Вступление

      Здесь приглушенная музыка ощущается иначе, да и софиты редко попадают на белые стены, которые нечасто увидишь в заведении, подобно этому. Юноша стоит, прислонившись к одной из них, и наблюдает за тем, как стекает по ребру стакана виски, падая маленькой ровной каплей на пол. Он наизусть знает расписание смены персонала, поэтому терпеливо ждёт появления нужного ему человека. И ровно в тот момент, когда он слышит возмущенные возгласы со стороны бильярдного отсека, явно намекающие не на приятельские посиделки, опрокидывает в себя оставшийся виски и пересекается, наконец, взглядом с темными глазами. Долгожданный спокоен, как всегда, собран и невозмутим. Не то чтобы это нервировало, просто было не очень приятно наблюдать эту непоколебимость и уверенность. Жертва не должна так себя вести.       – Так-так-так, кто это у нас? – говорит манерно тихо, но так, чтобы собеседник наверняка услышал, – Верный пёс Башни, превышающий свои полномочия. Решил урвать два лакомых кусочка одновременно?       На небритом лице сохраняется невозмутимость, порядком уставшая. Подошедший кидает отстраненное "не здесь" и движется в сторону подсобки, прекрасно понимая, с какой целью к нему пришли.       – Я слушаю, – кидает мужчина, садясь на низкий крепкий столик и указательным пальцем открывая банку газировки, что не забыл прихватить с собой из бара.       Хоуэлл продолжает держать в руке пустой стакан и садится на стул рядом, запуская руку в карман.       – Не считаешь, что твой поступок может оставить отпечаток на репутации твоего Хозяина? – лисий взгляд устремляется в рыже-гранатовые глаза, что в полумраке кажутся совсем не живыми, – Думал, Союз Спасения закроет на это глаза и отпустит тебя восвояси?       Мужчина не спешит с ответом, делая глоток.       – Ты прекрасно знаешь наши правила, Бодди Лоусон.       Правила, писанные в одну сторону и не имеющие определенной закрепленности. Конечно, ему известно. Конечно, работник пересекается с ним взглядом и едва заметно кивает, прекрасно зная, что охотник не упустит ни одного изменения в его поведении или реакции.       – Я готов подарить тебе быструю смерть несмотря на то, что ты убил мою дорогую подругу и, по совместительству, одну из самых успешных охотниц, – посетитель выуживает пакетик с маленькой стеклянной бутылочкой, который тут же встряхивает, начиная считать про себя.       – Инквизитор упоминал о твоей навязчивости. Цепляешься за любую возможность. Совсем молодой, а грехов насобирал на несколько горящих котлов, – Лоусон смакует газировку, различая в ней горечь собственной участи, и наблюдает за медленно двигающейся то вверх, то вниз рукой с зажатым пальцами пакетиком.       – У всех свое предназначение, дражайший. Кому-то суждено быть жертвой, а кому-то – охотником. Это естественно, – легкая улыбка не сходит с довольного лица, пока гость отдает пакетик с капсулой, – Когда разобьешь – вдыхай все сразу. Это должно выглядеть, как отчаянное самоубийство уставшего от жизни одиночки.       Лоусон с едва заметным проблеском надежды смотрит на стеклянную капсулу, а после открывает прозрачный пакетик и аккуратно сжимает ее в ладони. Он на самом деле устал.       – Что это?       – Зарин. Будешь наслаждаться им ровно минуту, – Хоуэлл убирает пакетик обратно в карман и отходит ближе к двери, ведущей к выходу из подсобки, скрестив руки на груди.       – Отчаянное самоубийство ядом, который не так просто достать, – Лоусон ухмыляется, разглядывая пустую капсулу.       – Чуть промазал, каюсь. Вдыхай давай.       Лоусон смиренно отламывает стеклянную головку и подносит к носу, глубоко вдыхая бесцветный яд. Сначала он думает, что это – пустышка, предупреждение, надеется на благосклонность, но через несколько секунд чувствует мышечное сокращение на лице, придающее выражению неестественные черты, поднимает непослушный взгляд на убийцу и ловит в нем животный интерес, будто бы Хоуэлл являлся любопытным ребенком.       Когда у Бодди Лоусона спирает дыхание, и он хватается за горло, в голове Клиффорда Хоуэлла счёт останавливается на тридцати секундах, а пальцы крепко цепляются за опустошенный раннее стакан. На оставшемся счёте мужчина хрипит, пытаясь вдохнуть, и царапает свое горло дрожащей рукой. Вторая сжимает сильнее жестяную банку, ведомая побочным эффектом яда, а после и вовсе роняет с глухим стуком о плитку, разливая содержимое. В какой-то момент Лоусон кидает взгляд, полный боли, на охотника, и тот, явно увлеченный процессом, прикусывает нижнюю губу, впитывает чужие страдания, пока внутри его живота проходит приятная судорога, устремляясь прямиком вниз, к паху. Когда Лоусон падает на пол, и его тело содрогается в конвульсиях, Клиффорд слабо стонет, кончиком языка быстро облизывая пересохшие губы. Будучи все еще в сознании, умирающий смотрит на реакцию охотника с заметным сквозь мутную пелену боли осуждением, а глаза Хоуэлла сверкают ещё восторженнее, темнеют. Он подходит к нему, двигаясь, словно окрыленный, и гладит сводящую судорогой щеку.       – Увидимся в аду, mon cher.       Он еще некоторое время смотрит на тускнеющий взгляд, замечая, как боль из стеклянных глаз уходит насовсем, а потом поднимается и отряхивает брюки от невидимой пыли так, словно пытается избавиться от вековой грязи. Чужой, конечно. Не своей.

