1 акт 1 Глава "Oriundiōre"

1 ноября       Гравитация потянула её вперёд. Блондинка встретила падение беззвучно, лишь вытолкнув из легких остатки воздуха. Мир на мгновение потерял опору, перевернулся, и Кандалия зажмурилась с тем безмолвным смирением, с каким делают последний шаг в пустоту. Она отчетливо осознала, что сейчас её лицо неминуемо встретится с холодным камнем пола, но не предприняла ничего. Инерция падения была сильнее её воли, а попытки восстановить равновесие казались сегодня бессмысленными.       Чья-то рука схватила её за локоть, до этого раздался по лестнице шустрый топот чьих-то ног – это Дрой преодолел пролет в одно мгновение.       Резкий рывок назад. Сильные пальцы до боли впились в её локоть, возвращая тело в вертикальное положение и властно прижимая её спиной к своей груди. Кандалия открыла глаза, не смея пошевелиться, вслушиваясь в его тяжёлое, рваное дыхание прямо над ухом. Прошло несколько бесконечных секунд, прежде чем хватка ослабла.       Она молилась лишь о том, чтобы этот позор испарился так же быстро, как начался. Чтобы Мадлен, чьё лицо уже кривилось в гримасе брезгливого торжества, исчезла за углом. Чтобы парень просто ушёл вниз по своим делам, не унижая её напутствием быть осторожнее.       Но лестница стремительно заполнялась. Пространство сузилось, стало душно. Студенты замирали, кто-то коротко ахнул, предвкушая зрелище. — Ой, — Мадлен невинно прижала руку к губам. — Она опять спотыкается.       Она не собиралась сдаваться. Кто-то да узрел, что Бюрнетт почти шлёпнулась о пол, неуклюже споткнувшись на лестнице.       Дрой медленно поднял взгляд, выше Кандалии на голову, выглядя сейчас точно что ее щит, кокон, отрещающий от мира. — Ты серьёзно? — А что? — та пожала плечами, выдавливая изумлённый голос — Я вообще ничего не делала!       Кандалия медленно высвободила руку из чужой хватки, парень не сопротивлялся. — Не надо, — тихо сказала она Дрою.       Могла ли они сейчас перейти в наступление, колко ответив и осадив Мадлен? Даже не осадив, а просто плеснуть ядом, которого у нее сейчас практически не оставалось даже на дне, или тщетно попытаться запугать ее проклятиями? Что-то подсказывало, что сейчас, теперь, Каллен не дасться легко, с этим каким-то безупречным коричневым смоки, в выглаженной до единой складочки блузке карамельного цвета, со шлейфом одного из своих фирменных парфюмов, как по традиции. Она производила впечатление возрожившегося феникса с огнем намного жарким.       Было поздно даже для таких раздумий. Ещё один шаг – обойти лярву и пойти дальше, накрыв безразличием, но только качнулось плечо, как чей-то голос из глубины коридора вспорол тишину. — Эй! Это та самая девчонка с фотки!       И этого оказалось достаточно. Она медленно обвела взглядом пространство, поймав несколько ехидных лиц. "Какого хрена?" – Ну что, Кандалия… расскажешь всем, как ты проводишь вечера? – воспользовавшись чужой заминкой, брюнетка встала впереди нее, подняв телефон заранее.       У нее даже не было возможности мысленно обматерить ни Каллен, ни ситуацию, ни свою жизнь. Она просто недоуменно взирала на девушку напротив, вглядываясь в эту безупречность лица и выискивая ответ в голубых глазах. Она кожей чувствовала эти взгляды: липкие, холодные, они ползли по её спине и облепляли всё тело, точно паутина. Кандалия попыталась сделать вдох, но воздух застрял где-то в гортани, превратившись в твердый, колючий ком.       Шёпот распространялся, как инфекция. — Это она… — Та самая… — Видел фото? – О как! А я знал, что она просто шлюха чокнутая!       Удар под дых, точно стальным лезвием под ребро — внезапно и выверенно, по всем канонам дешевых слэшеров, где жертва замирает в немом шоке. Кандалия оцепенела; слюна горьким комом медленно сползает по задней стенке горла. – Эй, закрой рот, пока я тебе его содой не прополоскал! – раздается скоро голос Тёрнера, и девушка не видит, но он пытается прикрыть ее спину, скрыв от чужих глаз. – Что ты... Сделала?       Уголок губы пополз вверх, и изящно, почти с балетной грацией, брюнетка подняла руку. Металл браслетов звякнул, точно погребальный колокольчик, и свет экрана ударил по глазам.       Зрачки Кандалии лихорадочно метались по экрану, дробя изображение на фрагменты, словно это могло отсрочить момент, когда они сольются в единую, невыносимую картину. Сумрак. Грязная зернистость кадра и двусмысленная, чудовищная театральность поз... Каждая клетка её мозга кричала, что это фейк, дешевая подделка. "Это не правда." Не правда. Или правда?       Сердце медленно оборвалось, рухнув в ледяную пустоту желудка. Кольцо толпы неумолимо сужалось, превращаясь в единый многоликий организм, жаждущий крови. — Это фотошоп, — тихо пролепетала Кандалия, взирая на девушку со слабой уверенностью. — Конечно. А я Папа Римский! — Это фейк, — резко поддался Дрой.       Жест открытый, не боящийся ни осуждения, ни протеста толпы, что сразу немного притихла. Но в Мадлен было достаточно кипящей злости и готовности довести дело до конца. Она обратилась уже к парню, и её губы растянулись в холодной улыбке: — Что, дала тебе, и теперь ты рыцаря из себя строишь?       Кандалия застыла; лишь кончики пальцев выдавали её мелкой, позорной дрожью, а пространство вокруг заполнил вязкий, монотонный гул.       Смех прокатился по толпе, но Дрой даже не моргнул, а лишь проскрежетал, недолго думая: — Ты жалкая. – и Каллен всплеснула со смеху. – Ты правда думаешь, — продолжил он, понизив голос, — что, если сделать кривой фотошоп, все поверят? — А почему бы и нет? Судя по лицам, люди уже всё решили. И правда.       Множество людей, чужие физиономии слились в одно марево нахальных масок, наблюдающих из каждого угла. Все больше студентов стало стекаться к лестнице, видя копошение, как в муравейнике: кто из любопытства, а кто из жажды зрелища. Телефоны поднимались один за другим, кто-то уже ждал интересной кульминации и фокуса ведьмы, как в прошлый раз.       