Глава 3.1 Шабаш «И было начало, но не было конца»

      В толстых каменных стенах древней башни царила густая, пробирающая до костей сырость. Тишина здесь была совершенно особой — не умиротворяющей природной немотой, а тяжелой, затаившейся паузой, свойственной старому, матерому хищнику, который лишь прикидывается спящим, приоткрыв один желтый глаз. В темных углах нервно шептался сквозняк, цепляясь холодными пальцами за выцветшие гобелены с гербами вымерших домов и за стрельчатые арки, поросшие бледным мхом.       Эти залы хранили слишком много чужих воспоминаний, и подавляющее большинство из них были отнюдь не из тех, к которым хочется возвращаться. Им, как бы в насмешку, выделили одну из старых жилых башен — ту самую, где когда-то обучались, ломая себя, ведьмы средней ступени. Узкая винтовая лестница, арочное окно, выходящее прямо в бездонную пасть горной пропасти, и тяжелая резная мебель, почерневшая от времени и чужой магии. В воздухе всё ещё намертво висел въедливый запах сушеных трав, прогорклого лампадного масла и старого, плавленого воска.       Элирия стояла у открытого окна, скрестив руки на груди, и смотрела, как сизый туман лениво стелется по острым скалам далеко внизу. Тот же самый вид. Тот же самый пронизывающий холод. Но тогда, будучи наивной девчонкой, она смотрела на эти горы с отчаянной мечтой о великом будущем. Сейчас, став двадцатипятилетней женщиной, выжившей в мясорубке собственных амбиций, она смотрела на них лишь с глухим, брезгливым раздражением. — Ты заранее знала, что они попытаются унизить тебя, приведя именно сюда? — низкий голос Сайлуса донесся откуда-то из самой глубокой тени комнаты. — Или это твоя бывшая детская? — Почти, — отозвалась она, не оборачиваясь. Ветер трепал её белые пряди. — Здесь мы жили, когда нас учили контролировать силу грозы. Помню, одна девочка не справилась с эмоциями и расплавила всю несущую потолочную балку. Крыша рухнула прямо на кровати. Нам тогда это казалось невероятным подвигом и актом неповиновения.       Сайлус тихо, хрипло усмехнулся. Он сидел, вольготно откинувшись в массивном кресле у давно потухшего камина. Его босые ноги были нагло закинуты прямо на антикварный стол, а руки заложены за голову. — Я давно заметил, что ты питаешь особую, трепетную слабость к тотальному разрушению, — протянул он. — Совершенно неудивительно, что в итоге вас разнесло в разные стороны.       Она лишь коротко хмыкнула, оставив его выпад без ответа. Но внезапно её спина выпрямилась, а плечи едва заметно напряглись.       За тяжелой дубовой дверью раздались шаги. Кто-то уверенно постучал. — Войдите, — бросила Элирия, поворачиваясь к двери.       Кованые петли скрипнули, и на пороге показалась высокая фигура в темно-зеленой, богато расшитой мантии магистра. Мужчина. Высокий, стройный, с густыми темными волосами и аристократично-бледным лицом. Лицом, которое она когда-то, в прошлой, глупой жизни, целовала при неровном свете огарков свечей, прячась в запретных коридорах Главной библиотеки. — Элирия, — произнес он. Его голос был обволакивающим, мягким, как бархат. Темные глаза скользнули по её повзрослевшему лицу, по изгибу шеи, и задержались на ней чуть дольше, чем позволял сухой этикет Ковена. — Я до последнего не верил, что ты действительно вернешься. — А я до последнего не верила, что ты всё ещё жив Кассар, — с ледяной вежливостью парировала она.       Он улыбнулся. Почти тепло. Почти искренне, если бы маги его уровня вообще были способны на искренность. — Ты совершенно не изменилась.       Сайлус, так и не соизволивший убрать ноги со стола, медленно, с убийственной грацией приподнял одну бровь. Его алый взгляд лениво, как лезвие гильотины, скользнул по фигуре мага, препарируя его на месте. Демон не произнес ни единого звука — но его давящее, тяжелое молчание в этот момент было красноречивее любого рыка. Температура в комнате стремительно упала.       Элирия сделала плавный шаг вперед, мастерски делая вид, что абсолютно не замечает, как воздух вокруг демона начал потрескивать от статического напряжения. — Это Сайлус, — представила она ровным тоном. — Тот самый демон, из-за которого меня так срочно вызвали на ваш суд.       Кассар перевел взгляд на Сайлуса и сдержанно, скупо кивнул. В его глазах мелькнула настороженность. Демонам в Обители Закона не доверяли в принципе. А особенно тем, что выглядели слишком могущественными и невыносимо, дьявольски красивыми, не скрывая при этом своей смертоносной сути. Сайлус усмехнулся — только одним уголком губ. Опасно, хищно, обнажая кончик клыка. — Очарован, — пророкотал он с издевкой, от которой вяли цветы. — Особенно вашей феноменальной дипломатичностью.       Кассар благоразумно предпочел проигнорировать выпад демона. Он вновь перевел всё свое внимание на Элирию, словно монстра в углу не существовало. — Верховные будут рады твоему присутствию на вечернем собрании в Большом Зале. Некоторые из старших хотят… пообщаться с тобой лично. В неформальной обстановке. — Конечно, — непроницаемо ответила она.       Маг на секунду задержался на пороге. Его пальцы скользнули по дверной ручке, словно он отчаянно хотел добавить что-то еще, что-то личное. Но, наткнувшись на непробиваемый лед её глаз и чувствуя спиной прожигающий взгляд Сайлуса, он лишь коротко кивнул и вышел, плотно закрыв за собой дверь.       Сайлус молчал. Тишина тянулась долго, вязко, пока он наконец не разомкнул губы. — Это был тот самый, да? — произнес он небрежно, почти лениво, словно они обсуждали сорт паршивого местного чая.       Элирия обернулась через плечо. Скрестила руки на груди, её острый подбородок вздернулся вверх, переходя в глухую оборону. — Что значит — «тот самый»? — Тот, чье появление заставило тебя улыбнуться чуть… иначе. — Голос демона оставался ровным, без явной насмешки, без тени прямого осуждения. Просто холодная, хирургическая констатация факта. Сухое наблюдение мимоходом. — Хотя, возможно, мне просто показалось в этом полумраке. — Тебе определенно показалось, — бросила она коротко, как отрубила, и развернулась обратно к окну, подставив лицо холодному ветру.       Сайлус не ответил сразу. Он остался сидеть в своем кресле, раскинувшись с той непоколебимой, животной уверенностью в себе, которую люди обычно по глупости принимают за равнодушие. Только длинные пальцы с черными когтями один раз, глухо постучали по деревянному подлокотнику. Едва заметно. Выдавая ритм его мыслей. — Что ж, — сказал он наконец, медленно растягивая слова, — если ты вдруг на волне ностальгии решишь побыть среди… своих — я не стану мешать. Мне здесь вполне хватает эстетики пыльных гобеленов и могильной сырости.       Элирия промолчала. Сквозь мутное стекло она видела, как на вершине одной из соседних башен вспыхнул сигнальный магический огонь. Напоминание о скором сборе. А в её голове всё ещё липко, раздражающе звучал голос Кассара.       Сайлус, между тем, плавно поднялся. Медленно, бесшумно, как надвигающаяся тень. Он подошел ближе к окну — но не слишком. Он идеально держал дистанцию, как и всегда. Как будто внутренние барьеры, выстроенные в его душе, были гораздо прочнее этих многовековых каменных стен. — Он смотрел на тебя так, словно свято верит, что ты всё ещё принадлежишь этому проклятому месту, — сказал демон просто, глядя поверх её головы на далекие скалы. — Знаешь, таким взглядом смотрят на любимую, но забытую книгу, которую кто-то однажды украл с полки, и вот её наконец вернули. Да, она слегка потрепана жизнью, но всё ещё… своя.       Элирия медленно скосила на него ледяной взгляд. — А ты? — её голос прозвучал тише обычного. — Я? — Сайлус иронично приподнял бровь, посмотрев на неё в упор. — Я предпочитаю книги, которые обжигают руки и загораются, когда к ним прикасаешься.       Она коротко усмехнулась. В этой усмешке было много горечи и застарелой усталости. — Весьма опасная вкусовщина. — Ни секунды не отрицаю, — он лениво пожал широкими плечами, отступая на шаг назад, в привычную, спасительную тень каменного проема. — Но уж точно не мне, проклятому монстру, спорить с благородными ведьмами о вкусах. — И всё же ты стоишь здесь и споришь. — Исключительно ради поддержания приятного музыкального фона.       Густая тишина вновь повисла между ними, до краев наполненная острыми недосказанностями и словами, которые застревали в горле. Они оба, как величайшие актеры, виртуозно сделали вид, что абсолютно ничего не происходит. Что всё — строго в пределах их обычного, язвительного общения. Элирия знала: Сайлус видел её насквозь. А Сайлус — прекрасно знал, что она это поняла.       Но ни монстр, ни ведьма не собирались быть теми, кто первым проявит слабость и скажет вслух хоть что-то, отдаленно похожее на признание. — Идем, — сказала она наконец, отрываясь от подоконника и направляясь к тяжелой двери. — Этот вечер обещает быть феноменально утомительным. — О, я обожаю утомительное, — бархатно отозвался Сайлус, бесшумной тенью двинувшись следом за ней. — В нем всегда, рано или поздно, созревает что-то… до крайности неприятно интересное.       Они шли по бесконечному коридору, узкому и мрачному, словно выдолбленному в самих каменных кишках горы. В неровных стенах то и дело слепо зияли пустые ниши, крошились покинутые пьедесталы и мерцали стертые следы старой, выцветшей магии. Колеблющийся свет редких факелов выхватывал их фигуры из мрака, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени, которые ломались на камнях, будто существа из совершенно иной, кошмарной плоскости.       Сайлус бесшумно шагал чуть позади неё. Как и всегда. Он молчал, но его взгляд был намертво прикован к её спине — идеально прямой, непреклонной, гордой. Он видел всё. Видел, как она держится. Видел, как её тонкие, бледные пальцы вцепились в край тяжелой мантии — движение, казавшееся мимолетным, но ткань под ними трещала от напряжения.       Он замечал такие вещи. Особенно теперь.       «Книга, которую кто-то вернул на полку».       Чушь. Дешевая, сентиментальная поэтика. Но эта фраза, брошенная им же самим, почему-то застряла под ребрами и теперь царапала изнутри, как застрявший осколок.       Он не ревновал. Разумеется, нет.       Высшим демонам не положено испытывать эту жалкую, человеческую слабость. Особенно таким чудовищам, как он, чье сердце давно превратилось в кусок черного обсидиана. Тем более — к смертным женщинам, которые живут с упрямой искрой на щеках и глубокими, незаживающими ранами в памяти.       Но… Он слишком хорошо знал этот взгляд. Взгляд Кассара.       Он видел, как этот рафинированный маг следил за каждым движением Элирии, как скользил глазами по лицу красивой, взрослой женщины, словно отчаянно, на ощупь пытался вспомнить давно забытый вкус чужих губ. И Сайлус вдруг, против собственной воли, поймал себя на мысли: а если бы она не сожгла свои клятвы? Если бы она осталась тогда, не ушла — кем бы этот демон был для неё сейчас?       Никем.       Нет, неважно. Это абсолютно не его дело. Он просто… её мрачное сопровождение. Вооруженный до зубов гость. Дикая, непредсказуемая карта, которую она по собственной воле вытащила из рабских цепей.       Элирия резко остановилась у массивной, окованной металлом двери, ведущей в зал Совета. Она повернулась к нему, и её глаза встретились с алым взглядом демона. В них стоял холод, пронзительный и чистый, как утренняя роса на хорошо заточенном лезвии. — Если я скажу, что ты должен всё время молчать, — ты послушаешь? — спросила она. — Нет, — предельно честно ответил Сайлус, плавно выпрямляясь во весь свой колоссальный рост. — Но, возможно, я сделаю весьма убедительный вид.       Она не улыбнулась. Лишь коротко, тяжело выдохнула — то ли от скопившейся усталости, то ли от обреченного принятия того факта, что контролировать Бездну невозможно. — Веди себя достойно, — почти попросила она. — Или хотя бы… постарайся ни на кого не бросаться с когтями. — Ты же знаешь, я всегда безупречно вежлив, — бархатно ответил он с легкой, вежливой усмешкой, которая, впрочем, так и не коснулась его холодных глаз.       Двери с протяжным стоном отворились. Они вошли. И на них вновь обрушились взгляды. Сотни взглядов. Мерцающие, липкие, внимательные. Они ощупывали, мерили, безжалостно сканировали. Сайлус почувствовал это всем своим демоническим телом — как тысячу невидимых, колючих нитей, жадно цепляющихся за его кожу, пытающихся пробраться под чешую и добраться до кости.       «Точно так же на меня смотрели тогда, когда вели на бойню в Преисподней», — внезапно всплыло из глубин памяти темное воспоминание. «Так же на меня смотрели в пыточном зале допросов. И в тот раз на Черном рынке, когда меня оценивали и продавали, как кусок мяса».       Он стиснул челюсти, загоняя призраки прошлого обратно во мрак, и натянул на лицо маску непроницаемой, смертоносной скуки.       Зал Совета оказался вовсе не тем мрачным судилищем с эшафотом, каким его представлял Сайлус. Скорее, это был обширный, пугающе роскошный пиршественный зал. Но в его стены было встроено и влито кровью столько подавляющих заклинаний, что воздух здесь казался физически плотным, почти вязким, в отличие от остальной части замка. Дышать приходилось с усилием.       Огромный сводчатый потолок терялся в густых тенях. Над длинным, изогнутым дубовым столом парили и мерцали изящные лампады, вырезанные из чистого лунного стекла. Они заливали лица собравшихся мягким, обманчиво-умиротворяющим серебристым светом.       Вдоль стен, словно грозные изваяния, сидели старшие ведьмы — их высокие кресла казались грубо вытесанными прямо из скальной породы. Молодые ведьмы и ученицы располагались за столами уровнем ниже, как перепуганные зрительницы в античном театре, где каждый неосторожный жест на сцене мог обернуться последним, кровавым актом.       Элирия и Сайлус прошли сквозь толпу. Им выделили места ближе к центру, за отдельным небольшим столом. Это были ни почетные кресла, ни унизительные скамьи для подсудимых. Эта позиция была выбрана лишь для одного: чтобы они могли ясно видеть всех. И чтобы все могли беспрепятственно наблюдать за ними. Идеально простреливаемая мишень.       На столах перед ними уже дымился густой, темный чай, заваренный на терпких болотных цветах. На серебряных подносах лежали тонкие ломти черного хлеба, пропитанные магическими маслами, и фрукты, филигранно нарезанные в форме защитных рунических символов. Рядом стояли несколько горячих блюд, источающих сложный, дурманящий запах экзотических пряностей и чего-то еще — глубокого, едва уловимо металлического, похожего на привкус крови.       