Глава 1

      Ещё не совсем горячее утреннее солнце кидает юркий лучик сквозь стекло, находя погрешность плотно сомкнутых друг с другом жалюзи. Кажется, они двое ламель и погнули, когда заигрались разбрасыванием школьных принадлежностей во время отбывания своего наказания вместо того, чтобы убираться в кабинете. Как, своего: Скотт Чадлер имеет способность находить недоступные пониманию идеи, претворять их в жизнь и так же невозмутимо-стойко выдерживать отчитывания учителей, которые охотно заключают его недисциплинированность и разбойничество как следствие потери родителей. Вот так, лишиться сразу обоих за одну темную ночь.       Скотт зло стучит грифелем по учебнику, оставляя на пожелтевшей от времени бумаге смазанные точки, как делает всегда, когда не понимает. Ему больше нравятся цифры, потому что знает, что с ними делать, а такие кучки букв, складывающихся в местами непонятные слова, он терпеть не может. Каждую бы стёр.       Он пытается ещё раз вникнуть, но только вздыхает и роняет карандаш на парту, что катится по светлой поверхности и упирается ребром в пенал. Скукотища.       "Именно поэтому конкретизация чаще заставляет думать над подбором более подходящего значения. Ваша задача – подобрать такое слово, чтобы оно полностью отражало контекстный смысл, а не являлось псевдозаменой", – голубые глаза без интереса следуют за мелом в пальцах учителя, собирая взглядом маленькие крупинки, осыпающиеся на доску чуть нижеописанного примера с жирно выделенным словом. Чадлер сравнивает эти неровные линии с косой ступенькой, а потом теряет ее из виду в копне огненно-красных, беспорядочно раскиданных в разные стороны волос, закрывающих обзор слова на доске.       Это его друг-заучка, вечно тихий и до противного правильный, который понимает практически все и сразу, а если не понимает, тратит уйму времени на то, чтобы понять. "Уйму" здесь в понимании самого Скотта, который все домашнее задание самостоятельно делает минут за десять, руководствуясь тем, что если устно, то не задали, а письменное можно скатать на перемене.       – Она сказала "да", представляешь?! – говорит Чадлер с таким восторгом, что не замечает в глазах напротив спокойное безразличие, приправленное явной иронией, когда они сидят в его комнате и складывают листы готового реферата в файл.       – Классно, – ответ тихий, совсем лишенный энтузиазма.       – Эй, мог бы и улыбку натянуть, чтобы показать, что тебе не все равно!       – Мне не все равно.       Скотт измученно вздыхает, откидывается на спинку кожаного стула и закидывает руки за голову. Отношение его друга к той, что Чадлер любил до невозможного, он не понимает: она красивая, с мягкими нежно-розовыми волосами, которых Скотт касается каждый раз, когда они обнимаются – туго сплетенная, местами чуть выбившаяся густая холодная коса, в путах которой Скотт тайно желает задохнуться. Ее улыбка, слегка неловкая, когда Чадлер слышит отчетливое "да" и густо-густо краснеет, пряча лицо за отпущенной каштановой челкой. Губы растягиваются в улыбке, когда образ потолка, в который сейчас упирается мечтательный взгляд, принимает черты миловидного личика, такого невинного и до невыносимого правильного.       – ... говорили?       Скотт хмурится, отвлеченный от мыслей аккуратным тычком в бок.       – Экзамены скоро, а ты меня совсем не слушаешь, – заключает Гленн Тейт и садится на кровать, крайне недовольный.       – Прости-прости, что ты говорил?       – Ты уже определился с факультативными занятиями?       А, ну да, что-то об этом говорили.       – Конечно, почти сразу.       – И какой предмет выбрал?       Наступает неопределенная тишина, дающая Гленну понять, что растяпа снова на уроке ворон считал. Он тянет носом воздух, определяя впившийся в слизистую запах как отпечаток тонера, в котором Скотт успел вымазаться, пока заправлял картридж. Взгляд Гленна смягчается, глаза самую малость щурятся, рот приоткрывается, чтобы сделать вдох перед тем, как заставить связки работать, и кислород застревает немым комом, сдвигая с места кадык, что не остается незамеченным голубыми очами, когда в плотно закрытую дверь предупредительно стучат.       