Шёпот, смех, приглушённые комментарии. Кандалия начала вариться в стыду. — Этот фотошоп склеен так же криво, как твоя совесть. Любой, у кого есть хотя бы капля мозгов, видит, что это фейк. – хрипло процедил Дрой. – Неужели? — Мадлен громко рассмеялась, привлекая внимание, созывая толпу — Посмотрите на неё! Она же слова сказать не может! Молчание — знак согласия, разве нет? Посмотрите на эту королеву ада!       Резким, бесцеремонным движением она подцепила неряшливую прядь, упавшую на плечо Кандалии. Это не был локон, скорее спутанный, наспех расчесанный клочок волос. Мадлен брезгливо подбросила его кончиками пальцев, словно проверяла качество шерсти у плешивой уличной кошки. – Она гнилая внутри, и... и Дрой просто боится признать, что втюрился в подстилку!       Какая редкая удача — одним ударом раздробить пьедестал всеобщего любимца, перекроить заодно образ всеми обожаемого Тёрнера, их лидера баскетбольной команды, победителя региональных соревнований, в покорного пса этой ведьмы. Сделать из лидера «собачонку», охмуренную одним взмахом пальца... О, эта идея подкинула дров Мадлен! Попытался прикрыть ее? Так пусть будет в этом котле заодно. – Мадлен! Немедленно прекрати! – Я не дрессированная сучка, Тёрнер, — она хищно прищурилась, вскидывая подбородок. — А ты уже давно не хозяин ни этому миру, ни собственной чести. Или я не права? – Да откуда ты вообще берешь эту бред!       Гул в толпе нарастал, кто-то свистнул, следом прилетела очередная колкость, и этот звук заставил зубы сжать до скрипа.       Дроя захлестнула ярость: тяжелая, темная, мешающая дышать. Он видел, как Мадлен стоит на вершине лестницы репутации, словно на пьедестале, и каждое её новое слово разило ядовитым жалом. Парень всегда знал, что колледж — это террариум, но сейчас он впервые почувствовал, как яд брызнул ему прямо в лицо.       Это бессилие, невозможность просто взять и выключить этот чертов цирк — бесило его больше всего. У Мадлен накипело достаточно того, что просилось наружу в самой грязной форме. – Ты ненавидишь нас, верно?.. – наклонилась она к девушке, для которой время потеряло счёт – Считаешь нас поверхностными, пустыми. Но ты хуже. Ты паразит, Кандалия Бюрнетт. Ты кормишься нашими страхами, ты лезешь в чужие головы своими склизкими видениями, потому что в твоей собственной, только неродимая земля и... Сама ты – ничто.       Кандалия побледнела так, что стала почти прозрачной. Чужие слова вонзались в мозг, как раскаленные иглы, находя подтверждение всем её внутренним демонам. Слова стреляли ловко, как опытный игрок дротиком в соточку, как Ворошиловский стрелок просто ради забавы хотел пострелять по банкам, а попадал четко в человечков, сваливая их. Она чувствовала, как пол уходит из-под ног, как реальность превращается в вязкое болото. Если она упадет в обморок, это хоть и похоронит ее репутацию, но станет не мимолётным спасением на данный момент... Но сознание не хотело темнеть, оно впитывало краски, всю эту агонию и искажалось с каждой секундой в самый настоящий горящий ад. Монстр.

Очередная девка, у которой когда-нибудь сорвет крышу.

Паразит, ничто.

– Довольно, — произнес голос позади. Это не был крик, но звук его голоса заставил замолчать даже самых заядлых шутников, до этого хихикающих у шкафчиков, словно гиены над недоеденной падалью.       Мадлен презрительно хмыкнула, когда среди оглядывающихся студентов, увидела прямо по коридору идущего парня.       Феррис приближался спокойным, уверенным шагом. Его густые вьющиеся волосы длиной чуть ниже ушей, кудрявые, как шерсть молодого барашка, небрежно падали на лоб. На нём была распахнутая плотная клетчатая рубашка в красно-черную полоску, надетая поверх серой футболки с затертым рисунком гор "In the Desert of life. I find myself. Arizona. В этом простом, даже домашнем облике(а эта пятилетняя футболка была не парадная, конечно же) и в его взгляде — прямом, внимательном, без тени страха, было что-то, что заставляло выделяться среди лощёных студентов колледжа. — О!..Ты-то куда лезешь, новенький? Ты её и месяца не знаешь. — Нет, Мадлен, – так ведь тебя зовут. — Нуто обращался лично к ней, и та на секунду осеклась, смутившись какой-то непривычной решительности парня, обычно отмалчивающегося в стороне. — Вы все считаете, что я новенький. Что я ничего не видел и ничего не знаю. Но это не так. – Ой, да что ты? – на секунду брюнетка потеряла почву для насмешки, и даже позабавилась над подъехавшим пафосом во всей их бутафории. — И я тебе вот что скажу: я знаю, какая она на самом деле...       По толпе прокатилась волна шепота, затихшая почти мгновенно. Парень размял шею, как если бы готовился к выходу на ринг.       Он продолжал говорить. Эта речь, не высокопарная или заранее обдуманная, на которую не способен был самый лучший актер, была искренней – и это ужасало Кандалию. Он не устраивал театр, не чувствовал себя на сцене, а просто защищал девушку, не боясь ни осуждений, ни ответа, ведь знал, о чем говорит. Как ему казалось. Кандалия вжалась в стену рядом с Дроем, и так ни один мускул на ее лице не дрогнул.       Перед ней стоял незнакомец, который только что голыми руками вскрыл социальный нарыв всего их колледжа. Но вместо благодарности Кандалия почувствовала укол морозного холода. Липкая тревога за Ферриса сменилась тремором и жарким коктейлем Молотова. Её выставили на всеобщее обозрение не монстром, а… жалкой девчонкой, которую надо спасать. Её вытаскивали из грязи, как раненого зверя – метис продолжал говорить, переходя уже даже на то, что она просто жертва, а Мадлен никчёмный палач, судящий ее за несуществующие грехи.        Он уверен в себе, ведь неприкосновенно убежден в том, что знает Кандалию.       Этот жест показался финальным аккордом её унижения. И это было ничем не лучше того, что он защищает не ее настоящую. Он видел ту, которой больше нет.