Вопреки ожиданиям демона, в зале не гремели обвинения. Разговоры за столами текли о вещах возмутительно повседневных. Ведьмы, изящно отпивая чай, обсуждали рутинные успехи послушниц в обучении, спорили о необходимости срочно пополнить запасы редких трав из Низин и неспешно строили планы на проведение грядущего осеннего обряда.       Это была изощренная, тонкая игра. Игнорируя присутствие изгнанницы и Высшего демона, Ковен пытался продемонстрировать свою абсолютную, непоколебимую власть. — Юдит, ты уже завершила работу с тем артефактом из Черных Топей? — ледяным, не терпящим возражений тоном спросила одна из старших ведьм. Женщина с туго стянутыми темно-каштановыми волосами и лицом, на котором, казалось, никогда не дрогнет ни один мускул. — Почти, госпожа Мора, — торопливо, срывающимся голосом ответила молодая ученица. Она нервно, почти судорожно приглаживала подол своей бордовой мантии, стараясь не смотреть в глаза наставнице. — Я… я столкнулась с некоторой нестабильностью в его базовой энергетике, но я работаю над этим. — Ты столкнулась с собственным вопиющим незнанием, а не с нестабильностью артефакта, — сухо, как удар хлыста, поправила её Мора. — Принеси мне готовые результаты завтра на рассвете. Или можешь больше не приходить в лабораторию вообще.       Сайлус лениво, почти гипнотически водил черным когтем по резному краю своего тяжелого кубка. Он не притронулся ни к еде, ни к болотному чаю, но со стороны выглядел так, будто весь этот унылый бюрократический спектакль его искренне развлекал. Почти. «Учебные планы, расписание лекций, запасы сушеной травы… — с темной иронией думал демон, вслушиваясь в их голоса. — Они пережевывают эти невыносимо скучные, пыльные вещи с таким монументальным видом, будто от количества собранного мха зависит само существование мироздания».       Тем не менее, он постоянно чувствовал на себе взгляды. Не только тяжелые, сканирующие взоры Старших — те были ожидаемо холодны, полны паранойи и оценивающей враждебности. Молодые ведьмы за нижними столами смотрели совершенно иначе. Кто-то — пугливо, украдкой стреляя глазами из-под опущенных ресниц. Кто-то — откровенно, с жадным, нездоровым румянцем на щеках. Они непрерывно перешептывались, прикрывая рты ладонями и тщетно стараясь сдержать нервное хихиканье.       Элирия заметила это оживление. Она мельком, краем глаза взглянула на демона. Сайлус безошибочно поймал этот острый взгляд и чуть заметно улыбнулся — не своей обычной, ядовито-хищной ухмылкой, а так, словно мягко предлагал ей воспринимать этот цирк с должным философским юмором.       Но атмосфера за столом внезапно изменилась. Одна из старших ведьм, сидевшая ближе к центру, сцепила сухие пальцы в замок и перевела разговор в совершенно иное русло: — Насчет грядущего осеннего Шабаша. Вы абсолютно уверены, что мы к нему готовы? Природа меняется гораздо быстрее и агрессивнее, чем мы прогнозировали. Эти странные энергетические потоки в лесу… они могут дестабилизировать главный ритуал.       Её слова, брошенные в тишину, мгновенно вызвали тревожную волну шепота. Молодые ведьмы замерли, напряженно вслушиваясь. Старшие мрачно нахмурились. — Это всего лишь сезонные колебания, — отрезала другая Верховная, седая ведьма с лицом, изрытым морщинами, как высеченным из грубого камня. — Они временны и не заслуживают паники. — Эти «временные колебания» уже привели к появлению двух спонтанных разломов на северной границе, — жестко заметил кто-то с противоположного конца стола.       Элирия оставалась внешне абсолютно спокойной. Ни один мускул не дрогнул на её лице, она методично отрезала кусочек хлеба, словно эти новости её совершенно не касались. Но её светлый, как лед, взгляд цепко скользил по лицам собравшихся, безжалостно выискивая истину — что именно их беспокоит на самом деле? Разломы? Вырвавшиеся сущности вроде той, что они уничтожили в колодце? Или потеря контроля?       Сайлус чуть откинулся назад, прислонившись широкой спиной к жесткой спинке стула, и продолжил наблюдать. Глубоко внутри него, там, где спали древние инстинкты Бездны, медленно росло и крепло ощущение, что это место скрывает под своими идеальными полами куда больше гнили, чем кажется на первый взгляд. И хотя сейчас всё выглядело буднично, он кожей чувствовал, как за этими сухими словами и бегающими взглядами таится нечто гораздо более глубокое, массивное и опасное. «Они наблюдают за нами, — думал он, сканируя Зал. — Судорожно думают, как бы поудачнее разыграть свои карты, пока мы здесь. А я… я просто жду. Жду того момента, когда они совершат свою первую, фатальную ошибку».       Официальный ужин закончился далеко не сразу. Ведьмы с нарочитой медлительностью продолжали обсуждать рутинные организационные вопросы, обмениваться мнениями и пить свой остывший чай. Но даже после того, как звон посуды стих и Совет был окончен, их тяжелые, цепкие взгляды еще долго, как прилипшая паутина, задерживались на спинах Элирии и Сайлуса, пока те покидали Великий Зал.       Каменные коридоры замка вновь встретили их пронизывающим до костей холодом и гулкой, пустой тишиной. Сквозняк заставлял пламя факелов бешено плясать на влажных стенах, вытягивая тени ведьмы и демона в неестественно длинные, ломаные силуэты, похожие на жутких призраков.       Элирия шла чуть впереди. Её бледные пальцы были до боли сжаты в кулаки, острый подбородок непреклонно поднят. Сайлус не отставал ни на шаг. Он двигался бесшумно, молчаливо, но его алый глаз не упускал ни малейшей детали в этой мрачной галерее. — Они так и не сказали ни единого слова напрямую, — низко произнес он, когда за их спинами с гулким лязгом захлопнулась очередная тяжелая арка.       Элирия невесело, горько хмыкнула. — Потому что Шабаш всегда говорит исключительно между строк. Они никогда не бьют в лоб. И они всегда что-то замышляют в тени. Этот ужин — всего лишь дешевый, пыльный спектакль. Иллюзия нормальности, сыгранная только для того, чтобы мы расслабились и снова почувствовали себя органичной частью их стаи. — И как? Ты не почувствовала? — в голосе демона мелькнула бархатная провокация. — А ты? — парировала она, даже не обернувшись.       Сайлус усмехнулся — едва заметно, обнажив лишь кончик клыка в полумраке. — Если я что-то и почувствовал, то только себя волком, которого на короткой веревке зачем-то привели в зал, до краев набитый другими, куда более слабыми хищниками.       Она бросила на него быстрый, оценивающий взгляд через плечо. Тихий, ритмичный стук её каблуков по ледяному каменному полу сейчас странно напоминал отзвуки далекого, неотвратимого ритуального марша. — Волк, который слишком хорошо осознает свою сокрушительную силу, — тихо, но очень четко заметила она. — Ты слишком сильно выделяешься здесь, Сайлус. — А ты? — его голос оставался всё таким же тягуче-ленивым, но в нем внезапно прорезалась едва различимая, острая напряженность, бьющая точно в цель. — Ты серьезно не думаешь, что тоже выделяешься среди них? В особенности... когда идешь *рядом со мной*?       Элирия не ответила. Её спина стала еще прямее, а шаг неуловимо ускорился.       Сайлус слегка склонил увенчанную рогами голову, внимательно глядя, как тяжелая темная мантия Элирии плавно скользит по каменным плитам, будто живая, клубящаяся тень. В её осанке, в развороте плеч снова появилась та самая ледяная, сосредоточенная отстраненность, которую демон уже начал слишком хорошо узнавать. Это была её броня. Идеально выкованная маска, которую она спешно надевала каждый раз, когда отчаянно пыталась ничего не чувствовать.       Когда они наконец поднялись по бесконечной, выматывающей винтовой лестнице и переступили порог выделенных им покоев, Элирия первым делом развернулась и с силой провернула в замке тяжелый кованый ключ. Она сделала это с таким остервенением, словно кто-то из Верховных мог в любую секунду вздумать войти без стука, нарушив эту хрупкую иллюзию безопасности.       Сайлус же, абсолютно не разделяя её человеческой тревоги, бесшумно обошел незнакомую комнату. Он по-хозяйски провел когтем по спинке антикварного кресла и гибким, текучим движением запрыгнул на широкий каменный подоконник. За мутным, свинцовым стеклом всё ещё висел плотный, непроницаемый туман, густо обволакивая башню. Казалось, замок оторвался от земли и бесцельно дрейфовал в ядовитом облаке. — Им крайне не понравилось, что ты им не отвечал, — произнесла Элирия наконец, тяжело опускаясь в глубокое кресло у камина. В очаге уже плясало заботливо разожженное, но совершенно не греющее пламя. — Ни на один их провокационный вопрос. Ни на один их взгляд.       Демон вальяжно откинулся назад, прислонившись спиной к холодному камню оконного проема, и скрестил руки на широкой груди. — О, я им отвечал, — бархатно, с ледяной усмешкой отозвался он. — Просто я делал это не словами. Поверь, им этого оказалось более чем достаточно, чтобы у них свело желудки.       Она на секунду прикрыла глаза. Не от физической усталости — от колоссального, звенящего напряжения, которое тяжелым свинцом скопилось в её мышцах с самого момента их прибытия в Обитель. — Завтра они снова начнут свои допросы, — тихо, не открывая глаз, произнесла ведьма. — Сначала это будут вежливые, скользкие вопросы. Потом — прямые. А затем, скорее всего, в ход пойдут открытые обвинения в ереси. — Пусть только начнут, — низко, предвкушающе пророкотал Сайлус. В его алом глазу блеснул хищный, первобытный азарт. — Я всегда питал особую, нежную слабость к играм с огнем. Посмотрим, сколько из этих старых стерв обожгутся первыми, прежде чем поймут, с кем связались.       В комнате снова повисла тяжелая, выжидательная тишина. Ледяной ветер за толстыми стенами завывал и бился в стекло, будто древний замок вспоминал и перешептывал все темные заклинания, когда-то впитавшиеся в его каменную плоть.       Элирия неотрывно, гипнотически смотрела в пляшущее пламя камина. Сайлус, замерев на подоконнике подобно хтонической горгулье, смотрел только на неё.       И никто из них двоих не произнес вслух того, что оба прекрасно понимали: этот вечер был лишь прелюдией. Настоящая бойня всё только начиналась.       Следующее утро выдалось на удивление, почти оскорбительно спокойным. Древний замок жил своей привычной, размеренной жизнью, старательно делая вид, что в его стенах не ночует Высший демон: кто-то из послушниц торопливо семенил по коридорам с тяжелыми охапками пыльных фолиантов, кто-то лениво подметал парадные залы заклинаниями магического ветра, а где-то далеко внизу, в одной из залитых блеклым утренним светом арочных галерей, юные ученицы репетировали защитные чары, сопровождая каждый неуверенный взмах руки сосредоточенным, нервным шепотом.       Элирия неспешно спускалась по широкой лестнице. Сегодня она отказалась от парадных цветов Ковена, накинув на плечи старую, потертую черную мантию без единого опознавательного знака или вышивки ранга. Никто из встречающихся на пути, казалось, не обращал на неё внимания — или же они просто виртуозно, до дрожи в коленях, делали вид, что не замечают предательницу.       Она свернула с основного, парадного прохода и, словно ведомая невидимой, но прочной нитью памяти, пошла вдоль знакомых сырых стен — туда, в крыло, где когда-то училась сама. Туда, где впервые, сжигая пальцы, почувствовала, как в ладонях послушно отзывается дикая магия. Она подошла почти вплотную, беззвучно прячась за массивной резной колонной.       В просторном зале, архитектурно оформленном в виде идеального ритуального круга, молодые ведьмы усердно упражнялись в вызове элементарных стихийных потоков. Воздух в помещении мелко дрожал от перепадов давления, то и дело раздавались неровные, слепящие всполохи света, порой сменяющиеся нервными, звонкими смешками или тихим, обиженным ругательством, когда заклинание срывалось.       Девушки были совсем молоды. Многие — еще совершенно «зеленые», не успевшие обрасти той толстой, циничной кожей, которую требовал Ковен. Элирия смотрела на их неуклюжие попытки из своего укрытия с легкой, едва заметной улыбкой на губах.       Когда-то очень давно она точно так же стояла там, в самом центре. Босая, перепуганная до одури наказаниями наставниц, но… как она только теперь с горечью понимала, куда более живая, чем хотела тогда себе признаться. — Старая, неискоренимая привычка, да?       Спокойный голос раздался прямо за её спиной, и Элирия, чьи инстинкты были натянуты как струна, чуть заметно вздрогнула. Резко повернувшись, она увидела женщину в серебряно-серой мантии Старшего Мастера. Темные волосы наставницы, уже тронутые благородной сединой, были собраны в строгий пучок. Женщина смотрела на беглую ученицу без тени ожидавшегося осуждения — скорее, с глубокой, понимающей теплотой.       Это была наставница Ланель.       Одна из тех немногих, кто в годы её юности не пытался ломать Элирию через колено, выбивая непокорность. Напротив, она всегда говорила ей: «Ты можешь свернуть горы, если сама этого захочешь. Но запомни: ты никому здесь ничем не обязана». — Ланель, — тихо, почти с облегчением выдохнула Элирия, и холодная маска на её лице дала слабину. — Я, признаться, не думала, что ты всё ещё здесь преподаешь. — Никто не способен выгнать меня из этих стен, кроме самой смерти, — мягко усмехнулась женщина, и сеть тонких морщинок у её глаз стала заметнее. — А смерть, как тебе должно быть прекрасно известно, дама весьма терпеливая.       Ланель перевела взгляд на стайку суетящихся учениц в зале, а затем снова посмотрела на Элирию. — Не хочешь зайти? — кивнула она в сторону арки. — У тебя всегда феноменально получалось держать их внимание. К тому же, некоторые из этих девочек слышали о тебе… скажем так, весьма красочные легенды.       Элирия заколебалась. Вернуться в учебный круг означало вновь прикоснуться к прошлому. Но было что-то в спокойном голосе Ланель, в мягкой легкости её улыбки, что заставило ведьму сделать глубокий вдох и шагнуть вперед, выходя из тени колонны.       Она плавно пересекла порог и прошла в зал. В ту же секунду все звуки оборвались. Десятки взглядов, как по команде, скрестились на ней. Девушки мгновенно перестали читать заклинания — кто-то испуганно выпрямился, опустив руки по швам, кто-то побледнел и нервно, до побелевших костяшек сжал на груди защитный амулет. — Это она? — истерично прошептала одна из девочек, даже не пытаясь скрыть голос. — Та самая Элирия? Которая добровольно ушла во мрак? — Та, что сумела связать Высшего демона без контракта крови?..       Вопросы тяжелыми каплями повисли в звенящем воздухе, хотя ни одна из них не осмелилась произнести это вслух, обращаясь напрямую. Элирия стояла в самом центре залитого светом зала, и на мгновение ей показалось, что время провернуло свой ход вспять, возвращая её в юность.       