***

      – Я должен убить твоего отпрыска? Хорош дядька.       – Он слишком молод, чтобы управлять такими масштабами.       Пауза затягивается, прерываемая первой частью четырнадцатого детища Бетховена. Дым от сигары не последнего по важности человека в городе мерно плывет по сжатому воздуху его же кабинета. Была бы воля, ногой бы за этот проклятый порог не ступил, но велика обязанность.       Исполнитель смотрит долго, вглядывается в бесстрастное лицо не в попытке найти хотя бы долю смятения: обычно такие продать Господа готовы, лишь бы лакомый кусочек урвать. Смотрит, чтобы визуализировать стопки подписанных этой увесистой рукой переводческих поручений, и сжимает пальцами кобуру под слоем одежды, находя в жадных льдинах собственное вожделение.       Исполнитель раскладывает этого мужчину на детали, настолько мелкие, что, если бы его попытались собрать, получилось бы месиво. Липкое, противное, настолько беспорядочное, что все его "порядочные" вложения меркнут на фоне уродливого непотребства. Нет, исполнитель даже не видит смысла его ниже себя ставить – такое ущербное безобразие не под стать величайшему в виде смерти нескольких заказанных душ. Не сказать, что совсем безвинных.       – А ты, значит, сможешь "обобрать" правильно, а? – карие глаза щурятся надменно, не испытывая явного интереса услышать ответ.       – Тебя советовали, как хладнокровного профессионала, знающего свое дело, – голос, сдавленный либо из-за терпкого дыма, царапающего стенки горла, – наверняка прокуренные и совсем отвердевшие, – либо из-за начинающего проклевываться раздражения, которое явно не пытаются скрыть, – Дохера принципиальный, смотрю? Кого ты защищаешь? Раскормленного всеми благами этого мира золотого мальчика, выросшего как у Христа за пазухой?       Исполнитель молчит, постукивая указательным по кобуре. Уши хватают кульминацию первой части сонаты.       – Я заплачу вдвое, только сделай то, для чего родился.       Исполнитель сидит ещё с минуту, безразлично глядя на небрежно брошенный на стол толстенный конверт, а когда мелодия стихает совсем, медленно поднимается и выходит из кабинета.       Приятная музыка.       