1 Акт

Silentium Ante Clamorem

Округ Эссекс штат Массачусетс.       Центральный район не с проста звали сердцем города. В нем было все, почти все его достопримечательности: бутики, торговый центр, строительство которого завершилось всего пару лет назад, туристические магазинчики с чучелами ведьм в пестрых цветах осени. Гостей привлекал Салем лишь осенью, под конец октября, когда ветра обогащались большей мощью, а ливни зачастили своими визитами, в разгар Хеллоуина. В остальном весь город был как… одна сплошная лужа посреди старинных построек средневековья – красивых при свете, но удручающих в пасмурную погоду. Да, Салем был знаменит интересными музеями, старым фермерским домом Пикеринга, одним из самых древних кладбищ, буквально сокровищницы историков. Но во всем остальном, в скудных дворовых улочках, в местной поликлинике или в типичном полицейском участке жизнь текла по законам самого заурядного провинциального городка, уступающего, допустим, одновременно в комфортном отдыхе и фермами Озарку, штат Миссури, и, как ни странно, маленькому городку в Вашингтоне, Ла-Коннер, с численностью чуть больше тысячи, но зато полному парков и театров и, к тому же, ежегодные фестивали...       В Салеме годами всё может стоять на месте. Из года в год — один и тот же сериал: невыносимая жара со спасающим Нуан-Кигом, туристы осенью, глухая, леденящая тишина зимой. Даже редкие происшествия – будь то пьяная драка в баре или очередной водитель, не справившийся с управлением на обледеневшей дороге, – казались предсказуемыми. Лишь медсестры в поликлинике да уставшие продавцы в круглосуточных магазинах могли бы подтвердить, насколько монотонно и удушающе здесь тянется время       Но вся серость жизни простых жителей, внезапно озарилась звездой посреди тумана: местный мэр обрадовал спящий город новостью о предложении сотрудничества с Бостонским комитетом образования, идеей о создании филиала. Светлое здание из местного песчаника, построенное по совершенно новым стандартам, очутилось на чистой пустоши, некой парковой пустой зоне, буквально окруженный тополями и высокими дубами. Сотни пересекающихся дорожек вели к фонтану-воронке у главного входа. Прозрачный акриловый цилиндр с искусственным водоворотом завораживал прохожих, заставляя вспомнить Хогвардс. Но от традиций администрация не отказывалась: квиддича не придумали, баскетбол и танцы остались в почёте. Спортивные соревнования по баскетболу, в школьных мероприятиях, собственно, выбранная команда занимается танцевальным номером. Будто бы достаточного самого Салема с его Домом ведьм – бывшего суда, где решали судьбу салемских ведьм в далёком семнадцатом веке. Этот город таит в себе вечно существующую загадку – что именно стало причиной сумасшедшей Охоты на ведьм.       Сумасшедшей, потому что люди желали смертей без разбору, несомненно. Было ли это просто кровавый триумф пуританства над язычеством, глупые неполадки, такие свойственные людям?       Ведьм и не ведьм, какие были истинными и остались ли они живы? Что за "болезнь" сразила дочерей пастыря, принятыми за одержимых бесами?       И каковы эти «бесы»? В Старшей школе Салема об этом в основном предпочитают не говорить вслух. Или шутить, но не всерьез. Но в то утро, когда полицейская машина припарковалась у ворот колледжа, кое-кто из учителей инстинктивно выпрямил спину.       Двое учителей, мужчины, один из которых был близок к уходу на пенсию, о чем-то беседовали у входа. Тот, который был в очках с тонкой темной оправой под стать серым, словно металл, глазам, держал в руках черный кожаный портфель. В официальном темном костюме, в отличии от учителя физики – вечный любитель своих свитеров цвета ржавчины. Этот комфорт, которому Джон Браун придерживался был огромной причиной, по которой он отталкивал всех учеников и не только их. Нет, он не был угрюмым стариком, ему всего лишь было за пятьдесят, лысина только появилась на висках, да и во взгляде ещё сверкали искры жизни. – Второкурсники написали вполне приемлемо, а вот новички... Слишком расслаблены в последнее время, нужно с этим что-то делать. – Вы совершенно правы, Уильям, без наставлений ещё ни один не стал успешным. А может, и стали, но ненадолго.       Валлас – профессор обществоведения, а по совместительству и психологии, часто поглядывал на проходящих мимо студентов, а когда те уважительно здоровались, то удовлетворённо кивал в ответ. Этот серьезный тандем прославлен на весь колледж тем, что никто никогда не видел хоть какого-то намека на их улыбки.       Когда к без пятнадцати восемь к школьной парковке у лицевой стороны здания подъехала полицейская машина, Уильям окончательно перестал слушать монотонные антимонии физика и устремил пристальный взгляд к открытым воротам. Кто-то тоже до сих пор испуганно оборачивался к бело-синему авто с выключенной мигалкой, хотя это было частым случаем и практически каждый знал фамилию владельца машины. И имя его дочери.        Вскоре из передней двери машины вышла высокая девушка с темно-русыми длинными волосами. Наклонилась, что-то говоря водителю, а после, поправив короткую юбку-карго, пошла ко входу колледжа, минуя небольшой дворик. Пошла ровной походкой, не глядя по сторонам. К ней то и дело, присматривались новички, её обсуждали стайками девчонки у шкафчиков, а кто-то, столкнувшись с ней взглядом, тут же отворачивался; некоторые особы – те, которые уже имели дело с ней, успели познакомиться с ее характером или были знакомы с самого сначала и не вписались в круг. – Хей, Кандалия! Доброе утречко! – Взмахнул рукой Карен, высокий парень, тяжёлый форвард из школьной команды, которая сейчас всей гурьбой находилась в тени массивного дуба.       Девушка приветливо улыбнулась в ответ на его вечно дерзкую усмешку, просто из вежливости посмотрев на него и на миг - ещё одного хорошего знакомого - Дроя Тёрнера. В отличие от Карена, чьи волосы всегда выглядят как хаотичный взрыв творческой энергии, (он просто не любит расчёсываться) он держал волосы в порядке, иногда даже заморачивался на укладку с лаком, отчего, весь с высокими, четко очерченными скулами и волевой, тяжелой челюстью, походил на модель с журнала GQ Style. Сегодня его образ портил небрежный пучок, в сочетании с объемным бомбером делая Дроя молодым студентом.       Всеобщий любимчик, атакующий и лидер команды, все говорили, и даже какое-то время и считали, что между ними есть какие-то отношения – они легко бы создали идеальную красивую пару. Внешне. Если не углубляться в подробности... И он был не в ее вкусе, а она, в конце концов, не носила желтый клетчатый костюм с высокими белыми гольфами.       Кандалия коротко поприветствовала учителей, проходя мимо. Она не заискивала, но её дисциплина и успеваемость создали ей репутацию «надежной» студентки. – И вам доброго, мисс Бюрнетт. – Обратился обществовед, когда мистер Браун лишь угрюмо мазнул взглядом.       Зайдя в полный гомона студентов школьный коридор классических синих оттенков, Кандалия проделала несколько шагов мимо шкафчиков, как к ней подлетел какой-то парень. Рыжеволосый, в бежевой рубашке и с кожаным блокнотом в руке, он завидел ее сразу, ведь все пятнадцать минут только ее и выискивал, незаметно ожидая. Он протянул ей эссе по философии, над которым они работали вместе (точнее, над которым работал он, надеясь впечатлить её). – Кан-ндалия, закончил со своей частью, – Выговорил он почти без запинок, приготовив такую незамысловатую речь заранее, а затем расскрыл тетрадь закладкой. – Упомянул теории о свободе мысли и… ну, психоанализ Фрейда. Как ты просила. Ну и...       Девушка стояла неподвижная безэмоциональная, лишь изредка моргая, а он, все отводил взгляд куда-нибудь на одежду, но потом в стену. Временами казалось, что Кандалия вообще не моргает. В её неподвижном взгляде было что-то пугающее, почти нечеловеческое, но этот страх странным образом притягивал. Она двигалась с той опасной плавностью, которая заставляет затаить дыхание. Тонкий шлейф её парфюма – приторно сладкий — заполнял пространство вокруг, вытесняя все остальные запахи.        