Только теперь она больше не была одной из этих испуганных учениц. — Успокойтесь, девочки, — сказала Ланель мягко, но властно, выступая из-за спины Элирии. — Она пришла сюда вовсе не для того, чтобы пугать вас или наказывать. И уж тем более не для того, чтобы возвращаться в ваши ряды.       Элирия благодарно кивнула, бросив короткий взгляд на свою старую наставницу. Затем она медленно, грациозно подняла руку. Пространство в зале мгновенно, послушно дрогнуло, подчиняясь её безмолвной воле. — Кто-нибудь из присутствующих умеет говорить с дождем? — произнесла она. Её голос прозвучал чисто и глубоко, заполняя каждый угол помещения.       Девушки в панике переглянулись. Наконец, одна из них, самая младшая, неуверенно, дрожащей рукой подняла ладонь. — Я… я пробовала, госпожа. Но у меня получается только вызывать туман… — Что ж, значит, мы начнем с тумана, — Элирия улыбнулась лишь одним уголком губ, и её тонкие, бледные пальцы начали плавное, завораживающее движение.       Воздух в огромном зале стал стремительно остывать и затягиваться плотной, серебристой дымкой. Туман не был пугающим болотным маревом — он был кристально-чистым, холодным, как самое раннее зимнее утро. И удивительно мягким. Как бережное, ускользающее воспоминание. Он ласково окутал лодыжки замерших учениц. — Запомните: магия — это далеко не всегда про грубую, разрушительную силу, — заговорила Элирия, и девочки ловили каждое её слово, боясь моргнуть. — Иногда истинная магия — это просто правильное дыхание и ваше абсолютное присутствие в моменте. Если вы однажды научитесь по-настоящему слышать самих себя… вы услышите и весь этот мир.       Зал до краев наполнился звенящим, абсолютным вниманием. Первобытная настороженность в глазах учениц без следа сменилась искренним, благоговейным любопытством.       Элирия вновь стояла среди ведьм Ковена. Но теперь она была недосягаемым мифом, стоящим далеко за пределами их круга.       Пока Элирия погружалась в вязкие, как патока, обрывки собственного прошлого среди юных учениц, Сайлус оставался в выделенной им части башни.       Их временная клетка располагалась чуть ниже парадного зала, ближе к глухой западной галерее. Просторная, но давящая комната с низким, закопченным каменным сводом, крошечным узким окном-бойницей и ледяными каменными полами, небрежно застеленными выцветшим ковром. Это место не вызывало у демона ни малейшего восторга, но он и не жаловался.       Он устроился прямо на полу у почерневшего очага, касаясь босыми ногами ледяного камня. Перед ним нехотя тлел скудный огонь, созданный больше для декорации иллюзии уюта, чем для настоящего тепла. Крохотный, почти прозрачный пепельный язык пламени лениво лизал сухое полено. Сайлус монотонно, с гипнотической ритмичностью вращал в длинных пальцах серебряную монету, искусно выточенную из древнего ритуального диска — то подбрасывал её вверх, то не глядя ловил на тыльную сторону когтистой ладони. Это была чистая, концентрированная скука — и в ней крылось что-то пугающе, терпеливо звериное. Ожидание перед прыжком.       Первые несколько часов он провел в глухом одиночестве. За это время он успел, сам того не осознавая, сплести из обрывка черной нити странную, сложную паутину — то ли абстрактный узор, то ли инстинктивную защитную сеть, вызванную этой невыносимой, давящей тишиной Ковена.       Время текло медленно, густо, как застывающая смола. В конце концов, ему надоело сидеть взаперти. Он вышел из комнаты и начал лениво, бесшумно бродить по пустым залам и анфиладам замка. Пару раз он пересекался взглядами с торопливо проходящими мимо старшими ведьмами. Они его не останавливали, не пытались заговорить, но и не теряли из виду, провожая тяжелыми, параноидальными взглядами.       Спустившись по очередной кривой лестнице, он оказался в узком, заброшенном внутреннем дворике. Под покосившейся аркой густые, темные тени от плющей, хищно карабкающихся по стенам, создавали идеальное укрытие. В воздухе пахло въедливой каменной пылью, сыростью и горькими полевыми цветами. Сайлус остановился, небрежно уткнувшись широким плечом в холодный камень арки. В такие моменты, в тени, он выглядел почти обычным. Почти. — Ты — это он, да?       Голос был молодым. Откровенно девичьим. Немного надтреснутым и дрожащим, как хрупкое стекло, которое вот-вот пойдет трещинами от малейшего давления.       Демон обернулся. Медленно, лениво, словно с крайней неохотой выныривая из темного омута собственных мыслей.       Перед ним, в паре метров, стояла ведьма. Лет семнадцати, не больше. С длинной, тяжелой темной косой и неестественно цепким, лихорадочным взглядом. Кожаный ремешок на её талии был затянут поверх мантии слишком туго, до предела — как это часто делают девочки, отчаянно пытающиеся казаться старше и опаснее, чем они есть на самом деле. — И кто же такой этот «он»? — голос Сайлуса был низким, тягучим и откровенно насмешливым. — Тот самый демон. Демон Элирии. Существо из запретных легенд, — она шагнула на полшага ближе, не смея, однако, отвести от него свой распахнутый взгляд. — Я видела тебя вчера. И сегодня в коридоре. Мы все тебя видели.       Он усмехнулся. Не широко — только одним уголком губ. Так, словно её отчаянное признание не вызывало у монстра ни малейшей радости, ни даже легкого раздражения. Лишь снисходительную скуку. — Смотришь на меня так пристально, будто сама отчаянно хочешь стать частью грязной легенды, — бархатно заметил он. — Или ты по своей наивности всерьез думаешь приручить одну из них? — Я просто… мне просто любопытно, — быстро, как защищаясь, бросила девчонка. Затем она чуть понизила голос, делая его почти интимным: — Тебе разве не скучно здесь, в одиночестве? Никто из Старших даже не смеет говорить с тобой. — Я пришел сюда вовсе не за увлекательными светскими беседами. — Сайлус снова лениво оперся спиной о каменную стену, скрестив руки на груди. — Но, как я погляжу, некоторых отсутствие приглашения совершенно не останавливает.              Она хихикнула. Резко, нервно, как будто сама от себя не ожидала такой вольности в присутствии смертоносной твари. — Но если Элирия действительно тебя приручила… — она кокетливо, чуть вызывающе наклонила голову, и её темные глаза блеснули в полумраке арки. — Значит, ты далеко не такой страшный монстр, каким тебя описывают в гримуарах.       Сайлус прищурился. И в этот миг в его алом глазу мелькнуло нечто настолько древнее, темное и хтоническое, что у девочки перехватило дыхание. Он плавно, текуче наклонился к ней ближе — едва заметное движение хищника. И произнес глубоким шепотом, который прозвучал почти ласково: — Или, может быть, она просто единственная, кто точно знает, как именно нужно не бояться даже того, что страшнее всего в этом мире.       Он мгновенно выпрямился. Его взгляд вновь стал стеклянным и абсолютно отстраненным. Разговор был окончен. — Возвращайся на свои занятия, ведьмочка. Пока тебя не хватились. Но она не сдвинулась с места. Вместо того, чтобы в ужасе сбежать, её глаза чуть сузились, а на пухлых губах появилась дерзкая, отчаянная полуулыбка юности, играющей со смертью. — А если я категорически не хочу возвращаться?       Сайлус удивленно, почти искренне приподнял бровь, словно сомневался, правильно ли расслышал этот писк мыши перед пастью дракона. — Ты — ведьма Обители, не так ли? — с сарказмом уточнил он. — Разве у вас здесь не строгий, казарменный распорядок? Заучивание нудных заклинаний, изнурительные тренировки, бесконечные, душные лекции о высокой морали и непорочности? — Лекции о морали? — она коротко усмехнулась, склонив голову к плечу. — Здесь, в замке Ковена, подобных сказок давно не читают. Мы учимся исключительно тому, что работает и дает власть. А что касается жесткого распорядка… — Она сделала еще один крохотный шаг ближе, и её голос стал совсем тихим, заговорщицким. — Иногда его вполне можно и нарушить. Ради действительно интересного, уникального опыта.       Сайлус тяжело, с явным раздражением вздохнул, чуть опуская увенчанную рогами голову. — Ох уж эти маленькие ведьмы и их гигантские, ничем не подкрепленные амбиции, — пробормотал он с ленивой, едкой насмешкой.       Девчонка фыркнула, всем своим видом показывая, что глубоко оскорбилась, и подошла еще ближе. Теперь между Высшим демоном и смертной оставалось всего пара шагов.       От неё пахло сухими, дешевыми травами для начальных заклинаний и чем-то неуловимо огненным, молодым, глупым. В её взгляде смешались юношеское беспокойство и слепой вызов, сплетенные в один тугой, тянущийся клубок. — Я много читала о высших демонах. — Её голос предательски дрогнул, но она силой воли заставила себя взять себя в руки. — И об Элирии я тоже всё знаю. О том, как дерзко она нарушила все клятвы Крови. Что она якобы заключила с тобой сделку без санкции Совета. Старшие говорят, что она… неконтролируемая. Опасная.       Сайлус медленно, как оценивая потенциальную жертву, опустил тяжелый взгляд на её раскрасневшееся лицо. — Заруби себе на носу, девочка: она никогда не заключала со мной никаких сделок. — Но ты всё равно находишься здесь. Идешь рядом с ней, — она отступила на шаг назад, словно обдумывая этот факт, и склонила голову. — Значит, между вами есть что-то гораздо большее, чем контракт?       Он промолчал. Но выражение его лица неуловимо изменилось. Тень — короткая, болезненная, мимолетная, будто от внезапной вспышки непрошеного воспоминания — скользнула по его резким чертам. Это было нечто слишком глубокое, слишком личное, чтобы обсуждать это с кем-то посторонним. И уж тем более — с малолетней ведьмой, которая сейчас стояла перед ним, наивно мечтая, чтобы хтоническое чудовище открыло перед ней дверь в романтизированный ею иной мир. — Ты слишком любопытна, — произнес он наконец, роняя слова, как камни. — И поверь моему опыту, в этом замке это может оказаться гораздо смертоноснее, чем любой страх.       Она судорожно вздохнула, но всё-таки нашла в себе силы улыбнуться. Настойчиво. Исключительно глупо. По-молодому отчаянно и слепо. — А может, это окажется просто полезно, — не сдавалась она. — Я могу показать тебе, где находятся наши настоящие сады, а не эти грязные внутренние дворики для послушниц. Если, конечно, захочешь. Там всегда тихо, туда не заходят Старшие, и никто не услышит, если ты вдруг захочешь… рассказать мне что-нибудь интересное.       Сайлус чуть наклонил голову, полуприкрыв глаза и разглядывая её сквозь ресницы. — А что, если я совершенно не умею «рассказывать»? — Тогда мы просто посидим. В полном молчании, — она пожала худыми плечами, не теряя надежды. — Это тоже весьма неплохая форма общения.       Сайлус снова, с громким металлическим звоном подбросил серебряную монету высоко в воздух и не глядя поймал её. Несколько долгих, изматывающих секунд он не говорил ни слова, позволяя тишине давить на неё. — Может быть, — сказал он наконец, лишая её надежды на немедленное продолжение. — Но совершенно точно не сегодня. Девочка коротко кивнула. Не обиженно — скорее, с затаенным вызовом: «Мы еще обязательно увидимся». — До встречи, демон.       И она ушла. Медленно, старательно не оборачиваясь, выдерживая марку независимости.       А Сайлус так и остался стоять в тени плющевой арки. И в его когтистой ладони серебряная монета наконец-то перестала крутиться.

***

      Солнце едва-едва пробивалось сквозь свинцовую, набухшую дождем толщу туч, когда за ними пришли.       Элирия стояла перед Верховным Советом в центре Великого Зала. Её осанка напоминала натянутую тетиву — прямая, непреклонная, звенящая от скрытого напряжения. Одна рука властно лежала на бедре, тонкие пальцы другой до побелевших костяшек сжимали край черной мантии. Взгляд её светлых глаз был холоден, как измельченный лед.       Сайлус, как и всегда, возвышался чуть в стороне, сливаясь с густыми, угловатыми тенями. Он вальяжно, с откровенно вызывающим безразличием прислонился широкой спиной к древней стене. Накинутый на его плечи простой, затертый серый плащ выглядел как наглая, осознанная пощечина всей этой расшитой золотом и серебром торжественности Ковена. — Мы пришли к решению, — разорвала тишину та самая рыжеволосая Верховная, чей голос всегда звучал громче, жестче и безапелляционнее остальных. Её глаза блестели лихорадочно, слишком предвкушающе для того, чтобы это можно было счесть просто скучной судейской формальностью. — Ты, Элирия, и твой… спутник, — последнее слово сорвалось с её губ, как капля ядовитой слюны, — отправитесь на выполнение одного из внешних заказов, поступивших в замок. — Заказ? — Элирия опасно прищурилась, и её голос хлестнул по воздуху. — Насколько я помню условия нашего очаровательного визита, целью было заявлено «наблюдение», а отнюдь не грязная полевая работа на благо Шабаша. — Целью всегда была комплексная проверка твоих навыков, девочка, — вмешалась другая старшая ведьма с мрачно-бледным, похожим на восковую маску лицом. Её тон был вкрадчивее, мягче, но от этого — ничуть не менее ядовит. — Ты ведь всё ещё с высоко поднятой головой смеешь утверждать, что этот Высший демон находится рядом с тобой без какой-либо сдерживающей привязки и контракта, не так ли?       Элирия лишь сухо, цинично усмехнулась, не удостоив её прямым ответом. Её инстинкты буквально вопили: это ловушка. Каждый косой, торжествующий взгляд, каждый перешептывающийся шорох мантий — всё это было пропитано знакомым до тошноты коварством. — А если я откажусь? — наконец произнесла она, вызывающе скрестив руки на груди. — У тебя нет привилегии отказа, — отрезала рыжеволосая, хищно подаваясь вперед. — Ты — ведьма. Нравится тебе это или нет, твоя кровь навсегда связана с этим Шабашем. И прямо сейчас мы, Верховный Совет, решаем, как именно проверить твою лояльность.       Услышав это, Сайлус наконец медленно поднял увенчанную рогами голову. Его алый глаз слегка сузился, вспыхнув во мраке капюшона, но он оставался абсолютно безмолвным. Словно смертоносная, затаившаяся тень за её спиной, ожидающая лишь одной её команды, чтобы разорвать здесь всех на куски. — Что за заказ? — спросила Элирия, с силой скрипнув зубами. — Один из наших внешних дозоров потерял контакт с дальним поселением в восточном ущелье, — сухим, канцелярским тоном продолжила рыжеволосая. — Там всего несколько хуторов, ничего особенного. Грязь, скот. Но прошлой ночью там была зафиксирована аномальная вспышка нестабильной энергии. Мы подумали… что это будет просто великолепная возможность для вас обоих доказать, что вы не представляете для нас угрозы.       