Кровь и Пепел

Когда Аэлисса сделала первый шаг наружу, земля под её ногами задрожала. Её босые ступни касались камня так, будто он всё ещё помнил её, будто сама скала знала свою хозяйку. Эймонд шёл рядом, держа руку на рукояти меча, хотя и не понимал — чтобы защитить её или самого себя. Высоко над ними, на хребте, стояла Вегар. Старая дракониха подняла голову, и её глаза засветились. Она издала долгий гортанный звук — не рык, не рев, а скорее… крик узнавания. Аэлисса остановилась. Посмотрела в небо. — Это… Вермакс? — спросила она, запутавшись во времени. — Нет, — ответил Эймонд. — Это Вегар. Самая старая из драконов, что ещё живы. Аэлисса сжала губы. Её глаза снова стали красными, как лава. — Вегар… была выведена моим дядей. Она помнит нас… помнит кровь. Она помнит, кем мы были. И действительно: старая дракониха не взмыла в небо, не зарычала. Она склонила голову в знак почтения — не перед принцем, а перед Талмареном. — Мир думает, что вы исчезли, — сказал Эймонд. — Но если ты жива… — …значит, проклятие ещё не уснуло, — перебила Аэлисса. Она обратилась к нему, и теперь в её голосе звучала не только гордость, но и боль: — Я покажу тебе правду. Но выдержит ли её твоя кровь? Когда они вернулись вглубь пещеры, Аэлисса села напротив Эймонда. Она положила руку на каменный пол — и он внезапно увидел, как её пальцы начинают раскаляться, оставляя след, будто коготь дракона по коже земли. — Чтобы ты понял, кем мы были, — сказала она тихо, — ты должен увидеть это сам. Она коснулась его лба двумя пальцами — и мир исчез. Видение: Валирия, задолго до Года Раскола. Он стоял на балконе из чёрного обсидиана. Перед ним — величественный город с башнями, что поднимались выше облаков, с лавовыми каналами вместо рек и драконами, парящими в небе в огненном танце. Среди всей красоты выделялся грандиозный дворец — словно слитый с пламенем. На троне сидел Варисар Талмарен — гигант с кровавыми глазами и плащом из драконьей чешуи. Вокруг него — семь жён, все сёстры, все прекрасные и суровые. У его ног — десятки детей. Каждый из них мог превратиться в дракона по желанию. "Мы не просто управляли драконами. Мы были ими." Но вдруг — тень. Огромная, безликая, словно сотканное из ночи зло. В зале появилась чужестранка в чёрном, с серебряными волосами и бледным лицом. Она не была человеком — её глаза были пустыми. — Вы нарушили равновесие, — сказала она голосом тысяч женщин. — За вашу гордыню — проклятие станет платой. И началось. Смерть. Огонь. Кровь. Дети кашляют чёрным. Драконы сходят с ума, убивают всадников. Братья режут братьев. Сёстры рожают мёртвых младенцев с крыльями. И среди этого — юная Аэлисса, в слезах, кричит к матери. Её служанка, старая знахарка, ведёт её в тайный храм, читает древние заклятия — и Аэлисса… засыпает в камне. Эймонд вскочил, словно вытолкнутый из сна. Дышал тяжело, как после битвы. — Так вот она… ваша наследственность? Аэлисса кивнула. — Теперь ты понимаешь, почему Таргариены сходят с ума? Их не прокляли напрямую… но проклятие течёт в их крови. Через моего брата. Через бастарда. Через… тебя. — Мой брат… был моим отражением. Мы родились в одной крови, в один день. Вместе учились летать, вместе открывали свою силу, вместе превратились в драконов в ту ночь, когда нам исполнилось по семь. В её голосе дрожал боль, что не утих даже через века. — Его звали Раейсар Талмарен. Он был светом моего детства… и самой тёмной памятью. Эймонд молчал, слушая каждое слово. Его пальцы едва коснулись её руки, не решаясь на большее — но Аэлисса не отстранилась. — Когда началась болезнь… когда наш дом начал гнить изнутри, Раейсар сбежал. Не как трус — как тот, кто хотел спасти хоть что-то. Он влюбился. В женщину… простую, смертную, из Пяти Крепостей. Её звали Лаэна, и она была не знатного рода, но имела душу, способную укротить дракона — даже не садясь на него. — Она… была похожа на тебя, — сказала она, взглянув на Эймонда. — Не кровью, не силой. Взглядом. Упрямством. Эймонд сглотнул. — И их сын… — …был первым Таргариеном, — закончила она. — Эзарион Талмарен-Таргариен. Рождённый в изгнании. У него были белые волосы и фиалковые глаза, но он не обладал силой превращения. Лишь прикосновение к пламени… и способность говорить с драконами — не верхом, а сердцем. Ему дали другое имя — Таргариен. Чтобы отречься от проклятия. Но кровь Талмаренов текла в его жилах. Она посмотрела в глаза Эймонду: — Ты — его потомок. Через поколения. В тебе есть и наш свет, и наша тень. — А ты… — прошептал он, — ты моя родственница? Аэлисса слегка улыбнулась: — Мы все родня в этой крови. Но я — твой ответ. Если ты сможешь его принять. Пещеру охватил глубокий покой, только далёкое дыхание ветра из расщелины напоминало, что мир всё ещё существует. Аэлисса сидела, подогнув под себя ноги, и смотрела в огонь, который Эймонд развёл в нише скалы. Пламя было слабым, но его красноватые отблески на её волосах делали её похожей на существо, рождённое из самого пламени. — Хочешь знать, кем мы были? — тихо начала она. — Кто был мой отец? Кто была я? Эймонд молча кивнул. Аэлисса глубоко вдохнула — и начала. — Варисар Талмарен, мой отец, был королём не только людей, но и драконов. Его пламя не угасало ни днём, ни ночью. Говорят, когда он злился, сама земля дрожала под ногами — потому что он мог обернуться в дракона, которого боялись даже древнейшие. — У него было семь жён, и все — его сёстры. В нашем роду это был закон: чистая кровь, незапятнанная слабостью смертных. У каждой из них было от трёх до пяти детей, и все они могли оборачиваться в драконов. Весь наш дом — город огня и пламени — был построен на магме, которую мы сдерживали самим своим присутствием. Она замолчала на миг, словно в её глазах блеснула слеза. — Я была младшей. Дочерью его седьмой жены, Лиарии — самой тихой, самой мудрой из всех. У меня был брат-близнец — Раейсар, о котором ты уже слышал. Мы держались вместе, потому что в огромном дворце не было места для нежности. Только сила, совершенство, пламя… и покорность. — Отец… — её голос стал шёпотом, — он был не просто жестоким. Он верил, что в слабости — смерть. Он тренировал нас, как армию. Кто не мог обернуться в дракона — умирал. Он лично приказывал сжигать таких. Глаза Аэлиссы загорелись пламенем воспоминаний. — Я видела, как сгорела моя кузина. Ей было восемь. Она не смогла обернуться. Отец смотрел, не моргнув. А я дрожала — и Раейсар держал меня за руку, чтобы я не закричала. Эймонд сидел молча, сжатые кулаки побелели. Он не спрашивал — он слушал. В его глазах появилась уважение… и страх. — Варисар умер… не своей смертью. Кто-то его отравил. Говорят, одна из жён. Говорят, это была я. Но правду знает только пламя. Она повернулась к Эймонду, теперь уже сосредоточенно: — После его смерти всё рассыпалось. Власть, единство, кровь. Ведьма принесла проклятие, но раскол начался раньше. Мы сами разорвали себя. И когда пришла болезнь, когда дети умирали ещё в утробе — даже драконы не выдерживали их крика. — Я — единственная, кто осталась. Ты — единственный, кто ещё может это понять. Аэллисса долго смотрела в огонь после своей исповеди, пока не поняла, что Эймонд молчит слишком долго. Она медленно перевела взгляд на него — и увидела в его глазах что-то новое. Не страх, не удивление, а молчаливую, окаменевшую боль. — А теперь твоя очередь, — мягко сказала она. — Ты носишь эту кровь... Но и сам несёшь шрамы. Эймонд на мгновение задумался, затем поднял голову. — Моя семья… Она разорвана. Мы все — словно остатки чего-то великого, но без силы быть вместе. Мой отец — Визерис — был слабым, а мать — Алисента — сильной, но её сила скрывается за железными ожиданиями. Для неё я был инструментом. Как и мой брат. Как и каждый из нас. Его голос крепчал, с каждым словом прорывая внутренний лед. — Я не родился наследником. Я был «другим» сыном. И всегда боролся, чтобы доказать, что я лучше. Что я достоин больше, чем мой брат. Больше, чем кто-либо. Он опустил голову, едва улыбнувшись: — Ты видишь шрам? — пальцем провёл вдоль левого глаза, где серебристо-белая повязка скрывала пустоту. — Это не просто бой с драконом. Это — цена. Цена за силу, за презрение, за то, что я всегда был «слишком диким», «слишком опасным», «слишком таргариенским». — И я не жалею. Потому что я увидел настоящий огонь в себе только тогда, когда потерял половину зрения. Он посмотрел на Аэллиссу прямо, искренне: — Я ненавижу свою семью за слабость… но в то же время я их люблю. Потому что мы — осколки одного дракона. Мы — пламя, что пожирает само себя. Я боюсь, что останусь один. Рыцарем, которого будут помнить не за благородство, а за ярость. Аэллисса тихо коснулась его руки. — Я видела королей и чудовищ… Но в тебе — что-то иное. Что-то настоящее. Он тихо выдохнул. Впервые — не как воин, а как парень, уставший быть сильным.