Он хотел ей угодить.       И ровно также, он боялся ее. Каждого резкого вдоха, каждого недовольного жеста. Стоило ей лишь слегка нахмуриться, и он внутренне сжимался, словно в ожидании удара, которого она никогда не наносила. – Да ты тот ещё умник. Красивый... – снисходительно улыбалась девушка. – Почерк. – Вновь подвелась и чуть приблизилась, аккуратно беря рукой книжку, слегка соприкасаясь тёплыми пальцами с чужими. – Закончил на нейтральной ноте. Как ты любишь. – на одном дыхании сказал он, мыслями, чтобы отвлечься, пробегая глазами по работе, ищя в ней изъяны. – Что? – Недоуменно спросила девушка, тут же замедлившись со своей новой придуманной забавой. – Твои сочинения... в них никогда нет личного отношения. Ты не встаешь на сторону автора и не пытаешься его опровергнуть. Ты просто наблюдаешь за их идеями со стороны. – Мм, вот как. Да ты внимателен. Радуешь.– Тихо промолвила она, тут же прощаясь с растерянностью. – Хорошо постарался.       Кандалия оборачивается к нему спиной на пятках, цепляя пышной гривой волос, напоследок бросив холодный взгляд на парня.       На этом она закончила. Ей никогда ничего не нужно было от ботана, написать эссе за нее – было чисто его затеей. Чтобы привлечь внимание. Даже то, что произошло сегодня утром – короткий диалог, для него было уже глотком свежего воздуха. Новыми бабочками в животе.       Ту тетрадь, которую он дал, она даже ни разу не откроет.       Кандалия знала, как использовать чужое восхищение, и дело было даже не в уроках профайлинга от отца. В ней жило нечто более глубокое: наследие матери, умение видеть людей насквозь. Её мать, Меринда, умела намного больше, но сама Кандалия не собиралась тонуть в этой пучине. Да, лишь во имя забавы она пробовала призывать духов низших классов, что не гарантировало особых последствий, но углубляться в пучину черной магии и оккультизма не планировала. Её дар и без того позволял безошибочно читать чужие слабости       Дальше по коридору толпились учащиеся – все разные, но изредка среди них попадались ауры похожего оттенка. Например, гитарист Дерек и солистка школьной группы Эрида. Они стояли по разные стороны, словно не замечая друг друга, но Кандалия видела, как их намертво связывает красная нить, обвивая пальцы левых рук. Это была неосязаемая связь — сами они могли лишь смутно ощущать тягу друг к другу, пока в дело не вмешивался человеческий рассудок и черствые принципы       Люди ведь и сами способны сплести искусственную нить, только фальшивого, синего цвета – обычный брак по расчету или контракт. В сложном людском постиндустриальном мире везде ложь на лжи. Хотя она была всегда. Союзы, заключенные на чистосердечных чувствах, стали слишком редки.       Но даже у такого спесивого авгура, как Кандалия, есть связь просто теплой души. порой в любой человеческой сущности возникает банальная потребность в тепле и дружбе. Любовь любовью – это чувство превыше всяких, данное не каждому. Самое возвышенное – это агапе и эрос. Игра людуса, мрачная мания, прагма зрелых людей – все приземлённые виды. А Филия? истинное чувство всегда оставалось выше любых условностей. И дано оно было далеко не каждому.       Конец коридора, слева – лестница на второй этаж. Здесь тихо, народу еще маловато. Как по традиции, в первую очередь Кандалия встречается с одним близким ей человеком. Именно он сейчас отстраняется от стены, до этого комфортно расположившись в углу в приятной тени, у небольшого окна выходящего на запад и школьный сад.       Бюрнетт сжимает пальцами лямку сумки на плече.       Голос его не певучий, он всегда лишь напевал мелодию или стихи, и только в уединении. Но для девушки его приглушенный шепот бархатом ложился на сознание, таким прохладным и приятным. Это было ее блаженством, ее сладкой панацеей. – В сердцах людей пылает вечность, В глазах застыла бездна тьмы. Не будет мир, каким был прежде, Не будешь больше смертным ты, Мир заново пронизан силой, Пришёл час мёртвых воскрешать.– медленно приближается к девушке, прикасается подушечками пальцев к скуле, заправляет челку за ухо, – Все души слились воедино, И Землю больше не узнать. – пытливо заглядывает в глаза морского зелёного цвета.       Для нее он был совершенным чудом искусства, как Орея для Аполлона, хотя, по сущности, скорее бы подошло воплощения Эреба – повелителя мглы. Само олицетворение безграничной темной бездны, подобной Тартару, которая предвосхищает выход в извечное Ничто. В пустоту. Но, как Персефону тянуло к Аиду, так Кандалию, близкую к Черной магии, тянуло к чарующей тьме. Ледяная вода в пылкую жару, пристань покоя в шумном море – всем этим для нее был Ваэль.       Вместо слов были прикосновения. Вместо "доброго утра" – взгляды, полные любви. Черные длинные волосы лежат послушным шелком на крепких плечах, девушка обожает перебирать их, брать в руки и наслаждаться плавными иссиними бликами на них. Он был в привычной одежде, считая кожаный чокер на шее: кожаной куртке поверх футболки с двумя переплетающимися змеями - этот символ был с ним всегда, и черных армейских штанах. – Это с вишней? – парень выдыхает куда в тонкую девичью шею, касаясь носом завитых пахнущих волос, что у девчонки мурашки бегут по коже – Обожаю... Миледи, я скучал.       Руками скользит с еле слышимым шелестом по атласной рубашке бордового цвета, от ребер до пояса юбки на бедрах, так робко и не заходя за грани приличия. – Ваэль, – спирает дыхание от прикосновений, и голос ненадолго обрывается, чтобы потом девушка неловко захихикала – Мы виделись только вчера.       Она потянулась к нему, желая коснуться этой прохладной алебастровой кожи, которая не согревалась даже в теплые осенние дни. Брюнет вскинул веки, и Кандалия вновь почувствовала, как её затягивает в темно-синие омуты его глаз. Они встречались сотни раз, но эффект новизны не притуплялся — это было похоже на вечную первую встречу. – Мне всегда будет не хватать тебя, ты знаешь.       Ваэль выпрямился и мягким, уверенным движением притянул её за талию ближе к себе. Кандалия коснулась пальцами знакомого кожаного чокера. Темный ремешок дьявольски-прекрасно контрастировал с белизной шеи. Сейчас его кожа сияла, как свежий снег, напоминая о том, как сильно он изменился с их первой встречи, тогда он казался почти пепельным от усталости, с глубокими тенями под глазами, которые теперь бесследно исчезли. – А сейчас мы вместе, и впереди долгий день. – встав на носочки, шепчет прямо в губы, - широкие и немного покусанные, как всегда. – Это радует. Но он не сравнится с вечностью.       Когда до урока оставались считанные минуты, а в главном коридоре образовался невообразимый шум, парочка неспеша направилась в левое крыло к кабинету Уильяма Валласа.       Большая часть состава уже была там. Учитель перебирал какие-то бумаги за своим столом, не обращая внимания на входящих учеников. Ваэль присел за последнюю парту, утягивая за собой, и пододвигая девушке стул. – И, так... – Уильям лениво прохаживает по классу, проглядывая взглядом конспект, который и так не нужен был ему: он все помнил прекрасно так же, как и уровень подготовки каждого. – У вас было важное дз, да, важное... Его оценка для кого-то может стать решительной на этой неделе. И важное лицо заданной темы, напоминаю, Зигмунд Фрейд. Давайте начнем с малого, кто это? – продержал он паузу, прежде чем задать до наивности простой вопрос.       С задних парт посыпались ответы: «Психиатр», «Разговорная терапия». Алекс Мур, местный шутник, одевающийся в балахонистой гранж-стиль, не упустил случая: — Он кокаином лечился и всех вокруг лечил. Считал его антидепрессантом. Валлас усмехнулся: — Своеобразно, но верно. Фрейд был фигурой неоднозначной... Даниил, – лёгкое движение руки, раскрытой вверх ладонью учитель указывает на его соседа в серой рубашке.       