Слово «доказать» прозвучало особенно звонко и четко. Как кусок битого стекла, со звоном упавший на каменный пол.       Элирия обменялась с Сайлусом коротким, но невероятно красноречивым взглядом. Демон лишь лениво, грациозно потянулся, перекатывая мышцы под кожей, всем своим видом показывая, что новость о крестьянских бедах не задела в нем ни единой струны. — Вы всерьез хотите, чтобы Высший демон пошел… разбираться с банальной человеческой магической аномалией? — переспросила ведьма, её голос был сух и ровен, как выжженная пустошь. — Под твоим строгим контролем, разумеется, — женщина скупо, формально кивнула. — Совет желает воочию увидеть, насколько стабилен этот демон. Особенно — в непредсказуемых боевых условиях. И ты ведь так яростно утверждала, что всё находится под контролем. — Вы получите официальное сопровождение, — добавила еще одна ведьма, сидевшая сбоку. На её лице играла вежливая, усталая улыбка. Это была та самая наставница Ланель, и в её глазах читалось скрытое предупреждение. — Один из младших магов будет неотлучно следовать за вами. Исключительно для ведения отчетности перед Советом. Не для вмешательства.       Элирии отчаянно хотелось возразить. Послать их всех в Бездну. Но она промолчала. Потому что в этих давящих стенах отказ Совету приравнивался к открытому мятежу. Мятеж неизбежно вел к немедленному суду. Суд — к инквизиторскому приговору. А приговоры в Обители Закона никогда не оставались просто словами — они всегда писались чужой кровью.       Она ничего не ответила, лишь коротко, дергано кивнула.       Но стоило им выйти за пределы Зала и оказаться в холодных, гулких коридорах замка, как маска спокойствия рухнула. Её губы сжались в тонкую, побелевшую линию, а внутри раскаленным свинцом забушевало глухое раздражение. — Тебе не кажется, что всё это как-то подозрительно просто? — бархатно поинтересовался Сайлус. Шагая рядом с ней, он со скучающим видом виртуозно перекатывал в длинных пальцах свою неизменную серебряную монету. — Просто? — переспросила она, даже не удостаивая его взглядом. Шаг её был быстрым, злым, хлестким. — Это не просто, Сайлус. Это очевидная, примитивная ловушка. — И тем не менее, ты всё равно покорно согласилась. — Я не дала им выбора, — она резко, на полном ходу остановилась и развернулась к нему, сверкая ледяными глазами. — Если бы мы сейчас отказались, они бы нашли совершенно другой, вполне «легальный» способ навсегда от нас избавиться. Прямо здесь. Нас бы не выпустили из замка.       Сайлус медленно усмехнулся. Но на этот раз в его усмешке не было ленивой, сонной иронии. Это был чистый, холодный оскал хищника, почуявшего запах свежей крови на ветру. — Ловушка, значит, — пророкотал он, и его глаз довольно сузился. — Ну что ж. Будет дьявольски интересно.       На рассвете замок был не просто тих — он казался абсолютно, пугающе мертвым.       Свет только-только начинал неохотно, ленивыми серыми полосами разливаться по стылым каменным плитам внутреннего двора, окрашивая их в цвет старого, промерзшего железа. Небо нависало над шпилями башен вязкой, беспросветной массой, словно сотканной из густой могильной золы. У массивных кованых ворот неподвижно дежурили стражи — безмолвные, как вытесанные из гранита горгульи, затянутые в одинаковые глухие накидки с вышитыми серебром эмблемами Ордена. Сквозь приоткрытые, циклопические створки врат уже тянуло колючей утренней прохладой и влажной сыростью долгой дороги, круто уходящей вниз, в скрытое туманом ущелье.       Элирия стояла у самого выхода первой. Она методично, с пугающей, механической тщательностью натягивала на тонкие пальцы плотные кожаные перчатки. Ритуальная мантия Ковена была безжалостно сброшена и заменена на тяжелый, практичный походный плащ, а её боевой посох был надежно и привычно закреплен за плечом.       Она не проронила ни слова. На её бледном, заострившемся лице не отражалось ни малейшего волнения, ни раздражения — лишь жесткая, тугая, как взведенный арбалетный курок, сосредоточенность.       Сайлус появился чуть позже. Как и всегда — возмутительно, издевательски неспешно. Его пепельные волосы были небрежно откинуты назад, открывая резкие, хищные черты лица. На нем был темный, изрядно выцветший дорожный плащ, из-под которого виднелась потертая кожаная куртка, плотно облегающая литые мышцы. И он снова шел абсолютно босиком. Его широкие ступни с черными когтями мягко, бесшумно ступали по ледяному, мокрому камню, словно Высший демон намеренно подчеркивал: дикий путь — это исключительно его стихия, и ему глубоко, искренне плевать на все их лицемерные символы, дресс-коды и протоколы. — Выглядишь так, будто торжественно шествуешь на собственную казнь, — лениво, с бархатной хрипотцой заметил он, поравнявшись с ней. — А может, так оно и есть, — глухо буркнула она, ожесточенно дернув ремень посоха.       И в этот самый момент с противоположной стороны огромного двора к ним приблизилась одинокая фигура, закутанная в форменный плащ. Тот самый, безошибочно узнаваемый глубокий изумрудный оттенок послушницы. Легкий, почти летящий шаг, и эта торопливо-сдержанная, пульсирующая юношеская энергия, которую девочка так тщетно пыталась спрятать под маской сухой профессиональности.       Это была она. Та самая смелая девочка из заброшенного плющевого сада. Юная ведьма, чей распахнутый взгляд Сайлус уже однажды поймал на себе — взгляд, в котором обжигающее любопытство причудливо смешивалось с запретным, темным восхищением. — Какая прелесть, — тихо, вкрадчиво пророкотал демон, склонившись к самому уху Элирии. — Похоже, нас ждет исключительно веселый и познавательный путь. — Только попробуй, — процедила ведьма сквозь зубы, даже не соизволив обернуться. — И я клянусь Бездной, я превращу тебя в горстку пепла, Сайлус.       Девушка подошла ближе, благоразумно остановившись в паре шагов от них. Она торопливо стянула капюшон и изо всех сил попыталась придать своему круглому юному лицу серьезное, протокольное выражение. На её тонком кожаном поясе тихо позвякивал скромный, учебный набор магических амулетов, а в руке она судорожно, до побелевших костяшек сжимала чистый записной свиток. — Меня зовут Талия, — проговорила она. Её голос прозвучал чуть громче и звонче, чем было нужно в этой мертвенной утренней тишине, и слегка надломился. — Верховный Совет поручил мне официально сопровождать вас и вести подробный отчет о ходе миссии. Я… я обещаю, что буду держаться в стороне. Только наблюдать.       Элирия сухо, коротко кивнула, почти не глядя на свою невольную малолетнюю надзирательницу. Сайлус же, напротив, задержал на Талии свой тяжелый взгляд. Чуть дольше, чем того требовали приличия. Он не ухмылялся. Но в глубине его рубинового глаза снова заплескалась эта невыносимо знакомая ленивость — обманчиво вежливое, ледяное равнодушие хищника, за которым медленно, жарко тлело что-то поглощающее. Девочка под этим взглядом едва заметно вздрогнула, но упрямо вздернула острый подбородок.       Трое путников вышли за скрипнувшие ворота, оставляя за спиной колоссальный, подавляющий силуэт замка, намертво впаянного в скальную породу. С первыми, слабыми лучами холодного рассвета Обитель Закона казалась еще более древней, удушающей и непреклонной.       Элирия не обернулась ни разу. — Если эти старые стервы в Совете искренне думают, что я не замечаю эту примитивную, сшитую белыми нитками подставу, — ледяным тоном проговорила она, когда каменистая тропа наконец вильнула в густой, влажный лес, скрывая шпили замка из виду, — пусть продолжают блаженно надеяться. `Сайлус тихо, глубоко усмехнулся себе под нос, неотрывно глядя на её ровную спину. — Главное в этой блестящей затее, ведьма, — бархатно отозвался он, — чтобы ты случайно не сорвалась и не убила их всех раньше меня.       И их путь начался. Тихий, настороженный, звенящий от скрытого напряжения — как затишье перед разрушительной бурей.       Дорога, круто уходящая вниз с горы, была предательски узкой и скользкой, щедро покрытой крупной, ледяной росой. Мокрые, тяжелые еловые ветви с глухим шлепком били по походным плащам, оставляя темные влажные следы. Небо над их головами продолжало хмуриться свинцовыми тучами, но дождь пока так и не решался пролиться на землю. Воздух в ущелье был густым, насыщенным до предела: пахло терпкой хвоей, сладковатым тленом прелых листьев и чем-то еще. Чем-то неуловимым, искусственным, сугубо магическим — словно сама промерзшая земля под ногами прекрасно чувствовала, что эти трое ищут здесь вовсе не затерявшийся крестьянский хутор.       Элирия шла первой, прокладывая путь. Её шаги были быстрыми и уверенными, сапоги безошибочно находили твердую опору на скользких камнях, но внутренне ведьма была напряжена до предела. Не столько из-за самой задачи — выживать в диком лесу ей было не впервой, — сколько из-за той изощренной игры, которую затеял Шабаш. Она кожей чувствовала, спинным мозгом знала: каждый их шаг, каждое брошенное слово, каждый вздох будет скрупулезно записан в этот проклятый свиток, проанализирован Советом и вывернут наизнанку. И вчерашний лицемерный ужин в Зале, и этот внезапный карательный выезд — всё это было частью одного большого, безжалостного наблюдения.       Позади, замыкая процессию, бесшумно вышагивал Сайлус. Его босые, широкие ступни касались лесной земли так мягко, словно он не имел веса. Он не проронил ни слова с момента выхода из замка, но его инстинкты были взведены. Не потому, что он всерьез боялся какой-то угрозы из чащи. А потому, что в этом лесу он сам являлся главной, абсолютной угрозой.       А еще — потому что между ним и Элирией, постоянно путаясь под ногами, шла Талия. Юная ведьма-надзирательница изо всех сил старалась держать лицо и шагать ровно, но то и дело спотыкалась, едва не падая, не заметив в полумраке склизкого корня или острого каменного выступа. И каждый раз, неловко взмахивая руками, она бросала быстрый, затравленный и одновременно горящий взгляд через плечо на Сайлуса — будто судорожно проверяла, смотрит ли он на её позор.       Он не смотрел. Почти. — Вы с Элирией… давно знакомы? — наконец не выдержала звенящей тишины девочка.       Вопрос прозвучал слишком громко, неловко и поспешно — будто выскользнул с языка гораздо раньше, чем юный мозг успел его проанализировать. Сайлус не удостоил её мгновенным ответом. Он позволил тишине растянуться, заставляя Талию нервно сглотнуть. А затем медленно, с бархатной, темной хрипотцой произнес: — Достаточно давно, чтобы она в деталях знала, куда именно меня нужно ударить, если что-то вдруг пойдет не так.       Талия замерла на полушаге, едва не споткнувшись в очередной раз. Она совершенно не знала, как на это реагировать — была ли это жестокая демоническая шутка или прямое, кровавое предупреждение. — Она кажется… очень строгой, — робко попыталась продолжить девочка, кутаясь в свой изумрудный плащ. — Но я слышала о ней в Ковене многое. Невероятное. Впечатляющее.       Сайлус слегка повернул увенчанную рогами голову, скользнув по хрупкой фигурке девочки тяжелым, оценивающим взглядом. Холодный ветер тронул его пепельные волосы, выдувая пряди из-за острых ушей, обнажая резкие, нечеловечески прекрасные и хищные черты лица. Тень легкой, циничной усмешки скользнула по его бледным губам. — Мой тебе совет: никогда не верь слухам Ковена, — глубоким шепотом обронил он. — Они всё равно недостаточно страшные.       Талия судорожно сглотнула. Но, вопреки всем инстинктам самосохранения, шага не сбавила, упрямо следуя за ними во мрак ущелья.       Они вышли к затерянной в лесах деревне только на самом закате. Умирающее солнце лежало совсем низко над горизонтом, лениво скользя кроваво-золотыми лучами по соломенным крышам покосившихся изб и отблескивая в мутных, слюдяных окнах густым медово-желтым светом. В воздухе витал густой, успокаивающий запах печного дыма, жареной муки, парного молока и чего-то невероятно теплого, домашнего. Словно их здесь действительно ждали как самых дорогих гостей.       Всё вокруг было… спокойно. Слишком, до тошноты, до звона в ушах спокойно. Их встретил сам деревенский староста — седобородый, румяный, до приторности приветливый старик, кланяющийся в пояс. Он сбивчиво, но радостно объяснил, что пугающая вспышка магии была лишь мимолетной случайностью, и никто из хуторян не пострадал. Возможно, это была всего лишь глупая шалость одного из местных сорванцов, случайно откопавшего старый, искрящий амулет в сундуке своей покойной прабабки.       Тем не менее, они остались и выполнили протокол. Тщательно проверили дома. Элирия провела пару рутинных ритуалов очищения, изгнав из углов обычную бытовую гниль. Сайлус брезгливо, одним движением когтей уничтожил найденный безвредный фетиш, вложенный кем-то в дверной косяк, скорее всего, абсолютно бездумно.       Всё указывало на то, что это была грандиозная ложная тревога. Пустышка.       И… они внезапно решили погостить. — Нам не так уж часто выпадает шанс на нормальный отдых, — задумчиво произнесла Элирия, вольготно устроившись на деревянной лавке у деревенского колодца и раскинув изящные руки по перилам. Закатное солнце било ей прямо в лицо, и её белоснежные волосы в этом свете отливали чистым, теплым золотом. — Почему бы нам не задержаться здесь ненадолго?       Сайлус стоял в тени раскидистого дуба и неотрывно смотрел, как она прикрывает свои ледяные глаза, подставляя лицо свету. Как едва заметно, расслабленно подрагивают её светлые ресницы. Как уголок её искусанных губ чуть дергается от совершенно искреннего, непривычного удовлетворения. Он смотрел — и не ответил ни слова. Возражений не было. Рядом с ними, прямо на траве под деревом, сидела Талия. Она уже успела переодеться в простое, одолженное у местных льняное платье, а на её коленях покоилась открытая тетрадь для отчетов. Девочка торопливо писала что-то пером, то и дело забавно морща юный лоб. — Я совершенно не возражаю, — сказала она, даже не поднимая головы от пергамента. — Эти деревенские женщины варят просто восхитительный, пряный яблочный сидр. И местная магия здесь такая спокойная… словно старая, выветренная на солнце соль. Мы вполне могли бы остаться здесь на день-другой. Или… — она робко подняла глаза, — на пару недель?       И они, к собственному удивлению, рассмеялись. Втроем. И действительно остались.       Местные жители с радостью отвели странным гостям пустующий, крепкий дом с густо заросшим диким виноградником и тяжелыми глиняными черепицами. По утрам здесь пахло свежескошенной травой и печеными яблоками с корицей. Вечерами расхрабрившиеся деревенские дети приносили им корзины с фруктами и с визгом бегали по просторному двору, смеясь и играя в прятки.       