Глава 2

      Дождь бьет по зонту крупными каплями, заставляя почувствовать тяжесть всей абсурдной ситуации, что прибивает к сырой траве невидимыми длинными гвоздями, вынуждая колени подгибаться. Смотреть на серую плиту, видеть собственную фамилию, выведенную контурами белых букв, и имена тех, кто спит в холодной земле беспробудным, вечным сном, кажется ирреальным. Настолько, что одно мгновение он хочет ущипнуть себя, чтобы вырваться из цепких рук Морфея.       Ричард принял смерть родителей холодным рассудком, что всегда доминировал над чувствами и стремился избавить от лишних мыслей, но сейчас, когда он стоит и смотрит на капли, стекающие по холодному гладкому камню, он не может смириться. Пытался быть сильным ради брата, пытался доказать тому, кто ищет выгоду в любой удобной ситуации, что способен выдержать потери, способен нести на плечах тот груз, что уготован ему судьбой. И он, на самом деле, не совсем был готов к тому, что это произойдет так скоро. Отец будто знал, несколько дней в спешке разбирался с документами, мол, не хотел оставить много мороки своему первенцу.       В мозг въедается мысль о том, что, если бы он не спешил, до сих пор был бы жив. Читал бы газету по утрам за завтраком, как принято у коренных британцев. Целовал бы любимую жену перед уходом на работу, зная, что она всегда будет ждать его, как сильно он бы не задерживался в офисе. Дал бы младшему сыну оксфордское образование. Поженил бы старшего на милой, прилежной девушке, что родила бы ему здорового внука. Состарился бы в компании семьи и близкого друга, с которым в свое время поднимался с нуля, строил собственную империю.       Ричард жмет губы в тонкую бледную полоску и опускается на корточки, когда дуновение сильного ветра пронизывает тело сквозь ткань теплого пальто. Винить их обоих в преждевременной смерти не решается, потому что слишком привязан, и жалеет только о том, что не сможет принести стакан воды в старости.       "Ты так и не свозил маму в Собор Святого Петра, отец, – говорит тихо, улыбается так горько, что скулы сводит, – Она так хотела побывать на открытии Святых врат хотя бы раз".       Ветер стихает, словно прислушивается к его голосу, а после с новой силой дергает зонт, заставляя прижать металлический стержень к плечу. Шелест желтых верхушек деревьев доносит до ушей чужое отчаяние, настолько едкое и раздраженное, что совсем скоро вгрызется в префронтальную кору мерцающим красным воспоминанием на много лет.       "Ты не один, Ричи. У меня есть связи, я все сделаю, чтобы тебя защитить. Он ни куска не получит. Слышишь?" – гагатовая пустота смотрит в льдины почти отчаянно, пытается доказать, что на ее хозяина можно положиться. Пустота встречает доверие, видит, но почувствовать не может: оно там, застряло в пучине твердой, вязкой решимости, уверенно скрывающей ясный проблеск надежды в неприступных, обжигающе хладных радужках – без единого шанса быть понятым. Льдины поглощают огонь, разгорающийся в черных глазах, лишая Михаила шанса быть услышанным. Не убедил. Холод – на то и холод, чтобы безостаточно принимать, лишать и доводить до точки невозврата.       В глазах Михаила он видит едва уловимый блеск озлобленности и непонимания, в какой-то степени безрассудства, когда отвечает, что должен раз и на всегда решить возникшую проблему самостоятельно. Когда заявляет, что не хочет становиться грузом, который Кольману придется нести всю свою жизнь – хочет донести Ричард, – что отказывается от него, потому что Кольман жалок и не способен на оказание должной поддержки – трактует сказанное им Михаил.       Михаил злится на себя, не на Ричарда, потому что не может его понять, а Ричард не пытается объясниться, донести до чужого разума собственные аргументы, потому что хладность эгоизма побеждает. Какое право он имеет вмешиваться в дела семьи, не касающейся его ни в одном отношении? Почему он считает, что его мнение – на самом деле, мнение близкого человека, названного брата, которое всегда награждало разум Чадлера тактичностью и не давало пасть в бездну – сейчас является приоритетным – как было всегда, когда Ричард путался и не мог найти верный выход – решением ситуации? Почему тот, кто готов в лепешку разбиться ради благополучия другого, сейчас не получает доверие, которое заслуживает?       