Парень, до этого что-то черкающий ручкой в своей тетради, вздрогнул, весь подвелся.       Алекс, уже выучивший своего приятеля наизусть, прочел его нервозность по тому, как дернулся кадык и сжались пальцы на канцтоваре. Тот отложил ручку, ровно сел. – Психиатр... – замечая выразительный и, жаждущий продолжения, взгляд, он пытается обобщить обрывки информации с прошлого занятия – открыл великую тайну всего человечества, а именно тайну сна, а еще... – Открытия, какие-то интересные моменты, что вам больше запомнилось... – Ну, Фрейд придумал лечить людей разговорами. Психоанализ, всё такое, — буркнул кто-то с места. – Я вас понял. Достаточно. – Мужчина прокашлялся и пошел меж первым и вторым рядом, сложив руки за спиной – Старик Зигмунд вообще любил всё усложнять, копаться в чужом бессознательном и искать эдиповы комплексы там, где их нет. Вам эти высокие материи обычно кажутся скучными, но...       Кандалия едва слушала. Ей нравились уроки Валласа за его привычку «приземлять» философию до уровня понятных истин, но сегодня её внимание было приковано к Ваэлю. Она любила эти лекции: на них можно было не притворяться и просто чувствовать его присутствие рядом. Однако сегодня у неё был проект. Да и скучные лекции наконец доползли до стадии расспросов — теперь, по идее, следовало быть наготове. Но Кандалия лишь глубже растворялась в своем спокойствии, граничащем с трансом удава. Никогда занятия у этого человека не станут для неё источником напряжения; никогда она не почувствует робости перед лабиринтами философии или психологии. Никогда она не будет сидеть здесь со сжатым от нервного спазма желудком, в липком страхе ожидая момента, когда её вызовут к доске. Она лишь терпеливо выжидала секунду, когда Валлас призовет добровольцев, чтобы выйти и безраздельно забрать себе всё внимание класса. – Он ввел термин защитного механизма... это было в презентации, Жанна, напомните-ка...       Взгляд Кандалии тут же потяжелел. Жанна. Девица, чей голос напоминал скрип несмазанных петель. Душная, правильная до тошноты, она вызывала у Кандалии почти физическое отвращение. Жанна, которой иногда хочется вправить мозги. И не только вправить. И не только мозги.       У нее свои проблемы: никто с ней связываться не хочет, но изгоем она, все же, не стала. Сама это осознав, приняла путь отрешённости и безразличия к остальным. В тот момент где-то внутри сгорел огонек стремления к социуму... Она безучастна ко всем мероприятиям и движу колледжа. Возможно, именно последняя надежда показаться очень умной, чтобы привлечь людей, заставляет ее казаться гением.       Проблемы есть у каждого, самые различные. У кого-то они скрыты под толстым темным полотном, у кого-то стали частью существа, сливаясь с ним, как вода, у кого-то бредут позади, подобно тени...       На сжатый кулак легла прохладная ладонь Ваэля. Кандалия вздрогнула и повернулась к нему. Он смотрел на неё, чуть склонив голову, и в этом взгляде читалось: "Успокойся. Вздохни глубже.". Он читал её мысли так легко, словно они были написаны крупным шрифтом на стене.       Верно, не стоит вдаваться в подробности ее комплексов. Абстрагироваться. Она того не стоит. Ее здесь нет. — Фрейд заговорил о защитах в конце девятнадцатого века, — занудно начала Жанна, — но развила идею его дочь, Анна. Она основала детский психоанализ и написала...       Ваэль видит, что тень рядом сидящей девушки становится все прозрачнее, не шалит, не накаляется – загоревшись алым, и парень придвигается ближе, заправляет светлую прядь за ухо, всматривается в каждую деталь образа. – Все достаточно. – Учитель поднял руку, призывая закончить – До Анны мы ещё дойдем. – Пешком? В Вену? – Алекс напомнил о своем присутствии фирменной глупой иронией. Где-то слева художник непроизвольно, но приглушенно засмеялся. Даниил вновь перевел взгляд на соседа, такого расслабленного и с притягательной белозубой улыбкой. – Она в Лондоне похоронена, вообще-то, — Жанна одарила его ледяным взглядом, излучая неприязнь, на нее никто не отреагировал. – Опять ты за свое...– прошептал ему Даниил без толики раздражения, ещё не вернувшись к своему искусству в блокноте. Мур лишь повернулся к нему и слабо пожал плечами, мол "А ты что думал?" – Как хотите, хоть вплавь через океан, лишь бы добрались, — Валлас оперся о край стола.       Окинув цепким взглядом класс, Кандалия вновь остановилась на соседе. Ваэль уже вальяжно откинулся на спинку стула, скрестив ноги и сцепив пальцы в замок, казалось, он намеренно закрылся от возможных шуток преподавателя(«Капенхарт, а, прошу прощения, Эрик Дрейвен, оторвитесь от созерцания прекрасного, вернитесь к Фрейду»,- вполне мог съязвить Уильям, завидев отстранённость и игру в молчанку от студента) хотя в этой их игре не было ничего неприятного. Поскольку тема была подходящая, шутки могли быть двусмысленными про тот же эдипов комплекс, и Ваэль заранее смекает, а может делает это неосознанно - девушка не вдается в мелочи. – Снова? – почти одновременно, в полголоса, спросили они друг друга. – А как же! – моментально продолжает девушка, расцветая улыбкой. – Меня не спросят. – через секунду говорит он. – Раз ты так уверен...       Девушка вскинула руку, моментально попадая в поле зрения учителя. — Ну, кто еще копал глубоко? Тема была свободной. Бюрнетт? Вижу, вам есть что сказать. — Я подготовила материал о конфликте Фрейда с церковью. В то время его идеи о бессознательном и анализе снов казались ересью. Сны считались либо бессмыслицей, либо происками дьявола, а он предложил видеть в них ключ к психике. Будучи убежденным атеистом, Фрейд призывал заменить религиозные догмы научным подходом. Зигмунд считал, что вера христиан в ответственность перед Богом отнюдь не является удовлетворением собственных потребностей. Об этом заботится Гуманизм. Психоаналитик был за свободное выражение мыслей, рождаемых в подсознании. когда церковь проповедовала целомудрие, полигамия считалась грехом, а сны считались посланием Сатаны...       Какое-то время Кандалия ещё рассказала про мировоззрение человека, и после того, как захлопнула свою красную записную книжку, сейчас выступившую просто как фоновый предмет, учитель заговорил: — Смело, — кивнул мужчина, поправляя очки. — Отыскать информацию о его противостоянии с институтом религии — это хороший уровень. Смело надейтесь на зачёт, Кандалия. Можно сделать один четкий вывод... Церковь считала сон посланием дьявола и проповедовала целомудрие, а Фрейд предлагал искать в сновидениях ключ к бессознательному. Похвально, когда студент копает так глубоко.       Валлас вернулся к столу, делая пометку в журнале. — У любого, кто оставил след в истории, есть скелеты в шкафу, — отозвалась она, и в её голосе не было желания выслужиться, лишь холодный интерес. — Почему бы не вытряхнуть их на свет? — Ну, работа не из легких, — хмыкнул Валлас. — Если решите заглянуть в наш городской архив, рискуете остаться там до полуночи. Библиотекарь не перебирал эти завалы лет десять. Задохнетесь в пыли среди дряхлых фолиантов и не факт, что найдете искомое. — Да там заплутаешь, как в лабиринте Минотавра, — проворчал Кэмерон, не поднимая головы от тетради. — И ради чего? Пылью дышать? — Кому лабиринт, а кому обычная библиотека. Выясняется, вы не часто посещаете книгохранилище. — преподаватель взял конспект, окидывая класс насмешливым взглядом. — Видимо, вы там нечастые гости... – Конечно, интернет ведь есть. – Но в нем есть не все, что осталось в бумажном виде, большинством забытое и никому не нужное. – Интересно, а через сколько десятков лет библиотеки окончательно закроются или будут снесены? Они все меньше кому-то нужны и посещаемость же, логично, все больше падает. – Ну, тут прогноз ставится по предчувствию...