***

      Едкий дым выжигает горло и отражается спазмом в желудке, скручивающемся так, что хочется согнуться. Она выдерживает; максимум, что себе позволяет – прикоснуться к холодной бетонной стене заведения, в котором работает.       Тощие ноги, обтянутые почти прозрачным черным капроном, иногда сводит судорогой: на улице давно похолодало, а дресс-код никто не отменял. Она привычно тянет безымянный палец ко рту, чтобы покусать ноготь – хороший способ унять дрожь обреченности и сущности бытия, исключительно по ее мнению – и чувствует, как рвется недавно затянувшаяся тоненькая корочка, которую она то и дело разрывала, пока стирала раздражающий пораженные участки кожи алкоголь с поверхности дурно пахнущих столов: за несколько лет дерево здесь впитало запах пива и рыбы перманентно. Хозяин этого захолустья отмахивается, мол, пьянчуги и так будут приходить, а гостям, имеющим высокое материальное положение, здесь не рады ни работники, ни другие посетители. Полиция тоже сюда не горит желанием заглядывать, оставляя бар пристанищем для потерявших смысл жизни и для тех, которые облизывают все подъезды в поиске новой дозы и обкалываются до такой степени, что периферические вены въедаются в кости, лишь бы не получать вновь постепенно убивающий яд.       Она таким не занимается. Она спит с клиентами и получает хорошие деньги за свой труд.       Пронизывающий осенний ветер колышет рыжие, пышные волосы, от природы здоровые и густые, принося с собой воспоминания о вчерашней встрече. Она наблюдает за тем, как очередной порыв ветра уносит дым, и проваливается в воспоминания.       Темное ночное небо испещрено многочисленными следами, оставленными мирно плывущими в пространстве самолетами. Далекие огни ночного города кажутся маленькими звездочками, не имеющими никакого смысла в своем расположении и существовании, словно их оставил придурковатый художник неумелым движением кисти. Она смотрит на них, не задирая головы, и думает о далеких вселенных, которые никогда не увидит. На ее плотно сжатых губах застывает бесцветная улыбка, пальцы стучат по гнилому дереву, уже давно оставившему зацепки на ее телесных капроновых колготках в области бедер, которые совсем не скрывала коротенькая черная кожаная юбка. Черная лакированная сумочка скромно лежала на лавке остановки, удерживаемая ее плечом. Ремешка касаются засаленные волосы – следы не одного дня похождений. Грязно-розовый ободок сдерживает отросшую челку, то и дело обдуваемую ветром. Она опускает взгляд на свои худенькие ножки, в основном покрытые чернеющими синяками и только в нескольких местах фиолетовыми, выцветшими. Все еще улыбается.       Нет гарантии, что мужчина, возжелавший ее тело, будет с ней любезен. Она это понимает, поэтому не винит ни его характер, ни его жестокую натуру. Просто держит покалеченную руку в кармане бежевого тонкого плаща, пачкая платок своей же кровью. Своей, потому что от чужой она избавилась в его же доме, вымыв руки начисто и протерев все поверхности, которых могла касаться. Так, на всякий случай.       "Да ты знаешь, где я тебя нашел?" – она замирает в дверном проеме после долгого дергания за дверную массивную ручку. Закрыто. Где нашел, знает. На месте ее работы.       "Своего мелкого тоже можешь привезти в следующий раз. Научу его, как надо правильно", – она опускает взгляд на металлическую ложку для обуви, пропуская мимо ушей противный смех. Сдерживает слезы. Теряется.       "Продажная стерва!" – она слышит, когда стягивают ремнем ноги и волочат по доскам, заставляя хвататься за них в попытке спастись. Кажется, она ломает ноготь об одну из них, но не может издать и звука: отчаянный крик застревает в горле невыраженным из-за переполняемого все нутро страха.       "Тварь!" – это, когда бьет грязно-розовым ободком по чужому лбу в попытке отбиться и отползает к откинутой в драке обувной ложке.       "Перестань!" – когда грузное тело валится на пол, а сам мужчина пытается закрыть голову руками.       "Прошу, хватит", - когда заказчик, наконец, захлебывается собственной кровью.       И ничего, когда размозженная голова не отрывается от пола, а руки спокойно лежат по разные стороны от туловища.       Она ждет, когда он встанет. В голове пустота и животный инстинкт защищать дорогое.       Заплачет она только тогда, когда окажется на другом конце города, рядом с озером, отделявшим ее, несчастную, от такого же отца. Одновременно близкого и далекого.              Истлевшая сигарета жжет пальцы, вырывая из воспоминаний сегодняшней ночи, и ее отвлекают пьяные голоса, раздающиеся со стороны входа. В глаза бросается фигура в вычурном пиджаке, на вид довольно теплом, явно стоящем немалых денег, которая разбивает стакан о потрескавшуюся каменную плитку, и профиль юноши, отвечающего на телефонный звонок, чьи светлые волосы кажутся хладно-белыми в холодном свете фонарей. Она не акцентирует на этом внимание, бросает сигарету в урну и растворяется в теплом, тусклом освещении бара.       Она еще не знает, что эта ночь тоже будет бессонной и заставит ее разговаривать с полицией, чтобы выяснить обстоятельства смерти сменяющего ее бармена, с которым она была в хороших, дружеских отношениях.