Часть 5

К счастью, гости ещё не собрались в гостиной и происшествие видели только maman, Катенька и прислуга, расставлявшая посуду. Теперь кузены стояли перед толпой домочадцев и выслушивали маменькины причитания, пока ждали прихода отца. Учителя тоже спустились на шум, и Краус громко хмыкал, а Лафорет говорил что-то ему по-французски. Николай пытался кое-как привести себя в порядок. Девки убирали осколки и подметали пол. Сашка услышал, как за дверями говорили: “Саша, барчук… Опять набедокурили”. Он дернулся, как от удара. Это ведь не он на этот раз! Да и какое их дело!.. — И что у вас тут стряслось? — устало спросил отец, заходя в гостиную. Мама всплеснула руками и принялась рассказывать, как дети закинули яблоко прямо в дом и перебили сервиз. Отец всё больше хмурился. — Спасибо, душа моя, — обратился он к жене. Потом посмотрел прямо на Сашку. — Александр, ты не желаешь ли ничего объяснить? — Я… — Сашка быстро взглянул на Николя, — мы просто играли. Случайно попали в окно, оно было открыто. Мы не нарочно. Мы не хотели разбить. — Играли? Ну и видок у вас, молодые люди, — отец оглядел их с ног до головы. — Nicolas, и вы тоже? Право слово, от вас не ожидал такого поведения. Вам ведь шестнадцатый год идет, к тому же, в доме посторонние. Что за ребячество! — Виноват, Сергей Николаевич, — Николя, весь пошёл пятнами румянца, но головы не опускал и держался прямо. — Александр, а с тобой у меня разговор короткий. Сколько раз уж я предупреждал? Мало тебе было в среду? У Сашки сердце ушло в пятки. Стало мучительно стыдно от того, что вслух обсуждался перед людьми его недавний позор. Мысль о новом грядущем наказании же привела Сашку в ужас. Он страшился не столько боли, хотя и это тоже, сколько проклятого стыда, особенно если приговор будет вынесен в присутствии всей семьи, как сейчас. — Сергей Николаевич, — громко прозвучал сбоку голос кузена. — Саша ничего не сделал, это всё я. — Что вы хотите этим сказать, Nicolas? — Это я бросил яблоко. Я хотел кинуть в Сашу, но промахнулся и попал в чашки. Николай не выдержал суровый взгляд дяди и смиренно опустил глаза. — Александр, это правда? Сашка перевел взор на маменьку, потом на сестру, которая жадно ловила каждое слово, потом на девку Агафью, вытиравшую пол. Наконец, на Николая. Он чувствовал, что должен сказать, что первый кинулся яблоком и устроил всю эту потасовку. Но… разбил-то действительно не он? Не в силах говорить, он медленно кивнул. — Что ж… — отец сухо покачал головой. — Тогда ступайте, умойтесь и переоденьтесь, молодые люди. Граф, я полагал вас человеком более рассудительным. Я не ваш родитель и не в праве наказывать, поэтому лишь надеюсь, что впредь подобное не повторится. — Не повторится. Сашка воспрял духом, но тут же почувствовал нарастающее возмущение. И это всё? Конечно, его самого бы за такое в лучшем случае заперли учить Тацита, а в худшем, как papa и грозился... Батюшка покинул гостиную и толпа стала расходиться вслед за ним. Катенька задержалась, хотела заговорить с кузеном, но тот, смутившись, поспешил выйти за дверь. Уже на лестнице герр Краус окликнул Николая и что-то коротко ему сказал по-немецки. Когда Сашка привёл себя в порядок и вышел из спальни, он увидел со спины Николая. Тот, тоже переодетый в чистое платье и с влажными волосами, направлялся в классную комнату. Зачем? Уроки на сегодня закончены, да и свою книжку по физике Николай не захватил. Сашка замер, чтобы не шуметь и не привлечь внимания. Кузен же постучался, вошёл и затворил за собой дверь. На цыпочках Саша пересёк галерею. Раздался звук ключа, повернувшегося в замочной скважине. Интрига нарастала. Быть внезапно застигнутым за подслушиванием он не боялся, так как дверь была заперта изнутри, а другие обитатели дома явственно шумели внизу. Сашка прижал ухо к стене. Несколько шагов по скрипучим половицам. Голос Николая. Затем мужской взрослый голос. Герр Краус? Сашка весь обратился во слух, но так и не разобрал слов. Минуты три диалог продолжался. Сашка уже заскучал: до него долетали лишь обрывки немецкой речи, и из потока не выходило вычленить отдельные фразы. Он собирался было идти, как разговоры стихли и снова послышался скрип шагов где-то в глубине комнаты. Спустя мгновение раздался низкий гулкий свист и громкий треск. Николай произнес какое-то короткое слово. Снова свист, треск — нет, не треск, удар обо что-то мягкое. “Zwei”, — в этот раз Сашка отчётливо расслышал слово. Drei последовало через десять стуков сердца. Счёт? С нехорошим подозрением, но не веря собственным догадкам, он продолжал вслушиваться. После sieben Николя сдавленно вскрикнул, а Сашка еле удержал возглас удивления. Он не мог поверить, что этого всеобщего любимца и пай-мальчика, к тому же, почти вошедшего в возраст, сечёт воспитатель. Вероятно, пороли деревянной указкой, которая лежала возле доски. Сашка помнил, как однажды на уроке он три раза получил ею по ладони. Первой мыслью было злорадное удовлетворение. Было неловко признаваться даже себе — но мысль о том, что всё же существует справедливость и не его одного до сих пор порют, приводила в восторг. Но уже скоро на смену пришло чувство вины, свербящее где-то в животе. В мозгу прозвучал робкий голосок: ведь это он, Сашка, затеял дурацкую перестрелку и втянул в неё кузена, а тот не проронил ни слова об этом при родителях, так ещё и сам теперь был наказан. После zwölf удары прекратились. Были ещё какие-то разговоры, шаги. Сашка, с отчаянно бьющимся сердцем, решил, что услышал довольно и поспешил покинуть наблюдательный пункт прежде, чем его обнаружат. Он нырнул в детскую, находящуюся прямо напротив. В диком гвалте, который создавали приехавшая детвора и их няни, никто не обращал внимания на Сашку, который встал у приоткрытой двери и заглядывал в маленькую щелочку. Из классной сначала вышел герр Краус — как всегда, стремительным шагом, сложив руки за спиной. Николя, напротив, был нетороплив. Аккуратно притворил дверь, остановился, словно в раздумьях. Оглянулся — и, видимо, удовлетворившись тем, что коридор и лестница пусты, прислонился спиной к стене. Сашка не видел на его лице ни следа слёз, но кузен прикрыл глаза и откинул голову, словно очень устал. Постояв так какое-то время, он отошел, потянул было руку, словно хотел потереть зад. Но быстро опомнился, сжал руку в кулак, шумно выдохнул и ушёл — наверное, к себе в комнату. Сашку окликнули. Он что-то ответил сестре, машинально поддерживал разговор, а сам лихорадочно пытался понять, что же было больше в его душе — ликования или сочувствия.