от того, чего, вероятно, не получу больше никогда? И он сам не против — лишь улыбался и продолжал говорить. Но вот мы уже подъехали. На остановке мы немного поболтали и вскоре разошлись. Проболтали ли мы час или два — не важно. Мороз, дождь и снег, которые завтра растает, больше не имели значения. Я забыл обо всем, словно наступила амнезия, и пути назад уже не было. Дома в подъезде я почувствовал, как тело занемело. Внутри стало тяжелее, будто я несу мешок весом в пятьдесят килограммов. Я не понимал, что это за чувство, но все же вошел в квартиру — время было почти вечернее, родители могли ругаться, если я не вернусь. Мое удивление было огромным: родители спали. Я глубоко вздохнул, разулся, разделся и ушел к себе в комнату. Телефон был разряжен, поставил его на зарядку и лег на кровать. Этот день был настолько ужасен, что словами это не описать. Руки даже не тянулись к дневнику — слишком больно. Пустота внутри была такой, будто вырезали половину сердца. Я не хотел принимать, что близкие люди сегодня смеялись надо мной. Еще полтора месяца назад я думал, что в один момент они перестанут общаться, но подпускал эти мысли к себе осторожно: «Все будет иначе — мы же друзья!» Конечно, друзья ссорятся, но я не ожидал, что конфликты приведут к разрыву. Я решил: «Я не хочу, чтобы это повторялось. Эти люди мне дороги, но я не хочу расти в токсичном обществе. Пусть токсичность будет хотя бы в семье». В горле повис ком, когда я подумал об этом. И это была правда, которую я хотел бы записать в дневник.

3 запись в дневник.

«Я давал им кучу шансов. Я прощал все издевки и приколы, но сейчас понимаю — оно того не стоит. Эти люди — гнилые. Они не знают, что значит любить и быть любимым. Они сгнили на моих глазах, словно спичка, которая перестает гореть под сильным ветром, а я — эта спичка. Возможно, я перегибаю, но страшно представить, что будет, если я останусь с ними. Поэтому я решил уйти. Просто молча, как ребенок. Наверное, это по-детски, но я не взрослый, как учителя или родители моих друзей. Я ищу себя, ищу одобрения, но сомневаюсь, нужно ли оно мне от этих людей». Громко хлопнув дневником, я глубоко вздохнул. Все было настолько трудно, что словами это не описать. Я устал от бесконечного повторения: школа, родительское игнорирование, учеба, сон — и все по кругу. Это медленно сводило меня с ума. Я неохотно встал, открыл окно и сел на подоконник. Знал, что в шкафу у папы есть сигареты, но даже в такой момент не притронулся — папа бросал курить, и я не начну. Как бы плохо я ни относился к родителям, я их уважал, особенно папу. Многие ровняются на отцов — сильных и храбрых, какими хотят стать их сыновья. Но у меня все иначе: я одновременно ненавижу и люблю отца. Это трудно описать словами, но так было. Темный вечер поглощал мысли, руки дрожали, мозг затуманивался, и я почти заснул прямо здесь. На улице все также неприятно и сыро, в голове бушевала одна мысль: «Я устал». Я молчал долго, зная, что никому нет до меня дела. Никто никогда не придет с искренним вопросом: «Как ты? Тебе помочь?» Я даже не знал, придет ли Вадим, если увидит меня в таком состоянии. Кстати о Вадиме: у меня всегда было к нему теплое чувство, словно нас притягивают противоположные заряды. Это непривычно, но приятно, будто мы созданы друг для друга. Я мечтал, чтобы хоть кто-то обнял меня, погладил по голове и сказал: «Все наладится, мы справимся вместе». Сам я никогда не был поддержкой для других, но о таком человеке я мечтал.