Вечерами Сайлус молча сидел на деревянных ступенях крыльца. Он часами смотрел, как Элирия, скинув сапоги, сосредоточенно развешивает под крышей пучки свежесобранных сушеных трав, а Талия, устроившись рядом, с выражением читает вслух старые, наивные хроники под теплым светом керосинового фонаря.       И демон не чувствовал никакой опасности.       Более того — он не чувствовал… почти ничего.       Только странную, вязкую, усыпляющую тяжесть глубоко под кожей. Как будто где-то в самом центре его демонической сути был кем-то заботливо, ювелирно поставлен невидимый магический тормоз. Легкий. Почти незаметный, не причиняющий боли, но притупляющий все инстинкты хищника. Это была не аномалия. Это была анестезия. И всё же, каждый раз, когда он, выныривая из этого сладкого оцепенения, случайно встречался взглядом с ясными глазами Элирии — в его мертвой груди что-то неумолимо, со скрипом сдвигалось с мертвой точки. Это была не боль. Но это уже и не была былая, спасительная пустота. — Ты стал гораздо молчаливее, чем обычно, — заметила Элирия на третий день их странного, деревенского «отпуска». Она подошла к ступеням и протянула ему глиняную чашку со свежезаваренным травяным отваром.       Он поднял руку и взял её. И в этот момент их пальцы на краткий, непозволительный миг соприкоснулись. Абсолютная мелочь. Случайность. Но почему-то обжигающий жар от этого мимолетного человеческого прикосновения держался на его когтях гораздо дольше, чем должен был. — Я просто искренне наслаждаюсь этой редкой, оглушающей тишиной, — бархатно усмехнулся Сайлус, не разрывая зрительного контакта и делая глоток. — Или, возможно... я просто с нетерпением жду того момента, когда ты не выдержишь и снова бросишься спасать кого-нибудь от верной гибели. Просто для разнообразия. — Уверена, в этом сне ты сам будешь умолять меня не идти, — хмыкнула Элирия, насмешливо прищурившись. — Хотя бы раз.       Он не уловил сути того, что она только что произнесла. Ухо выхватило странную, царапнувшую фразу «в этом сне», но демонический разум мгновенно отнес её к очередной порции едкого сарказма, списав на метафору.       Талия, меж тем, с ногами забралась на широкий подоконник. Она грела озябшие руки о пузатую глиняную чашку с чаем и с откровенным, сытым наслаждением зевнула: — Если вы двое наконец-то закончите свое бесконечное словесное фехтование — будьте так добры, помогите мне достать вон ту корзину с чертополохом с верхней полки. У кого из вас там острые когти, напомните? — У того, кто пока еще милосердно не пролил на тебя твой же горячий чай, — лениво, с бархатной угрозой бросил Сайлус, даже не подумав подняться с места.       Всё вокруг было обволакивающе теплым. Пугающе спокойным. Почти… правильным. Но именно поэтому глубоко внутри него, под самыми ребрами, не переставая зудела мерзкая, едва уловимая тревога. Густая тень, застывшая на самой границе сознания. Её невозможно было увидеть глазами или уловить нюхом хищника, но он физически чувствовал, как она тяжело дышит ему прямо в спину.       На третий день их пребывания деревня взорвалась лихорадочными приготовлениями к Празднику Урожая.       Сначала Сайлус услышал заливистый, раздражающе-чистый звон колокольчиков, доносящийся откуда-то со стороны главной площади. Затем к нему примешался ритмичный стук молотков, гомон десятков радостных голосов и густой, сводящий с ума запах свежеиспеченного, горячего хлеба и копченого на ольхе сыра. Местные юнцы с энтузиазмом возводили высокую арку из гибких веток, щедро украшая деревянные столбы пучками сушеных трав и пестрыми, кричащими лоскутами ткани.       Всё это суетливое действо было залито невероятно густым, кинематографичным золотом заходящего солнца. В самом воздухе плотной взвесью витала та самая сладкая, тягучая усталость, которая всегда предвосхищает настоящее, безудержное веселье. Их, разумеется, пригласили. Сначала — с робкой вежливостью. Затем — с пугающей, почти агрессивной настойчивостью. — Вы нам очень помогли, господа, — гудел седобородый староста, широким жестом потрясая пузатым глиняным кувшином с ледяным сидром. — А мы, простые деревенские, свято верим: кто преломил с нами хлеб и разделил питье — тому эта земля навсегда станет родной.       Талия сдалась первой. Радостно выкрикнув: «Слава Первым, у меня всё ещё есть душа!», она стремительно исчезла в гудящей толпе, влетая в этот праздник так же легко, как весенний ветер. Сайлус лишь презрительно фыркнул ей вслед, но останавливать девчонку не стал.       Сам он предпочел остаться в густой, спасительной тени. Он застыл на самом краю площади, слившись с шершавой каменной стеной дома. Руки привычно скрещены на груди, взгляд — ленивый, препарирующий. Высшему демону подобное первобытное, человеческое веселье было абсолютно чуждо. Но его алый глаз всё чаще, словно примагниченный, останавливался на ней.       На Элирии.       Она смеялась. Настоящим, звонким, гортанным смехом. Без своей привычной, многотонной ледяной брони, без ядовитых, колких фраз, служащих ей щитом. Тяжелая, мрачная мантия Ковена исчезла — сейчас на ней было простое, легкое зеленое платье из льна, открывающее острые ключицы. Белоснежные волосы были распущены и струились по спине, будто сам вечерний ветер любовно заплел их. В одной руке она держала тяжелую деревянную кружку, до краев наполненную сидром, а в её светлых глазах плясало первобытное, жаркое отражение огромного костра. — А ну, кто рискнет прыгнуть через огонь?! — азартно крикнул кто-то из парней, и толпа одобрительно, дико зашумела. — Не сделаешь! Ты же городская белоручка! — бросили ей вызов из толпы, подзадоривая. — Еще как сделаю, — хищно, горячо усмехнулась Элирия. — Да еще и каблук не сломаю!       Она небрежным движением отбросила в сторону свою обувь и, звонко смеясь, схватила за руку ближайшую к ней деревенскую девушку. Короткий, стремительный разбег — и она взмыла в воздух прямо над ревущим пламенем. Тонкая ткань зеленого платья взметнулась и развевалась в прыжке, как живое пламя. Белоснежные волосы вспыхнули в свете костра ослепительным серебром, рассыпая искры.       Когда она приземлилась на влажную землю по ту сторону костра, то слегка покачнулась. Засмеялась еще громче, запрокинув голову, и чьи-то крепкие руки тут же подхватили её, не дав упасть. Кто-то услужливо, с радостным гомоном налил ей еще сидра. Она выпила всё до дна. Потом еще.       В её глазах заиграл совершенно новый блеск — теплый, откровенно пьяный, пугающе беспечный.       Сайлус смотрел на эту сцену, не отрываясь, словно завороженный. В этой её абсолютно беззащитной, первобытной радости было что-то фундаментально… неправильное. Слишком мягкое. Слишком человеческое и настоящее. Он знал Элирию совершенно другой — холодной, острой как бритва, параноидально осторожной. Здесь же она будто сбросила с себя старую, жесткую кожу, оставшись совершенно обнаженной перед этим миром.       Когда она, наконец, подошла к нему, кружась на босых, испачканных в земле ногах, с мазками серого пепла на бледных щеках и веточкой сухого вереска, запутавшейся в волосах, демон с такой силой сжал кулаки, что когти впились в ладони. Он сделал это только для того, чтобы не выдать ни единым мускулом лица ту бурю, что поднималась внутри. — Ты... стоишь здесь, как чертов могильный камень, — фыркнула она, тяжело, счастливо дыша. — Праздник же, Сайлус. Веселись. Или хотя бы сделай одолжение — убедительно притворись. — А ты, как я погляжу, очень хорошо притворяешься? — его голос прозвучал ниже обычного. — А я совершенно не притворяюсь, — просто ответила она. И в её хрипловатом голосе не было ни привычной ядовитой иглы, ни выстроенной защиты.       Она развернулась и ушла обратно, в самое сердце поющей, танцующей толпы. Сайлус медленно, со свистом втянул носом воздух. Пламя огромного костра в центре площади бешено плясало, отбрасывая на стены домов длинные, неровные, пугающе теплые тени. Всё вокруг казалось вылизанным, кинематографичным, идеальным. *Слишком* идеальным, чтобы быть правдой. Но он не сдвинулся с места. Он остался стоять в своей тени, намертво пригвожденный к стене.       И он наблюдал. Наблюдал, как Элирия заразительно смеется, и как на её красивом лице больше нет ни тяжелой печати проклятого прошлого Ковена, ни малейшего намека на постоянное ожидание удара в спину. Только этот дурманящий вечер. Только этот ревущий огонь.       И что-то древнее, темное внутри него — едва-едва, с болезненным скрипом дрогнуло. Музыка становилась всё громче, всё первобытнее. Кто-то из местных притащил старый, обтянутый кожей барабан, и теперь под его гулкие, шаманские ритмы до упаду прыгали дети, а взрослые скандировали и хлопали в такт. В горячем воздухе витал липкий аромат дикого меда, сизая дымка от мясных жаровен и терпкая, пьянящая горечь свежего яблочного сидра.       Праздник захватил деревню целиком, как внезапная летняя буря — добротная, обволакивающе мягкая и абсолютно всепоглощающая. Сайлус всё так же, подобно монолиту, стоял в тени. Элирия возвращалась к нему не единожды. То приносила очередную запотевшую кружку, то с пьяным, озорным смехом пыталась воткнуть ему за ухо пушистую ветку вербы, то просто подбегала, чтобы нагло дернуть монстра за рукав плаща: — Слушай, если ты прямо сейчас не выпьешь хотя бы один глоток — я всерьез начну думать, что ты бракованный демон. Или, того хуже... тайный оборотень-трезвенник.       Он ничего не ответил. Лишь плавным, неуловимым движением отобрал у неё кружку, поднес к своим губам и сделал вид, что делает большой глоток. Жидкость пахла невыносимо сладко и пряно — в точности так же, как пахла она сама в этот странный, дурманящий вечер. — Можешь не морщиться, это не яд, — победно заметила Элирия, хитро прищурив глаза. — Хотя, зная твою извращенную натуру, возможно, тебе бы даже больше понравилось, если бы там оказался стрихнин. — Я предпочитаю смертельные яды без дешевого фруктового послевкусия, — лениво, с каменным лицом бросил он.       Она звонко рассмеялась, а затем внезапно замерла. Её улыбка погасла, и она посмотрела на него как-то странно. Глубоко. Почти болезненно-серьезно, словно пытаясь разглядеть что-то сквозь его броню. Но это наваждение длилось лишь краткий миг — прежде чем она легкомысленно отмахнулась: — Ты абсолютно невыносим, Сайлус. Я вернусь к тебе только тогда, когда ты, наконец, научишься нормально улыбаться. — Искренне надеюсь, что этот процесс займет долгие годы, — пророкотал он ей вслед.       Он смотрел, как её фигура в зеленом платье вновь растворяется в безумном хороводе танцующих, как всполохи света от костра играют и переливаются в её белых волосах. Именно в этот момент словно где-то в самом центре его существа возникла мелкая, нарастающая дрожь. Это был не инстинктивный страх хищника. Это не было его привычное, холодное раздражение. Это было нечто совершенно иное. Нечто огромное и пока не названное.       Здесь было слишком… уютно. Слишком мирно. Слишком пугающе тепло. И это тепло разъедало его защиту вернее любой кислоты.       Он ушел в тот самый момент, когда первобытный ритм барабанов начал отдаваться в висках густой, пульсирующей болью. Когда чужой, пьяный смех стал казаться липким и навязчивым, царапая слух. Когда руки празднующих селян начали тянуться друг к другу с той пугающей, беспечной легкостью, которая, как подсказывал ему многовековой опыт, обычно случается лишь за секунду до грандиозной, кровавой катастрофы.       Сайлус бесшумной тенью выскользнул с залитой светом площади и направился за околицу деревни, туда, где за плотной стеной старого леса скрывалось лесное озеро.       Здесь царила иная, мертвая тишина. Вода была непроглядно-темной, неподвижной и абсолютно гладкой, как разлитая черная ртуть. Вокруг — ни единого звука, ни крика ночной птицы, ни всплеска рыбы. Только едва уловимый, сухой шелест пожухлой травы под его босыми ногами.       Демон тяжело опустился на изъеденную влагой корягу у самого берега и вперился взглядом в свое темное отражение. Фантомный огонь костра всё ещё плясал на сетчатке его глаз, хотя сам праздник остался далеко позади, превратившись в приглушенный гул. — Слишком хорошо, — мрачно пробормотал он в пустоту, сканируя взглядом противоположный берег. — Слишком гладко. Что-то здесь… — …не так? — плавно договорила до боли знакомая, хрипловатая насмешка. Сайлус даже не вздрогнул. Его инстинкты давно засекли её приближение. Он просто медленно перевел взгляд.       Элирия стояла чуть поодаль, на границе света и тени. Её белоснежные волосы были растрепаны ветром и танцами, выбившись из строгих плетений. Ткань зеленого платья небрежно сбилась с одного бледного плеча, обнажая острые ключицы. В руках она всё еще сжимала ту самую деревянную кружку. Уже наполовину пустую. — Подглядываешь за луной в одиночестве? — спросила она, неслышно подходя ближе. — Убежал от назойливой ведьмы. Признаться, не думал, что это физически возможно, — ответил он ровно, вновь устремляя взгляд на черную гладь воды. — Ты далеко не первый, кто пытается. Я могу быть… абсолютно невыносима, — с пьяной, горькой усмешкой призналась она. — Но, клянусь Бездной, в их яблочном сидре определенно было что-то волшебное.       Она тяжело, с грацией уставшей кошки опустилась прямо на корягу рядом с ним. И тут же, без малейшего колебания, прислонилась своим плечом к его боку. Без лишних слов. Без привычных ядовитых прелюдий. Просто — как будто так и было предначертано.       Сайлус мгновенно напрягся — каждый мускул под его курткой окаменел, инстинктивно готовясь отразить удар или отстраниться. Но он не отодвинулся ни на миллиметр. Молчание, повисшее между ними на берегу этого мертвого озера, было плотным, густым, но удивительно не давящим. В нем крылась странная, обезоруживающая интимность, от которой у Высшего демона сводило челюсти. — Скажи мне, Сайлус... когда мы в последний раз вот так просто… сидели? — тихо, почти жалобно спросила она, глядя куда-то вдаль. — Без расчетов, без сдерживающей магии, без звенящих цепей, угроз и пролитой крови?       Он не ответил. Не потому, что не хотел. А потому, что попросту не знал ответа. Такого не было никогда. — Если бы ты только мог остаться здесь, — продолжила она, и её голос упал до едва различимого, теплого шепота. — Просто… взять и остаться. Навсегда. Ты бы сделал это?       Он неотрывно смотрел на воду. Идеально гладкая поверхность озера отражала её лицо — перевернутое, чуть расплывчатое из-за легкой ряби, но невыносимо прекрасное. — Это ведь не настоящий вопрос, ведьма, — ответил он наконец, и в его голосе прозвучала хриплая, застарелая усталость. Она легко, почти беззаботно усмехнулась. — Может, и нет.       