***

      Закончились 2 пары, коридоры колледжа переполнились учащимися. Большинство направилось в кафетерий, расположенный на первом этаже. – Чё там, как прошла психология? Опять Валлас пустыми разговорами нагружал?       На выходе около главного зала Кандалия встретилась с лучшей подругой – Нимуэ. Из всех людей она, почти на все сто процентов, самый надёжный товарищ, по большинству именно из-за почти такой же сферы деятельности. Когда Кандалия спускалась в бездны Гоэтии, Нимуэ предпочитала оставаться на светлой стороне мистики, астромедик по призванию, предсказать что-либо по расположению звёзд и созвездий на небе - расплюнуть. – Можно и так сказать. Хотя мне норм. По большей части я рассказывала классу свой реферат. По Фрейду. – Оо, ты говорила, я помню. Весь вечер в субботу сбрасывала трубку. И чё он? – Похвалил. Зачёт обеспечен. Но особо никого не тронуло, знаешь... – Это как это – никого? – резко донёсся голос Ваэля сзади, чтобы, как раз, поймать его мягкую улыбку. – Чего опаздываешь? – А, пустяки. – рассеяно говорит он, пожимая плечами – Потом нужно будет ещё забежать в библиотеку, после занятий. – А да, отдать пособие. Помню. – на прошлой неделе он с Кандалией брал трактат Сенеки "О скоротечности жизни".       Нимуэ с иронией изогнула бровь, многозначительно глядя на парочку. Как всегда, из нее прям и просилась вырваться шуточка. – Библиотеку... Пособие? Какие же вы нудные, голубки!       Девичьи глаза лисьего разреза, обрамлённые пышными ресницами, сейчас сверкали как зелёное море в лучах солнца. Нимуэ считала это реально завораживающим. Уголок ее губы пополз вверх, а сама брюнетка наклонилась, чтобы удобнее было заглядывать в их лица с прозрачной ехидцей...       Да и, уже не впервый раз в подобной ситуации, Ваэль не реагирует сконфуженно, а напротив, пользуется ситуацией. – Solus esse simul Ad amorem.– произносит немного коряво Кандалия, опережая парня, и смотрит на него с вызовом ожиданием.       Капенхарт никогда бы не вышел за рамки проявлением дурновкусия, даже в таком узком кругу. Сейчас он лишь широко усмехнулся, обнажая небольшие клыки, и не думал тушеваться.       Кандалия сглотнула, чуть зардевшись, сама же наглядеться на него не могла: с аккуратным черным смоки айсом, подведенными пепельным цветом губами, смахивающего точно на какое-то темное, порочное существо, которому нравился ход ее мыслей, хотя он бы не частил с их озвучиванивнием.       Пару секунд ушло Андерсен на перевод в уме, а затем она с напускным пониманием закивала. – Что и требовалось доказать, да.       Сегодня Кандалия была в хорошем расположении духа, и потому дала внутреннему задорству выход, полу сняла свою маску чванливости и бездушности. – Хах, ну ты чего, Нимуэ? Ему просто нужно отдать трактат на латыни! – Ага, я поняла! И ты, как раз кстати, из него одолжила фразу? Что-то сомневаюсь, что Сенека об этом писал.       Гул голосов в коридоре вспорол девичий визг: тонкий, дребезжащий и настолько характерный, что Кандалию передернуло от узнавания. Она и Ваэль синхронно обернулись на звук. Среди однообразного потока студентов Мадлен выделялась, как кровавое пятно на сером асфальте: на ней была обтягивающая алая майка, которую не смягчала накинутая укороченная джинсовка, и вызывающе короткая юбка в клетку, которая больше напоминала реквизит из дешевого фильма про чирлидерш, чем одежду для колледжа. Третий же, сапфировый взгляд был полностью погружен в мобильник. Нимуэ не было это интересно, и конечно же, пришедшее сообщение от родни было куда сейчас важнее. – Вы только поглядите, походу психолептик не приняла.       Ваэль хранил гробовое молчание. Больше из всех присутствующих в этом колледже, после учителя точных наук, занимающих первое место, была типичная представительница лярв в человеской личине, стоящая прямо по курсу. – Ты что натворила?! Ты хоть в курсе, что они фирменные?!       Часть слов было сложно разобрать, но девушка поняла – виновником бешенства мисс Стервы была ее подруга, если таковой можно было назвать везде за ней следующую помощницу Эллен.       Рыжеволосая стояла, вжавшись в шкафчик, в одной руке ещё находился квадратный колпачок от флакона. — Я хотела просто посмотреть… — прошептала она. — пробка была перекошен-на и я открыла, а они... – Я всегда знала, что ты непутёвая растяпа!       Посторонние голоса в коридоре притихли, кто-то с испугом, а кто-то с ехидцей наблюдал за сюжетом, таким типичным и знакомым. – У тебя не найдется попкорна, Кэмерон? Сейчас бы в самый раз с сыром... – рядом стоящий Дрой опёрся о шкафчик и толкнул в ребро темнокожего приятеля.       В ответ гортанный и грубоватый смех, парень с особым интересом следит за истеричкой как за мартышкой в клетке, тщетно высказывающей свое недовольство. – Лучше с карамелью. – четко послышался голос Кандалии и парни почти синхронно повернули головы к ней, но глазами с ней, увы, не столкнулись – я бы с удовольствием взяла такой, но в другой раз... — Это «Гуд Герл гон бэд» от Kilian, ты хоть понимаешь? Он сам мне их подарил, впервые за...       Мадлен всегда была известной своей нервозной натурой. У нее было какое-то непонятное напряжение, постоянно высказывающееся через истерики и острые реплики. Другие однокурсники привыкли к ее вспышкам, но не Кандалия.       Она была весьма популярна здесь, что вызывало негативные эмоции у Мадлен. Она была тем, с кем Мадлен равнялась, той, кто мог бы стать лучше нее: в успехах, талантах, красоте и покоренных сердцах. И она была из тех, кто мог использовал свою власть и силы для того, чтобы поставить кого-то на место и остаться вне зоны подозрения. Из тех, кто мог очень зло пошутить.        Она была неким псиоником, но влиять на предметы, подрывать что-либо, пугать и наводить лишнюю суматоху было слишком скучно. Когда-то она любила так шутить с мамой, но в возрасте пятнадцати лет ей это надоело.       Куда лучшим вариантом было влиять на чужой разум.       