Ричарда пронизывающий кости ветер больше не отвлекает: он поглощен собственным ступором, возникшим из-за тех слов, что всегда боялся услышать из этих уст. Он смотрит на серый камень, по которому стекают прозрачные капли, и видит в этих дорожках, бегущих по бледной, чуть впалой щеке, слезинку, ненадолго задержавшуюся на подбородке, прежде чем упасть на дубовый стол и разбиться тысячами сожалений и забытой привязанностью, которую Ричард никогда уже не соберет воедино – пожалуй, единственный верный исход, который он точно предвидит.       Пальцы крепче сжимают стержень зонта – не вера, не надежда: потерянная возможность, отсутствие которой обязательно ударит по нему в будущем, потому что в Михаиле он всегда видел часть себя. Ту, что не потеряла веру в лучшее и грела совместными обещаниями. Ту, что питала силами двигаться дальше.       "Тогда уходи. Вали в свою Башню. Делай, что хочешь, теперь ты мне ничем не обязан. Хочешь сдохнуть? Сдыхай! Горевать я не буду, если ты за это так сильно переживаешь. Избавь меня от своего присутствия", – голос, полный обиды, через которую ясно улавливается плохо скрываемое отчаяние. Ломать дорогого душе человека Ричарду не впервой. Он знает, что его не встретят с распростертыми объятиями по возвращении. Знает, что все сказанное – попытка сдержать невысказанные мольбы, не опуститься до откровенного проявления слабости. Знает, что в глубине эмпатичной души его выбор примут и не осудят за взятую на себя ответственность. Знает, что навестят могилу и будут отчитывать пространство, лишенное слушателей, называя полнейшим кретином, если из Башни живым он не выберется. Этого будет вполне достаточно. Есть у Михаила такая способность: он всегда поймет, даже если будет себе глотку перегрызать в попытках найти весомые аргументы не понимать.       Чувства восприятия реальности возвращаются только тогда, когда Ричард паркует машину недалеко от Глостерского собора, когда стук собственных низких каблуков об асфальт набатом отдается в ушных раковинах; когда сжимает выданную дядей карточку с сомнительным приглашением возвыситься в руке до побелевших костяшек и смотрит на величественные ребристые своды.       Сомневаться Ричард начинает лишь тогда, когда всматривается в черную сутану перед собой, пока его ведут по широкому коридору, что в сумерках кажется более внушительным в размерах, нежели при свете. Свеча в чужих руках освещает путь, и Ричард видит в ней возможность схватить протянутую руку помощи и сбежать. И он вернулся бы, если бы слова Мэттью Кольмана, старого друга его отца, не прозвучали бы ответом на его решение принять предложение дяди несколько дней назад: "Михаил попросил отговорить тебя. Не стал сдаваться после вашего разговора. Держится за любую возможность, чтобы удержать тебя рядом, но, знаешь. Ты мне как сын, Ричард. Я всегда считал, что у меня два сына, – он делает паузу, смотрит на него такой же бездонной пустотой, наполненной скучающей отцовской любовью и чистой гордостью, – У меня тоже был выбор в свое время, и я ошибся, из-за чего лишил Михаила матери. Делай то, что велит тебе твое внутреннее "я". Докажи, что достоин построить тот мир, в который веришь. И пусть твоей основной целью будет сделать все, чтобы вернуться живым. Все, без исключений. Ты услышал меня, Ричард?"       Ричард чувствует, как теплота воспоминания греет ровно бьющееся сердце, окончательно избавившееся от сомнений. Впереди – дальняя дорога, позади – ни одного сожаления: со Скоттом он попрощался еще утром, невзначай, упомянув лишь долгую командировку, перед тем как просидеть половину дня в офисе и подготовить бумаги о доверенности бизнеса Михаилу Кольману, эгоистично не оставив ему выбора, потому что знает – Кольман подпишет.