И всё же, когда она вдруг в изнеможении прикрыла глаза и прислонилась к его плечу чуть крепче, доверчиво отдавая ему часть своего веса, Сайлус не шевельнулся. Не оттолкнул. Он перевел взгляд с черного озера на неё. И вдруг — медленно, осторожно, будто делал это в самый первый раз в своей бесконечной жизни — он позволил себе задержать на ней взгляд.       Не с привычным хищным прищуром. Не с циничным раздражением. Он просто… смотрел. Изучал тени от длинных ресниц на её щеках, мягкую линию расслабленных губ, пульсирующую венку на тонкой шее.       Элирия, даже с закрытыми глазами, безошибочно почувствовала тяжесть этого взгляда. Она медленно откинулась назад, опираясь ладонями о шершавое дерево позади себя, и едва слышно шепнула: — Даже в этом сне ты остаешься слишком осторожным, демон.       Сайлус вздрогнул.       Это было похоже на короткий, болезненный удар током прямо в позвоночник. Он вздрогнул не из-за самого смысла слов — а из-за того липкого, парализующего ощущения, которое они принесли. Как будто какая-то важнейшая деталь внутри этой брошенной фразы, внутри этого идеального вечера и этой деревни, была фундаментально... не на своем месте. Очередной сбой. Трещина в фальшивом мироздании.       Но мгновение ушло так же быстро, как и появилось. Элирия уже беззаботно смеялась, снова раскинув руки и запрокинув голову, глядя в равнодушное, усыпанное острыми звездами небо.       А Сайлус, всё еще чувствуя на своем плече фантомное тепло её тела, впервые с того самого дня, как они покинули башню Ковена, кристально ясно осознал свой главный, самый жуткий страх. Ему было до одури неуютно не от подозрительной тишины этого места. Ему было страшно от того, насколько сильно, отчаянно и жалко он прямо сейчас хотел, чтобы вся эта фальшивая, сладкая иллюзия… была правдой.       Они спустились в деревню на самом закате.       Умирающее солнце лежало неправдоподобно низко, лениво скользя по соломенным крышам и отблескивая в мутных слюдяных окнах густым, тягучим медово-желтым светом. В неподвижном воздухе витал успокаивающий запах печного дыма, жареной муки и чего-то невероятно теплого, домашнего — так пахнет место, где тебя очень давно ждут. Всё вокруг было… умиротворенным.       Слишком, до тошноты спокойным. Идеальной, вылизанной декорацией.       Их встретил деревенский староста — седобородый, румяный, до приторности приветливый старик. Он мягким, успокаивающим тоном объяснял, что вспышка магии была лишь мимолетной случайностью, и никто из хуторян не пострадал. Скорее всего, глупая шалость одного из деревенских мальчишек, случайно нашедшего старый, искрящий амулет в заплесневелом сундуке своей прабабки.       Сайлус стоял чуть в стороне, наполовину скрытый в тени разлапистого дерева, и непрерывно наблюдал. Слова старосты звучали гладко и вежливо, но они совершенно не цеплялись за слух демона. Они скользили мимо, не оставляя следа. Как будто он уже слышал эту самую речь. Слово в слово. Интонация в интонацию. Как заезженную, старую песню, которую монотонно повторяют снова и снова, пока её смысл не стирается в бессмысленный, фоновый шум.       Он медленно моргнул.       В этот самый миг ветер качнул тяжелую деревянную вывеску над дверью местной таверны. Ржавые петли скрипнули — резко, как крик птицы, — и этот звук раздался ровно в ту же долю секунды, когда сутулый мужчина с вилами на плече поравнялся с крыльцом.             Старик у колодца, сидящий на лавке, синхронно поднял деревянную трубку к губам.             Женщина с пучком свежей мяты в руках одинаково, заученно наклонилась у покосившегося забора.       Сайлус вперил в её лицо тяжелый, сканирующий взгляд. Она улыбалась. Точно так же, под тем же самым углом, обнажая те же зубы, как и…       В прошлый раз? «Какой, к дьяволу, прошлый раз?» — темной, ледяной молнией мелькнула мысль в его сознании.       Его массивная челюсть мертвой хваткой стиснулась, желваки вздулись. Длинные пальцы сами собой, инстинктивно сжались в кулаки, когти до боли впились в жесткую кожу перчаток. — Здесь всё кажется слишком, неестественно тихим, — процедил он сквозь зубы, принципиально не глядя ни на Элирию, ни на переминающуюся с ноги на ногу Талию. — И разве это плохо? — с непривычной легкостью отозвалась ведьма, уже вежливо, с полуулыбкой кивая старосте. — Мы не на поле боя, демон. Расслабься. — Вот именно. Мы не на поле боя.       Он не стал продолжать. Ему бы никто не поверил. Двадцатипятилетняя, прожженная ведьма, всегда ожидающая удара в спину, сейчас смотрела на этот фальшивый лубок овечьими глазами. Он бы и сам себе не поверил, если бы не это разъедающее, парализующее чувство неправильности происходящего. Ощущение того, что разыгранная перед ним пасторальная сцена — это дешевая, картонная декорация, а все эти улыбающиеся люди — пустые, безвольные марионетки, подвешенные на невидимых нитях.       Но они остались.       Им предсказуемо отвели крепкий дом с густо заросшим диким виноградником и тяжелыми глиняными черепицами. Утром здесь дурманяще пахло свежей травой и печеными яблоками. Вечером местные дети послушно, как по сценарию, приносили им корзины с фруктами и с беззаботным смехом бегали по двору. Вечерами Сайлус неподвижно сидел на холодных каменных ступенях. Он мрачно смотрел, как Элирия с пугающим спокойствием развешивает сушеные травы под крышей, а Талия, уютно устроившись на старом сундуке, читает вслух древние хроники под теплым светом фонаря.       Всё казалось абсолютно нормальным. Смертельно нормальным.       И Сайлус снова, всё отчетливее, ощущал это. Едва заметное, липкое покалывание тревоги у основания черепа — будто кто-то чужой, невидимый и невероятно сильный осторожно, но настойчиво касался его мыслей кончиками ледяных пальцев, усыпляя бдительность. Он яростно отмахивался от этого ощущения, загонял его вглубь, но оно оставалось там, на самом краю его демонического сознания, отравляя каждый вздох.       На третий день в деревне начались предсказуемые приготовления к Празднику Урожая. Всё повторилось. Тот же самый заливистый, искусственный звон колокольчиков. Тот же сизый дымок от костра, в точности тот же синтетический запах свежего хлеба и яблок, тот же ритмичный гул голосов. Сайлус стоял в тени и смотрел, как деревенские парни возводили арку из веток, и с леденящей кровь ясностью понимал, что он уже видел это. Каждое движение. Каждую ветку. Он не знал как, не понимал откуда — он просто знал, что этот чертов день повторяется. Снова.       Их снова пригласили на праздник. Элирия согласилась первой — пугающе легко, неестественно непринужденно. Талия охотно поддержала её, с радостным писком скрывшись в пестрой толпе. Сайлус остался в своей спасительной тени, превратившись в безмолвного наблюдателя.       И снова Элирия была другой. Совершенно чужой. Она жадно пила сидр, громко, запрокинув голову смеялась, позволяя себе расслабляться всё больше и больше. И он снова не узнавал в этой беззаботной девчонке свою колючую, опасную ведьму. Точнее, он узнавал её слишком хорошо — но как заученную роль. Каждое её движение, каждый поворот головы, её слова, её пьяную улыбку, даже ту самую секунду, когда она, раскинув руки, чуть споткнулась, босиком перепрыгнув через ревущий костер.       Именно эта абсолютная, покадровая точность заставляла его внутреннего хищника биться в клетке, рыча от настороженности.       Элирия снова подошла к нему. Немного пошатываясь, с неестественно ярким румянцем на бледных щеках и веточкой сухого вереска, запутавшейся в серебре волос. Сайлус едва заметно напрягся, как натянутая струна, готовясь услышать ровно то же самое, что и раньше. — Ты... стоишь здесь, как чертов могильный камень, — усмехнулась она, и в её хрипловатом голосе зазвучала та самая, уже знакомая игривость. — Праздник же, Сайлус. Веселись. Или хотя бы сделай одолжение — притворись, что тебе нравится.       Холодок, острый как лезвие бритвы, пробежал по его позвоночнику.       Те же слова. До единой буквы. То же самое выражение расслабленного, пьяного лица. — Ты это уже говорила, — тихо, очень медленно и раздельно произнес он, глядя ей прямо в глаза.       Она непонимающе прищурилась, чуть склонив голову к плечу, словно сломанная кукла. — Разве? — её голос прозвучал легкомысленно. — Может, я просто думаю об этом слишком часто, когда смотрю на тебя?       Сайлус промолчал. Ему было нечего ответить этой иллюзии. Элирия подалась вперед, грациозно протягивая ему тяжелую деревянную кружку сидра. В точности так же, как и прежде. — Бери, демон. Тебе не навредит, — мурлыкнула она. Он смотрел на протянутую кружку чуть дольше, чем это было необходимо, словно ожидая, что она рассыплется пеплом. Затем, с величайшей осторожностью, сомкнул пальцы на шершавом дереве. — Здесь всё слишком… до тошноты знакомо, — глухо пробормотал он, сверля её тяжелым, багровым взглядом. — Может, это не так уж и плохо? — она лучезарно улыбнулась, уже плавно отступая обратно к танцующим у костра. — Знаешь, иногда нам всем нужно немного повторения. Чтобы почувствовать себя в безопасности.       Сайлус неотрывно смотрел ей вслед. Его грудную клетку сдавливало что-то темное, массивное и невыносимо тяжелое. Он вдруг с кристальной, ужасающей ясностью понял, что находится внутри какого-то колоссального, замкнутого магического круга. Внутри временной петли. И эта петля прямо сейчас, секунда за секундой, незаметно и неумолимо затягивается на его шее, убаюкивая его бдительность.       Но сказать об этом вслух, попытаться разорвать морок грубой силой… было пока невозможно. Он не видел врага.       Когда однообразный, закольцованный шум праздника начал физически резать его чуткий слух, Сайлус развернулся и тихо, бесшумно сошел с площади. Его снова, как по прописанному кем-то сценарию, потянуло к лесному озеру. В черную, прохладную тишину, где он мог бы попытаться очистить разум от чужого вмешательства. Где он мог найти хоть какое-то рациональное объяснение тому мороку, который медленно пожирал их обоих.       Он остановился у самой кромки воды, неотрывно глядя на холодное, колючее отражение звезд. Они казались неестественно яркими, словно искусно нарисованными на глухом бархате небесного купола. Но не успел его демонический разум выстроить логическую цепочку, как за спиной с пугающей точностью вновь раздались эти знакомые, легкие шаги. — Ты снова прячешься? — голос Элирии был тих, мягок, с едва уловимым, дурманящим оттенком выпитого сидра.       Сайлус напрягся. Вся его сущность хищника взвилась на дыбы. — Ты знала, где именно меня искать? — медленно, не оборачиваясь, спросил он. — Может быть. Или, возможно, это просто единственное по-настоящему тихое место во всей этой суетливой деревне, — проговорила она, неслышно подходя вплотную и мягко, почти невесомо касаясь его напряженного плеча. — Можно мне побыть рядом?       Он не ответил. Да она и не ждала ответа, словно её действия были прописаны заранее. Она просто опустилась на корягу рядом с ним. Слишком близко. Гораздо ближе, чем позволяла себе раньше. И плавно, с пугающей доверчивостью взрослой женщины, внезапно лишившейся всех своих защитных шипов, положила голову ему на плечо.       В черной груди Сайлуса тяжело, болезненно колыхнулась первобытная тревога. Он физически чувствовал жар её кожи сквозь ткань плаща, слышал её ровное, спокойное дыхание. И это было дьявольски приятно, это пьянило вернее любого яда, но одновременно с этим… Он до скрежета сжал челюсти. — Ты уже делала это раньше, — тихо, роняя каждое слово как камень в воду, произнес он. — Что именно? — сонно, с ленивой улыбкой переспросила она, не открывая глаз. — Всё это. Я не знаю как… не понимаю механизма… но я абсолютно точно уже переживал этот момент. Она тихо, бархатно засмеялась, и этот шепот скользнул по его шее. — Ты просто думаешь обо мне гораздо чаще, чем готов в этом признаться, демон, — её голос был обволакивающим, теплым, почти дразнящим.       Он не ответил. Он просто не был уверен, что именно может ей сейчас сказать. Потому что в чем-то она была убийственно права — и в то же время он был абсолютно уверен: дело вовсе не в его подсознательных желаниях. Что-то было фундаментально, гнилостно не так с самой этой деревней. Или с его собственным разумом. Но что? — Просто останься, — прошептала она, плотнее прижимаясь к нему. — Хотя бы сейчас. Хотя бы совсем ненадолго.       И он остался. Он сидел неподвижно, как гранитный монумент, физически чувствуя, как нечто невидимое, но колоссально мощное внутри его сознания начинает медленно, с влажным треском разрывать тонкие границы того, что он веками привык называть реальностью.       Утро было кинематографично мягким.       Как и прежде, солнце вставало до отвращения медленно, идеальными золотыми лентами скользя по соломенным крышам, словно театральный прожектор. Сайлус стоял у каменного колодца, небрежно прислонившись к ограде, и неотрывно смотрел.       Он смотрел, как седой старик кряхтя закуривает деревянную трубку. Как женщина у покосившейся изгороди привычным, заученным жестом поправляет пучки трав. Как чумазый мальчишка с криком катит деревянное колесо по пыльной дороге. — Мы останемся здесь еще на пару дней, — обронила Элирия, неслышно подходя к нему со спины. — Раз уж с угрозой мы разобрались.       Сайлус ничего не ответил. Только смотрел. Слишком долго. Слишком пристально и тяжело.       День прошел как в густом тумане. Очередной праздник. Те же танцы. Тот же ревущий костер. Тот же берег озера. Она — снова рядом. Сладкий сидр. Давящее молчание. Липкий покой.       Он проснулся. И снова стоял у того же самого колодца. — Мы останемся здесь еще на пару дней, — сказала Элирия, подходя со спины.       Рука старика с зажатой трубкой дрогнула точно так же, как вчера. Как позавчера. До миллиметра. Сайлус медленно, до хруста в суставах сжал кулак. На этот раз он сорвался с места и бесшумной тенью пошел за тем самым мальчишкой, бегущим за колесом. Просто чтобы окончательно убедиться. Убедиться, что ребенок действительно свернет на левую улицу, ровно на третьем шаге оступится о невидимый камень, поднимет выпавшее колесо — и засмеется.       Так всё и было. Секунда в секунду.       Третье утро. Всё повторяется.       Элирия говорит те же самые слова, с той же самой успокаивающей, мертвой интонацией. Даже облезлый кот, которого вчера прикормила Талия, выскакивает из-под крыльца их дома в тот же самый миг, с тем же самым надтреснутым мяуканьем. Сайлус больше не идет проверять мальчишку. Он просто стоит, прикрыв глаза, и слушает звуки — как актер, который с отвращением учит опостылевший спектакль наизусть.       