У Чадлера есть старший брат, с которым отношения, мягко говоря, не ладятся от слова совсем. Он никогда не был эгоистом – разве что совсем чуть-чуть, потому что знает о том, что брат в нем души не чает, – поэтому не обижается на него за то, что его постоянно нет дома: Ричарду приходится разбираться с тяжёлой ношей в виде бизнеса их родителей, которые погрузили на него после своего раннего ухода из жизни слишком много.       Скотт бы с радостью помог ему, будь у него возможность, но единственное, чем может облегчить положение брата – доказать ему, что способен быть самостоятельным. Конечно. Где Скотт, а где самостоятельность, раз даже в учебу вникнуть с головой не может.       – Поужинайте, – голос тихий, скрывающий многолетнюю усталость за непробиваемой стеной безразличия и отрешенности, что делает его скорее сдержанным, нежели грубым. Светлые волосы мелькают лишь мгновение, но его присутствие оставляет различимый осадок твердости и ощущение беспрекословного подчинения, поэтому Скотт легко поднимается и направляется к двери, не оставляя Гленну никакого другого выбора, кроме как последовать за ним.       – Ты уходишь? – осторожно спрашивает Скотт, набив рот беконом, пока Ричард обматывает шею шарфом.       – Буду поздно. В школу не опаздывать, – обернувшись, он разглядывает их поочередно и, напомнив себе о способности Тейта быть ответственнее многих подростков, который точно проконтролирует Скотта, обувается и выходит за дверь, тут же прислоняя надоевший вибрировать телефон к уху.       – Да.       – Ты где сейчас? – голос спокойный, но напряженная нотка улавливается отчетливо.       – На работе, – Ричард проходит через кованые прутья приоткрытого высокого забора и отрицательно качает головой на немое предложение водителя составить ему компанию.       – Я подъеду через час. Надо поговорить.       Снова.       – Порой, мне кажется, что эти разговоры доведут до суда, – раздражение умело-сдержанно глотается, пока выуживается ароматизированная шоколадом сигарета, прессовано забитая качественным широколистным табаком.       – Ха-ха-ха, не преувеличивай! Милая семейная беседа, – слишком натянуто по-доброму. Ну-ну.       – Буду в своем кабинете. До встречи.       Ответ услышать Ричард не хочет, поэтому сбрасывает быстрее, чем чужой рот успевает открыться снова.       Этот человек – брат его отца, пришедший на похороны с душераздирающей речью о ценности семьи в его жизни и ушедший сразу после получения отказа о передаче корпорации, на которую заглядывался еще при живом Натане Чадлере. Он никогда не стремился сблизиться и звонил отцу только тогда, когда появлялась возможность обзавестись лакомой акцией, на которую у него самого денег не хватало: то, на чем он держится – казино, много обещающее и требующее взамен ещё больше, поэтому крупных сумм и на самом деле чего-то стоящего в его собственности нет.       – Тук-тук, к Вам можно? – настолько вальяжная походка, словно он уже является хозяином этого кабинета. "Победитель."       Ледяные глаза отрываются от расчетов нового проекта и смотрят устало, так, будто слушать собственного дядю было чем-то сверх его возможностей.       – Не буду ходить вокруг да около. Ты же молодой парень. Тебе ещё гулять да гулять, а ты свою молодость теряешь среди кучи этих никому не нужных бумаг и пустяковой нервотрепки, – роняет толстое тело на стул, находящийся напротив офисного, – Как там Скотт? Мне звонили недавно из школы, говорят, совсем от рук отбился. Не хочешь проводить с ним больше времени, которое и должен уделять старший младшему?       Взгляд цепкий, готовый вгрызться в любое проявление слабости, если уловить хотя бы отголосок. Ричарда это не берет совсем.       – Мог бы и сам навестить его, если позиционируешь себя хорошем дядей, – вязко, хотя говорить подобное и правда тяжело: Ричард предпочитает не мусолить одну и ту же тему раз по сто, – Раз никому не нужна, зачем так хочешь забрать то, что тебе никогда не принадлежало? Он видит, как толстые пальцы сжимаются в кулак, и кисти давят на поверхность стола. Практически осязаемо.       – Да ладно тебе, я же по-доброму, – отмахивается, сопровождая свои слова поверхностным смешком, – будто милая семейная еще не перетекла в предвзято деловую, – настолько глупым и наигранным, что зубы до скрипа свести хочется.       – Дядя, меня, честно, это раздражает. Я не сделаю так, как ты хочешь.       – Я знал, что ты так скажешь, – он скрещивает пальцы друг с другом и опирается на стол локтями, слегка его пошатывая, – Я пришел с предложением. Ты пройдешь Башню. Докажешь, что готов руководить этой золотой жилой и сможешь дать брату жизнь без покушений на его же здоровье.       На последних словах мужчина особенно акцентирует чужое внимание, так что Ричард смотрит в подлые глаза предупредительно. Так, словно пытается докопаться до истины. Настолько старый, слабый, что смеет угрожать жизнью того, ради которого Ричард живет.       – Тебе же не нужна эта точка соприкосновения. Ты хочешь быть с братом рядом, хочешь вырастить из него достойного человека. Неужели не проще будет делать это, проводя дома намного больше времени?       Ричард все же скрипит зубами: он не был для Скотта авторитетом, разве что давно-давно, когда им еще позволяли оставаться детьми; как будущий наследник, воспитывался в строгости и холоде, лишившись детства и доверительных отношений с братом. Скотт же – наивный и обиженный, перестал сражаться и сдался, оставшись закрытым одиночкой. Не сказать, что смерть родителей что-то особо сильно изменила, но потеплеть им и правда пришлось – одни остались.       О Башне Ричард знает: его близкий друг, набирающий популярность среди обреченных адвокат, который привык впитывать и не делиться – своего рода безумец с чувством времени, пошатывающимся душевным равновесием и стабильной нестабильностью в проявлении эмоций, – сдавался только тогда, когда Ричард, посадив его перед собой и нещадно напоив, начинал задавать вопросы. Тогда он и узнавал о случайных жертвах изощренных фантазий, не поддающихся раскрытию делах, неприятных личностях, которых Михаил Кольман с особой опаской обходил стороной, чтобы они не обращались к нему за помощью. Как адвокат он еще не состоялся, но имя его преуспевшего отца, давшего сыну плодородную почву для деятельности, заставляет находящихся под следствием запасаться приличной суммой с целью получить надежную защиту. Кольман борется с собственной моралью, загоняя ее куда подальше, когда дело идет о кругленькой сумме: он не мудак, гоняющийся за крупным кошельком, а специалист, бросающий вызов трудностям.       Грузный мужчина ушел только тогда, когда получил обещание подумать и оповестить о своем решении до конца недели. Ричард и правда думал, взвешивал все "за" и "против", пытался заставить себя решиться, и в итоге решился только на разговор с Михаилом, заранее зная, что он не одобрит, будет просить не ввязываться в это, потому что дело на самом деле гиблое. В одно октябрьское воскресенье он задержится в офисе, поймет, что сильно устал, и направится прочь из места, ставшего причиной всех его проблем. Ноги приведут его в бар, в котором он пропустит пару стаканчиков дрянного виски с незнакомым манерным экстравертом, быть может, на несколько лет младше него, и поморщится от дыма бумажной сигареты, уже, по видимому, долго тлеющей в тонких, длинных, более предназначенных для фортепиано, нежели для грязной работы пальцах девушки, когда выйдет из бара, перебиваемый успевшим надоесть за эту неделю – или чуть раньше – включенным экраном, показывающим те самые цифры, на белые округлые контуры которых смотреть не хотелось от слова совсем.       Михаил – всегда простит и примет.       Скотт – не узнает.