***

      "А сейчас о главном. На улице Р. пять возле круглосуточного магазина был найден обезображенный труп молодой девушки. Правоохранительные органы сейчас работают над опознанием личности и пытаются найти близких погибшей. Пожалуйста, если кто-то из Вашего окружения пропал – не поленитесь известить прикрепленного к Вашему району шерифа."       Он задумчиво втягивает горький дым, задерживая яд в легких дольше, чем обычно. Глаза подозрительным прищуром изучают красивое лицо репортера. Такая аккуратная, бледнокожая, большеглазая. Скорее всего есть ухажер – он не думает, что эти серебряные серьги, усыпанные несколькими кристалликами алмазов, может подарить ей мать. Наманикюренные руки, прилежно сложенные на краю стола, источают тепло и мягкость – он представляет, как бы она проводила ладонями по острой скуле небритого мужчины, наверняка хмуря тонкие темные бровки от неприятных ощущений на кончиках нежных пальцев.       Виски полощет граненые стенки стакана, и мужчина опрокидывает его, полностью осушая, а потом смотрит на нетронутые капли, мирно стекающие на дно, чувствуя, как легкая судорога сводит скулы, а пищевод начинает гореть.       Должно быть, неизвестный наслышан об идеальном убийстве, раз не оставляет зацепок на месте своих преступлений. И, скорее всего, действует в одиночку. Фишер тонко чувствует всегда, поэтому и сейчас может быть уверен, что он не стал бы подчищать за другими, а сам не мусорит. Воистину идеальный убийца.       – Заинтересовал тебя, а? – доносится со спины низкий голос, и на плечо мужчины ложится крепкая ладонь, по-дружески похлопывая.       – Сколько вы его ловите? – голос чуть хриплый от долгого молчания.       – Тот самый? – собеседник привлекает внимание бармена и просит обновить обоим.       – Сложилось впечатление, что он рисовал на ней. Тонкие, четкие порезы. Явно работа искусного мастера.       – Они нашли его, – Фишер вскидывает брови, явно удивленный. На стойке перед ними появляются два стакана со жгучей жидкостью, – Ни доказательств, ни малейших зацепок целых два года, а тут он объявился с повинной.       – Невиновный? Может, и правда покаялся?       – Ага, как же. У бедолаги ни семьи, ни карьеры – вполне удобен, чтобы скинуть все обвинения на него и замять дело, – Оуэнс грустно улыбается, осушая стакан, слегка морщится от терпкости и поднимает взгляд на экран подвешенного к стене телевизора, особо не вслушиваясь в болтовню ведущей.       – Как ты с ними работаешь?       – Коллег не выбирают, – Оуэнс пожимает плечами, отмахиваясь. Что он может ответить, если каждый в этом участке лишь протирает штаны, раскладывая пасьянс на компьютере, – Он нарколыга. Кто такого защищать будет?       – Думают, народ поверит в искусность его работы? – Кеннет усмехается, – Переводись в другой отдел, вот что.       – Да-да, только отчеты заполню, – шериф вздыхает и поднимается с высокого стула, оставляя пару купюр и визитку на стойке возле пустых стаканов, – Кстати, чуть не забыл. Ты тут нужен кое-кому очень серьезному.       Фишер пробегает взглядом по картонке и сводит брови на переносице.       – Это тот самый?       – Ага. Недавно закончил обучение, а уже в каждой бочке затычка. Думаешь, сможет?       Кеннет ведет языком по внутренней стороне щеки, с усмешкой вспоминая, как Оуэнс плевался от недовольства действиями со стороны обвинения в одном из судебных заседаний. Фишер считает, что ему в принципе бесполезно браться за дело обвиняемых, которые находятся под защитой этой фамилии.       – Спрошу у него лично. Интересно даже, что ему вдруг понадобилось от меня.       Оуэнс вроде и смеется, понимая весь абсурд ситуации, но не может скрыть в голосе любопытства и легкого раздражения. И Кеннет знает, что шерифа беспокоит. Ему тоже очень любопытно.       Адрес, указанный на визитке, приводит Фишера в адвокатскую контору. Рабочее время уже давно подошло к концу, но единственное окно, скрытое серыми жалюзи, намекает на то, что он подоспел как нельзя кстати. Он заходит, показывает визитку охраннику, бросает краткое "мне нужен адвокат" и не встречает сопротивления, подкрепляемого тем, что ему стоило прийти бы в дневное время. Вместо этого охранник нажимает кнопку на рации.       "Кольман, к тебе клиент".       Здание погружается в тишину на несколько секунд.       "Пусть проходит", – голос уставший, слегка зажатый, что отчетливо слышится даже через искаженный звук рации.       "Прямо по коридору и налево. Не ошибетесь – он один допоздна остается".       Кеннет кивает и следует инструкциям, не совсем уж в них нуждаясь по причине, которую сам охранник и назвал. Пчелки-труженицы, черт бы их побрал.       Тишину, царящую в здании, прерывает звук работающей машинки. Фишер предполагает, что кофейной. Ай-яй, плохо пить на ночь кофе, гаденыш.       – Войдите, – слышит по ту сторону двери и аккуратно дергает ручку, что поддается сразу, пропуская в кабинет, единственным источником света в котором является настольная лампа холодного оттенка. Рассмотреть кабинет во всей его красе не получается, поэтому мужчина сразу заканчивает с этим делом, направляясь к столу.       – Не рассчитывал, что Вы явитесь так скоро. Присаживайтесь, – его встречает деловой тон, кружка ароматного кофе и цепкий взгляд.       – Слишком гостеприимно для ночного гостя, не считаешь? – на губах Фишера появляется довольная улыбка, и он занимает предложенное место, – Чем обязан?       Ответом служит увесистая папка, что оказывается посередине стола, чуть пододвинутая в сторону пришедшего. Так, чтобы можно было прочитать титульный лист и догадаться.       – Здесь Ваша подноготная, которую мне удалось откопать за четыре дня. Я знаю, кто Вы.       – Просвети? – мужчина тянет бровь вверх в легкой иронии и делает глоток кофе, расслабленно откидываясь на спинку стула.       – Кеннет Фишер, более известный в узких кругах как Исполнитель, – говорящий выдерживает паузу, после чего продолжает с большей увлеченностью, – Прошедший Башню в тринадцать. Двадцать один год назад. Профессиональный убийца. В двадцать покинул Англию и перебрался в Штаты, где сделал себе имя. Вернулся не так давно, скорее, не по собственному желанию. Смею предположить, Вы кого-то ищете. Кого-то очень для Вас значимого, раз притащились за ним сюда после нескольких неудачных попыток поймать.       Улыбка на губах Фишера становится ярче. Ему отвечают тем же.       – "Недавно закончил обучение, а уже в каждой бочке затычка", – констатирует факт словами шерифа, медленно, растягивая практически каждое слово, – Тебя весь отдел прокуратуры ненавидит. Неплохо, парень.       – Приму это за комплимент.       – И какое у тебя ко мне дело, Михаил? Хочешь убрать парочку ненавистников?       Он молчит. Фишер не торопит. Интересное поколение, однако.       – Есть один человек, кретин полный, которого я не могу защитить, потому что он решил строить из себя героя, – на столе оказывается фотография лица, с которым Кеннет очень хорошо знаком, – Я готов сделать все, что пожелаете, только не дайте ему умереть в Башне.       Фишер всматривается в серьезное лицо на фото. Ледяные глаза, белые, словно поддавшиеся коррозии седины волосы, точеные контуры лица. Он щурит глаза, когда в ушах вновь звучит четырнадцатая соната, а по обонянию бьет запах крепких сигар. Кеннет вдыхает воздух, пропитанный ароматом кофе, собирается ответить, но его спешно перебивают:       – Вы были там. Я не прошу рассказывать о сути испытаний, потому что знаком с делами пропавших без вести людей. Прошу только о его защите, – вот оно: отчаянности в голосе нет, есть только безысходность.       – Есть еще один человек, который им интересовался, – Фишер поднимает взгляд, готовый ловить любое изменение в юном лице, – Он предложил мне толстую пачку денег. А что предложишь ты?       Кольман замирает в непонимании, словно догадывается, о ком может идти речь, встречает чужой тяжелый взгляд собственным растерянным и вскоре опускает его на стопку денег, что покоится в полке стола слева.       – Так и знал, – Фишер пожимает плечами, допивает кофе и делает вид, что уже собирается уходить, как чужие ладони с глухим стуком бьют по поверхности стола, заставляя обратить внимание на Кольмана.       – Я сделаю все, что скажете, – о, видимо, ломается малый, раз голос потрескивать от напряжения и чувства упущенной возможности начинает, – Пожалуйста, прошу Вас. Фишер прикрывает глаза и тяжело – завуалированно облегченно – вздыхает. Надо было спорить с Оуэнсом на хороший виски.       – Прямо-таки все?       – Да, – Фишеру хорошо знакома эта уверенность во взгляде и дрожь в голосе, когда цепляешься за единственную возможность, если не хочешь потерять.       – Как ты и сказал, есть один человек, которого я никак не могу поймать. Не только я: правоохранительные органы несколько лет за собственным хвостом гоняются. А недавно он вдруг объявился с повинной.       – Невиновный, – темные брови сосредоточенно сводятся на переносице.       – Бинго! – Фишер щелкает пальцами, – И ты должен сделать все возможное, чтобы он не оказался за решеткой. Понимаешь же, что это значит?       Кольман неспешно опускается в кресло и сжимает пальцами край стола. Кеннет глотает готовую вырваться наружу усмешку, буквально слыша, как начинают крутиться в чужой голове шестеренки.       – Это все? – без лишних вопросов. Есть цель, ее надо достичь. Схватывает налету. Далеко пойдет.       – Неужели сможешь? – вопрос без иронии, скорее даже удивленный.       – А у меня есть выбор? – в лице напротив, когда Михаил пересекается с ним взглядом, Фишер видит стальную непоколебимость профессионала, наполненную отточенным спокойствием, не оставившую и следа от прошлого проявления мнимой слабости. Слабости, потому что в обществе принято сдерживать эмоции. Мнимой, потому что показ собственной слабости – сила.       Фишер немо восхищается.