Талия заливисто смеется в точности тем же самым смешком, пробегая по тропе к дому бабки-травницы. Птица на соломенной крыше кричит в том же ритме — три коротких, один длинный. Сайлус поднимает тяжелый взгляд на солнце. На траекторию его движения. Оно тоже кажется… неправильным. Слишком искусственным. Слишком ровным. Словно раскаленный бутафорский диск ведут по невидимой нитке над огромной, проклятой диорамой.       Четвертое утро. Каменный колодец. Сизый дым. Те же выверенные слова. Те же пластиковые лица. — Ты что, совсем не спал? — спросила Элирия, слегка нахмурив идеальные брови и вглядываясь в его лицо.       Он молчал. Потому что больше не мог быть уверен — она действительно спрашивает это в первый раз, выбившись из сценария… или уже спрашивала это в прошлых, стертых витках петли. И просто не помнит. — Ты бледный, как потусторонняя тень, — добавила она, делая шаг ближе и протягивая руку к его лицу. — С тобой точно всё… — Скажи мне, — резко, грубо перебил он, понизив голос до рычащего шепота, — ты правда, искренне думаешь, что мы находимся в этой деревне всего три дня?       Она остановилась. Непонимающе моргнула. И лучезарно, пусто улыбнулась. — Конечно. А что такое? — Просто… всё это до безумия странно. Время здесь тянется… совершенно не так, как должно. — Ты начинаешь говорить загадками, как выживший из ума пророк в пустыне, — легкомысленно отмахнулась Элирия и мягко тронула его за плечо. — Перестань так тяжело хмуриться, Сайлус. Тебе просто нужен хороший отдых.       Он не отстранился от её руки. Но в его голове стоял оглушительный, нарастающий гул. «Она не знает. Она абсолютно ничего не чувствует. Для нее всё это — норма».Он поднял пылающий взгляд на аккуратные дома. На улыбающихся людей. Все они двигались слишком плавно. Слишком упорядоченно и выверенно. Как идеально смазанные шестеренки одного колоссального, слаженного механизма. «Слишком безупречно. Как идеальная ловушка, в которой жертва никогда не почувствует ледяных стен». На пятое утро он встал еще до того, как фальшивое солнце мазнуло первыми лучами по горизонту.       Он бесшумно вышел за пределы спящей деревни. Трава под его босыми ногами была мокрой, почти ледяной, а плотный лес стоял абсолютно, ненормально неподвижным — ни единая ветка не качнулась, ни одна ночная птица не сорвалась с места. Сайлус упрямо шагал вперед. Долго. Он прорубался сквозь сизый, густой туман до тех пор, пока рассветное солнце наконец не начало подниматься за его спиной. А затем — круто повернул обратно, проверяя пространство.       И вышел… ровно на то же самое место, откуда начал свой путь.       Деревенские ворота. Теплый свет из окон.       Он застыл, глядя на этот проклятый, вылизанный пейзаж, чувствуя, как внутри закипает темная ярость. А затем за спиной раздались легкие шаги, и он услышал: — Мы останемся здесь еще на пару дней, — сказала Элирия.       И всё началось сначала.       Утро. Снова это липкое, идеальное утро. Они опять стояли у дома деревенского старосты. Старик снова, слово в слово, с той же самой заискивающей улыбкой говорил: «Ничего особенного, господа. Скорее всего, мальчишка просто нашел старый амулет в сундуке».             Элирия, как заведенная, снова понимающе кивала. Талия старательно, с серьезным видом делала пометки в своем свитке.       Сайлус только смотрел. Молча.       Он не знал, какой это по счету день на самом деле. Пятый? Десятый? Сотый? Сначала его мозг пытался списать эти дежавю на банальную усталость или остаточные галлюцинации после стычки с духом колодца. Потом — на местное, дурное колдовство, которое можно развеять. Но каждый раз, когда фальшивое солнце клонилось к закату и они шли на площадь праздновать с этими картонными жителями, он физически чувствовал, как внутри него всё туже, до кровавых мозолей на душе, натягивается невидимая нить. Как с сухим, беззвучным хрустом трескается что-то фундаментально важное.       И вот — снова утро.       Он даже не вслушивался в их голоса. Он наизусть знал, под каким углом старик сейчас сложит руки за спиной. Знал, как приторно пахнет его выстиранная льняная рубаха. Знал, что та полная женщина у кривого забора выронит плетеную корзину с красными яблоками ровно в ту секунду, когда Талия тяжело вздохнет и произнесет: «Пойду проверю амулеты на западной границе».       Он видел всё это. Слишком, невыносимо много раз.       На третий «день» своей персональной пытки он попытался просто уйти. Они еще не успели даже дойти до окраины деревни, как демон, не говоря ни слова, резко свернул в сторону — прямо в чащу леса, в густой, молочный туман. Он шел быстро. Прошел милю. Вторую. Поднимался вверх по крутому склону, раздвигая когтями колючие ветви. Ничего. Только бесконечные деревья и скользкая, влажная трава. Но стоило ему пройти чуть дальше, сделать еще один шаг вслепую…       И он снова оказался прямо перед деревней. Перед тем же самым покосившимся забором. С теми же самыми детьми, со смехом бегущими мимо него с цветными лентами в волосах. Он до боли зажмурился, в груди яростно, первобытно зашипело пламя Бездны. Снова наступило утро.       Тогда он попытался вовсе не заходить внутрь. Он решил остаться на месте, за пределами этой декорации, просто сидеть на камне и ждать. Он холодно, логично думал:«Если я не вступлю на их сцену — меня не втянет в их спектакль». Но солнце неотвратимо опустилось за горизонт. Пришла непроглядная тьма. И когда Сайлус снова открыл глаза — они все уже были внутри. В снятом доме. И всё было начато заново. Опять.       На седьмой день его терпение лопнуло.       Он целенаправленно подошел к женщине у забора. К той самой, что каждое утро, секунда в секунду, наклонялась, чтобы понюхать свежую мяту.       Сайлус навис над ней черной тенью и спросил: — Ты понимаешь, что уже говорила это? Что всё это уже было?       Она медленно подняла голову и улыбнулась. Та же самая, выверенная до миллиметра улыбка. Та же самая, мертвая интонация: — Сегодня так тепло, да? Очень хороший день для праздника урожая.       Он молниеносно схватил её за запястье. Сильно. Когти с хрустом сдавили человеческую кость. — Отвечай мне, — прорычал он, и его глаза полыхнули багровым огнем. — Кто ты такая? Что ты такое?!       Глаза женщины остались нежными, приветливыми и абсолютно, безумно пустыми. Ни капли боли. Ни капли страха. — Праздник начнется уже скоро, — проворковала она, глядя сквозь него. — Постарайтесь не опоздать.       Сайлус с отвращением оттолкнул её, как будто обжегся о гниль.       А потом… он убил её.       Он сделал это не в слепом приступе ярости или животной кровожадности. Это был холодный, хирургический акт осознания. Вся эта временная петля была выстроена слишком безукоризненно. Но любой, даже самый совершенный механизм всегда держится на шестеренках. На ком-то конкретном. И демон был готов пойти на крайние меры, чтобы сломать этот ход часов.       Он резко, с влажным хрустом вонзил свою когтистую руку прямо в грудь этой женщины — ровно в тот самый миг, когда она в очередной раз наклонилась к своим проклятым кустам мяты.       Кровь. Она была теплой. Она была настоящей, густо брызнувшей ему на предплечье и на зеленую траву. Женщина страшно, булькающе закричала. Он явственно слышал её предсмертные вопли. Позади них резко обернулась перепуганная Талия. Элирия в ужасе закричала его имя, её голос сорвался на высокой ноте.       Сайлус стоял неподвижно, сжимая в окровавленной ладони вырванное сердце. А в следующее мгновение… …он снова стоял у дома старосты. — Скорее всего, один из мальчишек просто нашел старый амулет, — мирно вещал старик, поглаживая бороду. — Наверное, какое-то старое барахло.       Солнце кинематографично лежало низко над крышами. Влажная трава безмятежно блестела. Женщина у забора, живая и невредимая, с мягкой улыбкой качалась над своей мятой.       А кровь на руках демона — бесследно исчезла.       Исчезло всё. Рваная рана, крики, ужас в ясных глазах Элирии. Идеальная чистота. Только огромные, сильные руки Сайлуса сейчас едва заметно, предательски дрожали. И глубоко внутри него что-то с глухим, безнадежным звуком треснуло пополам.       Он, наконец, понял.       Это был не просто дурной сон и не банальная магическая иллюзия. Это была абсолютная, идеальная клетка. И, к его величайшему ужасу, она не рушилась ни от чужой смерти, ни от пролитой крови, ни от боли.       Новое утро обрушилось на комнату удушливым, невыносимо золотым светом. Теплый ветер монотонно качал льняные занавески — с тем же идеальным, математически выверенным ритмом, что и в первый день этого проклятия. Свет за мутными стеклами казался абсолютно искусственным, слишком ровным, без единого изъяна, заливая глиняные стены дома цветом густого меда. Снаружи, за тяжелой дубовой дверью, уже вовсю кипела праздничная суета. Она звучала как искаженный, издевательский гул из другого, мертвого мира: ритмичный стук барабанов, звонкий, режущий уши детский смех, отголоски хмельных голосов и тошнотворный запах свежеиспеченного хлеба, смешанный с пряным ароматом сидра.       Сайлус стоял посреди комнаты, не шелохнувшись. Сколько раз он уже видел эту картину? Он потерял счет. Дням? Часам? Месяцам? Каждый новый виток петли безукоризненно повторял предыдущий, словно невидимый кукловод методично, с садистским наслаждением дергал за одни и те же нити, насмехаясь над его беспомощностью. Он снова и снова стоял на краю площади, наблюдая за этим картонным праздником. Люди снова танцевали у костра, кружась в огненном свете. Элирия снова смеялась, отпивая сидр. Он смотрел на её лицо, на её расслабленную улыбку, и не мог отделаться от пульсирующей, сводящей с ума мысли: «Сон. Это просто больной сон. Идеальная, замкнутая ловушка, из которой нет выхода».       Но должен же был существовать способ выбраться.       Он перепробовал всё. Пытался уйти за пределы деревни, стирая ноги в кровь — но проклятый лес выплевывал его обратно к воротам. Он вырывал сердце у местной жительницы — и мгновенно возвращался в это самое утро, где всё начиналось с чистого листа, а кровь исчезала. Петля была монолитной, жестокой, непробиваемой, и с каждым новым повторением его холодное, расчетливое отчаяние росло, превращаясь в безумие.       Теперь, вслушиваясь в звуки фальшивого праздника за окном, он снова чувствовал, как внутри тяжелым свинцом поднимается горячая волна абсолютного бессилия и черной злости. Отголоски чужого смеха били по нервам.       Сайлус медленно, словно двигаясь в густой толще воды, опустил взгляд на свои руки. Пальцы хищно дрогнули. Черные когти с тихим, влажным щелчком вытянулись до предела, заострились, превращаясь в смертоносные лезвия — и он физически почувствовал, как древняя кровь Бездны гулко, яростно ударилась в венах. Эта сокрушительная сила была с ним всегда. Он мог голыми руками разорвать глотку любому врагу, пробить каменную стену, разорвать само небо… и себя — тоже. «Если хочешь проснуться от кошмара, в котором намертво застрял, нужно оборвать свою жизнь».       Он никогда не думал, что однажды вспомнит эти слова. Он услышал эту фразу очень давно, в грязных, провонявших страхом подворотнях Черного рынка. Тогда он счел это безумной человеческой болтовней, трусливой философией слабых, не достойной его внимания. Но сейчас, стоя на самом краю бездны, запертый в золотой клетке, он почувствовал, как что-то внутри него сжалось холодной, парализующей хваткой сомнения.       Пальцы снова дрогнули. Один бритвенно-острый коготь мягко скользнул по бледной коже его собственной груди, без усилий вспарывая ткань рубашки и оставляя тонкую царапину. Даже не больно. Только щекочущее, липкое ощущение — как темное предвкушение настоящего, неподдельного финала. Густая капля демонической крови, цвета насыщенного, темного бордо, медленно выступила на коже.       Он закрыл глаза. «Если всё это лишь сон… если я в ловушке…»       Где-то на самом дне его сущности царила звенящая, мертвая тишина. Там, где должна была полыхать первобытная, сжигающая всё на своем пути ярость хищника — сейчас пульсировал лишь первобытный страх. Он отчаянно хотел выйти. Хотел проснуться. Хотел, чтобы всё это исчезло — их лицемерный, притворный праздник, это тошнотворное, фальшивое спокойствие, её глаза, такие живые и настоящие, что смотреть в них было почти физически больно.       Сайлус резко втянул в себя спертый воздух, хищно раздувая ноздри. Черное сердце грохотало о ребра, как обезумевший зверь в стальной клетке. «Если это сон, то я должен… я обязан выбраться…»       Смертоносные когти задрожали у самого горла, нацелившись в сонную артерию. Он видел их размытые, черные очертания сквозь полуопущенные ресницы. Одно быстрое, жестокое движение — и всё закончится. Весь этот идеальный обман рассыплется серым пеплом, и он проснется. Найдет её настоящую. Найдет выход из морока. Найдет… самого себя.       Он решительно занес руку для смертельного удара.       И застыл.       В дверном проеме стояла Элирия. На ней было всё то же простое платье, но сейчас ткань в полумраке комнаты казалась отливающей глубокими, винными оттенками. Она замерла на пороге, широко распахнув глаза, совершенно не понимая, почему Высший демон вдруг так страшно, мертвенно побледнел. Почему тьма в его глазах стала такой непроглядной, а его собственные черные когти с безумной решимостью зарылись в его же грудь. — Сайлус? — её голос, обычно звенящий непоколебимой сталью, сейчас сорвался на испуганный, дрожащий шёпот. — Что ты… что с тобой?       Он не ответил. Рука с занесенными когтями замерла в миллиметре от плоти, скованная внезапным параличом. «А если я фатально ошибаюсь?» — ядовитым, ледяным шепотом просквозило в мозгу. «А если весь этот мир — настоящая, осязаемая реальность? А если она прямо сейчас стоит здесь, живая, теплая, настоящая… а ты своим слепым безумием просто убьешь себя и навсегда её потеряешь?»       Когти мелко, жалко дрогнули. Его широкая грудная клетка судорожно, со свистом вздымалась. Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами и не мог понять: она — лишь морок, сотканный из его скрытых слабостей? Или она — это абсолютно всё? Он физически чувствовал, как внутри с хрустом ломается его стержень, как черная трещина сомнения разрастается сквозь древний разум, раскалывая его надвое. Один крохотный шаг, одно движение — и всё навсегда закончится. Или только начнется. И никто во всех мирах не скажет ему заранее правильный ответ.       