Меринда догадывалась, что дары дочери скрывают на глубине что-то необычное, но копать сама не хотела, если что-то забеспокоит Кандалию, она с ней посоветуется. Почти ведь взрослая ведьма, знает достаточно. Взрослая ведьма, не видящая весомых причин делится новыми способностями с родной матерью.       Девушка сложила руки на груди. Пальцем недолго перебирала локон, наматывая его.       Лицо украсила блестящая улыбка темных губ. Нет, она не была злорадной, просто Кандалия была довольна пришедшей идеей. Она направилась вглубь коридора, гущу событий. Услышав уверенные приближающиеся шаги, цокот туфель, народ расступился, пропуская вперёд. Было много знакомых лиц: ребята из кружков, сокомандники Дроя, почуявшие её появление за версту, приветливо кивнули, тут же бесцеремонно сканируя взглядами. Карен задержал внимание на её ногах, едва прикрытых короткой юбкой с тяжело звенящими цепями на ремне. Он негромко цокнул, и его голос затерялся среди какофонии, выдал: – Как всегда, чертовка! – Ну-ка, уже перешёл к кульминации? – Один из ребят толкнул его плечом и гоготнул – Чё дальше? – Да брось, ещё ничего не начиналось!        "Стадо быков" заставило ведьму внутренне содрогнуться от брезгливости. В их интонациях слишком явно сквозило то, какую именно «кульминацию» они себе вообразили. Но когда Мадлен обернулась, привлеченная шумом, Кандалия мгновенно, по-актерски виртуозно, сменила выражение лица, надевая привычную маску. — Так жалко, что прямо плакать хочется, — спокойно сказала Кандалия, останавливаясь в двух шагах. – Я не случ...случа.. – бормотала тихо прижатая к шкафчику Эллен, потерявшая смелость смотреть подруге в лицо. – Явилась, сука.       Как ядом, таким тягучим, поливает изнутри все внутренности одно лишь слово, он же сейчас вскипит, заработает как адреналин. Кандалия это знает, чувства обострятся и она даст им волю. – Как не явится, когда тут одноусный звонарь бесится. Редкое зрелище, да смешное такое.       Мадлен спустя мгновение нахмурила свои набитые брови-тату и приглушённо высказалась с глупым видом: – Чё?       Ведьма театрально закатила глаза, предчувствуя волну смешков в сторону несчастной девушки. Так и случилось.       Парень в балахонистой футболке что-то съязвил, поднимая ещё больше смеха, на который сщедрилась и Бюрнетт. Крашенная брюнетка это заметила и тут же выпрямилась, забавно вздергивая подбородок, стараясь сохранить спокойствие. – В чем же дело, а? – Кандалия перевела взгляд направо, где стояла сжавшаяся Эллен. – в чем провинилась твоя ненаглядная Эллен? Раз ты, как взрослая девочка, устраиваешь скандал из-за духов.       Мадлен хотела что-то ответить, уже было открыв рот, но послушав до конца, тут же побагровела от злости и непроизвольно набрала в грудь много воздуха. – Оу,– протянула Бюрнетт, опуская глаза на флакон в руках Мадлен, и продолжила, мягко и тягуче, как патока. — Так они даже целые, из-за пары капель такая истерия? – Заткнись! Почему ты вообще лезешь, куда не надо?!       Девушка изумилась, а затем лениво оглядела обступивших их студентов. – Мы все лезем куда не надо, но признай, ты сама всегда привлекаешь внимание. – произнесла она после спокойного, наигранного смешка. – Внимание? Да нахрен вы мне сдались! Она, она, мать его, сдвинула пробку духов и.. и.., если бы не я, чуть не... – Лучше отдай. А то разобьёшь ещё в бешенстве. – спокойное предложение. — Тварь... как же я тебя ненавижу, — проскрежетала девушка после долгой паузы, и в голубых глазах ее было столько злости, сколько в Мексиканском заливе нефти. — Разбей. Папа пришлет еще десяток таких, чтобы только не возвращаться домой и не смотреть тебе в глаза, — Кандалия сделала твердый шаг вперед. — Но ты ведь уже на грани, да? А я останусь, посмотрю, как ты сейчас швырнешь этот флакон в стену. Ты же хочешь, правда?       Что-то в лице Мадлен, в этой смеси злости, унижения и… страха, заставляло её продолжать. Тот самый страх. В Каллен не было ничего, только холодная глубина, в которой тонула воля.       Флакон хрустальной пулей полетел в стену и осколки разлетелись веером с глухим звоном под чужие крики. – Какого черта?! – Мадлен отпрянула, яро матерясь, когда подруга отскочила куда подальше с громким криком, чтобы затем завороженно застыть. – Ох, какая досада! Тебе надо сохранять спокойствие, Мадлен, а то посмотри, чем это оборачивается. – Да ты!.. – Что? Я даже к тебе не подходила. – широко раскрыла глаза в изумлении, кладя руку себе на грудь.       Но никому не нужно было становится на сторону Мадлен или идти против Кандалии. Мадлен отшатнулась от чужого пристального взгляда, словно он ударил ее, как плеть. "Хочешь, я покажу тебе, чего ты на самом деле боишься?"       Зелёные кристаллы превратились в омуты бездны, затягивая в болото.       Холодная и шершавая змея забиралась вверх по позвоночнику. Внутренности сжимались, как если бы нож вонзали в плоть.       Каллен все ещё смотрела на ведьму, но на самом деле, уже сама ее не видя.       Для учащихся ничего не происходило, они просто с недопониманием и презрением наблюдали, как Мадлен теряет рассудок. Как в её глазах зарождается дикий ужас. Она трещала по швам, и никто этого не мог видеть. — Что… Что ты делаешь? – прошептала она напоследок. — Я? Ничего. Я просто стою.       Это было легко. Кандалия просто подтолкнула. Чуть-чуть.       Брюнетка сделала шаг назад и врезалась в шкафчик. Перед глазами уже плыло другое. Коридор колледжа стал мягким, зыбким, как марево. Кто-то из учеников охнул, когда девушка внезапно осела с постепенно белеющим лицом. – Что с ней? — впервые удивленно заволновался Кэмерон, обращаясь к ближайшему Карену. — Перегрелась на солнце. Октябрьском, ей поводов не надо.        Как черви, каждое слово заполоняло чужое сознание, будто трещины по льду.

Ardens anima esse combustivae... Crepitum crescit, vermes solvens... Umbra pallium suum aperit.