Из его горла вырвался звук. Он заскулил — глухо, надрывно, яростно, по-звериному. Пальцы разжались. Смертоносные когти исчезли, втянувшись под кожу. Он обеими руками вцепился в свои пепельные волосы и тяжело, как подкошенный, рухнул на колени. Он судорожно глотал воздух, словно только что голыми руками удержал собственную смерть за горло и теперь задыхался от отката.       Элирия мгновенно бросилась к нему. Она упала на колени рядом, её тонкие руки мягко, тревожно легли на его напряженные плечи, пытаясь заглянуть в опущенное лицо: — Сайлус! Посмотри на меня. Ты меня слышишь? Что с тобой? Что ты пытался— — Это… не ты… — хрипло, сорванным голосом прошептал он. — Или… это не я. Я не знаю. Я, черт возьми, не знаю, где мы.       Он отчаянно сжал её руки, вцепившись в них так крепко, будто до одури боялся исчезнуть. Как будто, если он сейчас отпустит её пальцы — не станет вообще ничего. Мир провалится в пустоту. — Я не могу проснуться, — с мучительным выдохом произнес он, бессильно опуская тяжелый лоб прямо на её хрупкое плечо. — Этот проклятый день… он повторяется снова и снова… и я не могу выбраться из этой петли… — Сайлус… — нежно, со слезами в голосе прошептала она, крепко прижимая его к себе. Она обнимала его так, как будто могла физически удержать на краю бездны, как будто эти объятия способны были склеить то, что прямо сейчас разваливалось на куски внутри древнего монстра.       И он не сопротивлялся. Высший хищник сдался. Он вцепился в неё, зарываясь лицом в изгиб её теплой шеи, жадно, судорожно вдыхая запах её кожи. Пахло горькими травами, солью и пеплом. Почти как она. *Почти*. Её пальцы ласково скользнули в его волосы, гладя с таким отчаянием, будто она тоже панически боялась его потерять. Он крупно дрожал. Не от холода — от разрывающей изнутри боли. От всепоглощающего страха. От того, что он больше не знал, где заканчивается спасительная правда и начинается удушающая ложь. — Всё хорошо, ты здесь, я с тобой, — повторяла она тихо, убаюкивающе, как спасительное заклинание. — Ты жив. Всё хорошо.       Он так отчаянно хотел в это поверить. Тихо. Медленно. Она наклонилась еще ближе. Их лбы соприкоснулись. Её прерывистое дыхание стало теплым, сладким ветром на его пересохших губах.       И тут внутри Сайлуса что-то с оглушительным, лязгающим звуком щелкнуло.       Нет.       Он замер, словно пораженный молнией. Втянул воздух. И отчетливо, каждой клеточкой своего существа услышал, что дышит она не так. Ритм был неправильным. Элирия — та настоящая, колючая, жестокая Элирия, которую он знал, — никогда в жизни не стала бы утешать его сладким, слезливым шепотом. Она бы наотмашь ударила его по лицу. Прошипела бы сквозь зубы, что он жалкий идиот, что пора прекратить ныть, что он, черт возьми, Высший демон, а не скулящий раненый детеныш. Она бы не обнимала его с такой материнской, липкой нежностью — она бы швырнула в него стеклянной колбой с отрезвляющим зельем. Она бы никогда не потянулась целовать его первой из одной лишь жалости.       Он резко отпрянул. Словно обжегся о раскаленное клеймо.       Его взгляд в упор встретился с её светлыми глазами — и в них не было ни той привычной, спасительной насмешки, ни обжигающего, ледяного огня. Только теплая, влажная, совершенно чужая жалость.       Не она.       Сайлус медленно, неотвратимо выпрямился во весь рост, возвышаясь над фальшивкой.       Его дыхание мгновенно выровнялось, стало холодным, расчетливым и глубоким.       Смертоносные когти снова с влажным хрустом проступили на кончиках пальцев. Резко. Беспощадно. Без малейших следов былых колебаний. — Ты — не она, — произнес он хрипло, но в голосе зазвенела абсолютная, жестокая сталь. — Ты — лишь то, чего я подсознательно хотел. Но ты — не то, что есть на самом деле.       Иллюзия отпрянула, её идеальные, податливые губы чуть дрогнули. Как будто морок осознал, что его раскрыли.       Сайлус закрыл глаза. Разжал когти. И вот теперь — решился окончательно.       Его рука молниеносно, с чудовищной силой взметнулась — и по самую рукоять вонзилась в его собственную грудь, пробивая плоть и ломая кости.       Боль пронзила его мгновенно. Абсолютная. Настоящая. Ослепительно чистая. Она взорвалась внутри, как раскат подземного грома, выжигая всё фальшивое дотла. Мир содрогнулся. Всё вокруг — стены, теплый свет, само лицо поддельной Элирии — заколебалось и пошло рябью, как отражение на водной глади, в которое с размаху бросили тяжелый камень. Цвета стремительно, тошнотворно поблекли, превращаясь в серую грязь.       Шепот праздничных голосов за дубовой дверью исказился, растянулся в демонический, скрежещущий вой, словно всё это затягивало в воронку гигантского водоворота. Сам воздух в комнате перестал быть воздухом — он стал вязким, ледяным и жидким.       Он судорожно, со свистом втянул в себя воздух, словно вынырнул с самого дна ледяного океана.       Грудная клетка горела адским, невыносимым огнем — фантомная боль была настолько яркой, физически осязаемой, как будто его собственные когти всё ещё были глубоко погружены в плоть, разрывая сердце. Он с трудом сделал следующий вдох, выныривая из спасительной, кровавой тьмы небытия в реальность.       Над ним мерно качалась густая тень раскидистого дерева. До слуха донеслись голоса. — Сайлус? — голос Элирии. Легкий, чуть настороженный, чистый.       Он резко распахнул глаза.       Снова. Это был снова тот же самый, проклятый день. Тошнотворно-идеальное солнце. Крыши домов в густом янтарном отблеске. Полная женщина с пучком мяты — ровно у того же забора. Сутулый мужчина с вилами — проходит мимо с тем же скрипом шагов. Седой старик у колодца — неторопливо поднимает деревянную трубку к губам. Как и всегда. Как и вчера. Как и сотню циклов назад. Как и в ту самую секунду, перед тем, как он убил себя.       Он сидел на той же самой деревянной скамейке у снятого ими дома на окраине деревни. Всё было точно так же, до последнего отвратительного штриха. Элирия сидела рядом, низко склонившись над развернутой картой окрестностей. Талия — чуть поодаль, тихо, с серьезным видом отмечает что-то в своем пергаментном свитке.       Как будто всё, что он только что пережил, та абсолютная агония — были просто миражом. Крохотным мгновением кошмарного сна, из которого невозможно вырваться даже через смерть. Его черное сердце билось о ребра с оглушительным грохотом. Он кожей, кровью, каждой клеткой чувствовал: он умер. Он действительно это сделал. Кровь, хруст собственных костей, разрывающая боль — это было по-настоящему. Он точно это знал. И всё же… Он был здесь. Снова. Живой и запертый. — С тобой всё в порядке? — спросила Элирия, не отрывая внимательного взгляда от старой карты. — Ты бледный. Кажется, будто ты всю ночь глаз не смыкал.       Сайлус посмотрел на неё. Долго. Тяжело.       В её красивом лице не было ни малейшей фальши. Ни единого микроскопического колебания или ложной интонации. Её голос звучал тепло, совершенно обыденно. Её запах — горькие травы и пепел — был до боли привычным. Все её плавные движения — те самые, которые он уже неосознанно выучил наизусть. Она была слишком, чудовищно настоящей. И тогда мысль — холодная, острая, как длинная игла, вогнанная прямо в висок, — пронзила его разум: «Если это не я сам держу себя в этой петле… То кто?»       Его мозг хищника начал стремительно, безжалостно перебирать варианты. Это точно не девчонка Талия — в этом сне она почти полностью отсутствует, играя роль мебели. Это не сама деревня — она статична, как дешевая театральная декорация с механическими куклами.       Значит…       Он снова посмотрел. На неё. На Элирию.       Та, что чаще всех оказывается рядом. Та, что всегда смотрит с нежностью. Та, что зовет его по имени так, как никто никогда не звал, касается его руки, утешает, даже пытается поцеловать… Та, настоящая Элирия, которая никогда в жизни бы так не поступила.       Может быть, именно она — это Якорь? Не она сама, нет. А её искусственный образ. Идеальная проекция. То, что его собственное древнее подсознание, изголодавшееся по теплу, само не может отпустить. Та женщина, какой он, в самой тайной, презираемой части своей черной души, хотел бы её видеть. Всегда находящуюся рядом. Улыбающуюся. Покорную.       Фальшивую. Созданную им же самим.       Он тяжело сглотнул. В животе стянулся тугой, ледяной узел. Если она — это якорь… если именно этот образ — дверь, запирающая его в клетке, а не ключ к выходу… то выход существует только один.       Внутри что-то болезненно заныло, содрогнулось в животном ужасе. Кольнуло так глубоко, словно раскаленным, ржавым лезвием с силой провели по самому старому внутреннему рубцу.       Убить самого себя — было почти невозможно для его инстинктов самосохранения. Но он сделал это. С нечеловеческим трудом, через волю и силу.       А убить её?..       Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. На эти белоснежные волосы, мягко спадающие на хрупкое плечо. На тонкие пальцы, изящно скользящие по краям пергамента. На длинные светлые ресницы, отбрасывающие трепещущую тень на высокие скулы. На эти искусанные губы, которые пару витков назад были так близко, дышали ему прямо в губы.       Как он это сделает? Как?!       Его огромная рука, способная крошить камень, невольно, жалко дрогнула. Веки на миг сомкнулись, пряча алую радужку. «Это же не она. Это всего лишь морок. Иллюзия. Пустая кукла, искусно надетая на мои собственные растерзанные чувства», — как мантру, как заклинание мысленно повторял он себе. «Не она. Это не Элирия».       Но сердце… Его проклятое, ожившее сердце било истошную тревогу. Оно наотрез отказывалось в это верить. Оно рвалось на части, обливаясь кровью, как будто он собирался прямо сейчас, своими руками совершить самую настоящую, немыслимую жестокость, за которую не будет прощения ни в одном из миров.       И именно в этом заключалась идеальная, садистская ловушка этого места.       Его губы онемели. В ушах стоял белый шум. Сайлус, не дыша, смотрел, как Элирия медленно, с легкой, ничего не подозревающей полуулыбкой поднимает на него свои ясные, светлые глаза. — Сайлус?.. — её голос стал почти невесомым шепотом. — Что ты… что с тобой?       Он не ответил. Не мог выдавить ни звука из сведенного спазмом горла. Даже зная, что это лишь изощренная иллюзия. Даже понимая, что это не она, а лишь блестящая, выверенная до мелочей тень, фантом, пустая маска. Он посмотрел на неё снова. И мертвое сердце сжалось так сильно, что перехватило дыхание. От физической, разрывающей грудь боли. От тошнотворного бессилия. От ледяного страха, что именно этот чудовищный акт и есть единственный выход.       Его пальцы медленно, судорожно сжались в кулаки. Когти с хрустом пропороли собственную ладонь, пуская горячую кровь. "Если она не настоящая — то почему я сейчас чувствую себя так, будто навсегда теряю абсолютно всё?" А если она — не якорь? Если он совершает фатальную ошибку? Если он убьет её… а этот проклятый мир просто снова обнулится? Вернется. Запустится заново. Но уже без неё.       Он до боли зажмурился. Молчание внутри него превратилось в оглушительный, первобытный крик. Он сидел, вцепившись когтями в свои колени, будто из последних сил удерживал ускользающие остатки рассудка. Внутри всё скреблось, клокотало и рвалось наружу. Давление в висках было таким, как в эпицентре шторма за секунду до того, как небеса прорвутся ураганом. У него больше не осталось времени. Не осталось выбора. Либо он сделает это прямо сейчас, либо он просто… навсегда растворится в этом бесконечном дне, как в трясине. Забудет, что было до. Забудет, кто он такой.       Он медленно поднялся на ноги. Они казались ватными, чужими. Мир вокруг будто звенел на высокой, болезненной ноте — щебет птиц стал невыносимо назойливым, сверлящим мозг, а свет солнца — густым и липким, будто кто-то размазал по стеклу мед. Он смотрел на Элирию хищным, неотрывным взглядом, и его сердце било смертельную тревогу, как набатный колокол.       Она совершенно не заметила, как он подошел. Всё еще что-то буднично обсуждала с Талией, водя изящным пальцем по развернутой карте. Ласковое солнце играло в её белых волосах.       Он шагнул к ней. Резко. Молниеносно. Безжалостно, как истинный хищник Бездны. Как демон.       Его огромная рука взметнулась и стальной хваткой сомкнулась на её тонком горле. Он на долю секунды разжал пальцы, борясь с собой. А затем сжал снова. Гораздо грубее.                   Смертельно крепко.       Она вскрикнула — коротко, сдавленно, больше от шока и неожиданности, чем от боли.       Карта с тихим шелестом выпала из её рук на грязную землю. Талия позади испуганно ахнула, но Сайлус её уже не слышал. Весь мир сузился до одной точки. Он видел только её. Своими собственными руками вершил свое чудовищное решение. Использовал свой последний, отчаянный шанс.       Элирия инстинктивно вцепилась обеими руками в его запястье. Её ногти отчаянно царапали его жесткую кожу, пытаясь освободиться. Она не использовала магию — только рефлекторные, жалкие, сугубо человеческие попытки выжить.       Его пальцы крупно дрожали, но сжимались только крепче, безжалостно перекрывая кислород. — Сайлус… — страшно прохрипела она, захлебываясь воздухом и глядя на него расширенными глазами. — Что ты…       Он не слушал. Не мог себе этого позволить. Не имел права дать слабину. Она сипела, задыхаясь, но не умоляла о пощаде, не кричала — только неотрывно, с первобытным ужасом и болью смотрела ему прямо в глаза. Пальцы демона еще сильнее, до синяков впились в её хрупкую шею. Сквозь бледную кожу он чувствовал, как бьется её пульс. Слишком быстрый, панический, отчаянный. Сердце билось — у неё в горле и у него в груди. В один страшный, разрушительный унисон.       "Прости…— прошептал он одними побелевшими губами. Абсолютно без звука. Только мысленно. Она должна была услышать этот немой крик его разорванной души. Или… нет.             Пусть лучше не слышит.       Элирия слабела. Она судорожно царапалась, рвалась из его стальной хватки, её ногти скользили по его напряженным рукам, оставляя кровавые полосы. Её прекрасное лицо страшно побелело, искусанные губы посинели от нехватки кислорода — а он… он просто стоял, намертво удерживая её. Он низко склонился и уперся своим лбом в её висок, закрыв глаза. Он сдерживал первобытный рев, будто раненого, обезумевшего зверя рвали на куски прямо внутри его грудной клетки. "Это единственный способ."       Он стиснул челюсти. И сжал руку с нечеловеческой, фатальной силой.       Раздался сухой, отвратительный хруст.       И — внезапная, абсолютная остановка.       Тишина.