       Пустота открылась внутри настолько широко, будто посередине грудной клетки ее вспороли ножом и оставили распахнутой. А после громкий скрежет, как если бы внутри черепа протирали стекло наждачной бумагой. – Да что же такое? Что ты ещё хочешь? Исчезни! – вопит мужской хриплый голос.       Мать пропадает из виду, или в видении этом, отбегает от него в сторону дочери, этим переставляя его внимание на новый объект. На нее.       Он был пустым. Ни гнева. Ни любви. Так отвратительно смотреть на это знакомое лицо, вечно скудное и ничего не выражающее, изуродованное гримасой злости, безумными глазами цвета тумана. Тумана. Так они же голубые обычно, да?.. – А ты?! Смотреть на тебя тошно!       В трясущейся руке он что-то держит, но Мадлен не может рассмотреть, что это. Все ее внимание на отце, его лице. Чужом, будто бы. Дачтожетакое.Почемуонкричит.Чтосним вообщенетак?       Она отпрянула, споткнулась, осколки под ногами хрустнули.Их не было мгновение назад. Теперь они всюду. На полу. В ладонях. Лежат в трясущихся руках, поднесенных к лицу, впиваются в ступни, шуршат под коленями. Она в них падает. И это падение нескончаемо, словно тонешь в глубине морской. "Нет. Нет-нет-нет"       Но вот, она чувствует плоскость, черный твердый как камень гранитный, пол. Она приземлилась как пушинка. "Это не правда."       На полу как также осколки, но более крупные, как надгробия, с сотней отражений. Справа Мадлен плачет, захлебывается рыданиями, размазывая тушь по лицу, превращаясь в жуткую пантомиму. Слева тоже Мадлен, но из-за спины, в своей комнате, она остервенело бьёт подушку, чтобы потом упасть в нее лицом и зарыдать в голос, не щядя связки. Спереди же осколок с острыми, не симметричными углами, на нем на девушку смотрит прямо ее отражение, как в комнате страха, где зеркала до комичности искаженные, уродующие лицо. Брюнетка не может издать и звука, во рту пустыня, песок. Остаётся молча следить, как отражения умножаются в своем разнообразии. От младенческих до выпускного и недавних студенческих вечеринок, где она позирует с девчонками из клуба, красуется своей натренированной высокомерной ухмылкой.       И белый шум пронзает чей-то хохот, до боли знакомый, что тело начинает трясти.        Сквозь слезы, смазывающие все перед собой, отражения меняются, расширяются, что теперь над Мадлен возвышается печальная скучающая мать, будто заприметившая под собой моль, а через мгновения с ней ровняется и отец Бен Каллен, человек с возрасте, инвестор, на чьем лице никогда не бывает улыбки, только если он не сорвал огромный куш, а только презрение и в случае дочери - отвращение. Надоедливая муха.       Никаких слов, но это молчание заставляет девушку сжаться и уменьшится в размерах до маленькой девочки, которая когда-то сидела в своей комнатке, забившись в угол, пока Нова кричала на отца, обвиняя.       С предложением поиграть ее сразу послали в комнату, не мешать взрослым. А после десяти – перестали слышать.       Отец приезжал раз в два месяца. И после пятнадцати разницы от этих дней не было. Ее также не замечали. Надоедливая муха виляет перед глазами.       Отец медленно поправляет галстук, даже не глядя вниз, туда, где Мадлен пытается схватить его за край дорогого пиджака. Его рука проходит сквозь её пальцы, как сквозь дым. Он достает пачку банкнот и небрежно роняет их на пол. Девушка видит, как они промокают в этой дурнопахнущей луже. Она знает наперед, что они будет потом липнуть в руках, как грязные осенние листья. — Очередной убыток... – сухо контатирует Бен, даже без тени сожаления.       Слова отца не просто звучат, а обретают плоть, тяжелую и холодную. Коридор начинает сужаться, превращаясь в узкий желоб, стены которого пульсируют, как внутренности огромного стального зверя. Вместо обоев бесконечные ряды цифр и графиков, один, который когда-то Мадлен просмотрела, когда занятой отец отошёл от стола.       В руках осколки, они повсюду, они скрипят под ногами, когда девушка снова встаёт, но подскальзываясь, вновь несколько раз падает, уже сдирая коленки. – Скажи "спасибо" своему отцу, Нова. Ему стоило больших усилий уговорить меня на эту должность. Теперь я перечисляю вам куда больше алиментов. Считай это моей компенсацией за то, что мне приходится возвращаться в этот дом. – Бездарная ошибка, — шепчет голос матери сверху, — ты даже не смогла заставить его остаться. Ты родилась, чтобы напоминать мне о его изменах.       Нова тянет к ней тонкие, костлявые руки, если бы хотела погладить по голове, – Мадлен знала, что нет, она никогда это не делала – когда стена позади девочки начинает движение и приближается с громким скрипом бетонных плит к ней. Сбежать. Этого нет. Это все нереально.       Мадлен горбится калачиком, хочет проползти под ногами матери, но вдруг ощущает, как её собственная кожа начинает трескаться, как фарфор.       Мать исчезает, растворившись, но гробовая тишина – тяжёлая крышка гроба все также словно тянулась за темноволосой следом –не долго длилась. Огромные, начищенные до зеркального блеска туфли отца проходят прямо по её конечностям, с хрустом раздавливая хрупкий фарфор. Тихий хруст, высокий мужчина даже не обращает внимания.       Пробирающая ее дрожь доходит пика и приходит в судорогу, выламывающую кости.       А затем её выворачивает изнутри, ощущается почти физически, буквально: словно невидимые руки пролезли в глотку и тянут её за язык наружу. "Нет... прекратите"       А затем сотни чужих губ зашептали в уши то, от чего горло сдавил спазм. Она задыхалась, но не замечала.       "Она просто платит за дружбу...", "Папина кукла с дефектом...“, "Бен, и куда ты ее отправишь? Думаешь, она потянет Экономику в Лиге плюща? Толку с нее не будет." Голоса становился всё громче, накладывались друг на друга, ускорялись, превращаясь в невыносимый ультразвук, от которого в глазах могли бы лопнуть сосуды. — ХВАТИТ!       Крик наконец вырвался из неё, но он не заглушил шепот. Коридор продолжал быть бесконечной глоткой, очень слизкой, что выползти из нее было бессмысленно – ты продолжал скатываться по языку обратно в гортань...       Это должно было закончиться. Она ведь так старалась стать холодной и надменной, уверенной и красивой, стать броней, стать ядом... Чтобы ее не видели... И просто желали... Это так сложно?       Схождения с ума не было долгим, тело покатилось вниз, не в силах держаться ненадежными руками – они, превратившиеся в колотый фарфор, лишь с сухим треском рассыпались в пыль, оставляя на слизистых стенах белые борозды. Хвататься оставалось нечем – кисти крошились до самых запястий...       Сухой, деловитый смешок отца, как при встрече с местными коллегами, и ее имя во время хруста едой. Домашним печеньем Новы, которое он, конечно же, никогда не хвалил. Этот звук разносится эхом, вдобавок дребезжа о несуществующие здесь стекла, стенки сокращаются и кромешная тьма закрывает пасть.