Часть 7

После ужина перешли в гостиную. Сашка и Николай обменялись взглядами при виде злополучного чайного столика. Сегодняшняя потасовка, казалось, сделала кузена не таким заносчивым и отстраненным. Сашка подумал, что хотел бы, чтобы их прогулка повторилась — и с рассказами про уроки, и с шумными салочками. Обычные его товарищи по играм, деревенские ребята или дети доктора Шорохова подходили для незатейливых забав, но, как ни крути, при них Сашка не мог вставить ни подходящего каламбура, ни веселой французской шутки. Они не понимали его историй, которые он, сбиваясь от возбуждения, пересказывал из прочитанных романов. Отчего-то ему казалось, что Николя обязательно всё это поймёт с полуслова. Подражая взрослым, они должны были ухаживать за своими дамами за чаем. Сашка остался со скучной девицей Берн, его ровесницей, а Николай, конечно, занял место подле Катеньки. Садясь на кушетку, Сашка порадовался, что следы его недавнего побега с урока уже не давали о себе знать. — Ты знал, что Робинзон существовал на самом деле? — спросил Сашка. Уже произнеся слова, он устыдился — заметил, что обратился отдельно к кузену, не включив присутствующих дам в беседу. Неловко оглянулся: козье выражение лица Вари Берн показывало, что она не знала даже самого Робинзона. Катенька же укоризненно посмотрела на него взглядом старшей сестры. — Неужели он действительно прожил двадцать лет на острове и отыскал Пятницу? Думаю, что такая легендарная персона стала бы известнее Колумба. Qu’est-ce que vous y pensez, mademoiselle? — Николя улыбнулся и обратился к Катеньке. Та, конечно, подхватила его насмешку: — Не всему, что пишут в романах, нужно верить. Да и под силу ли человеку в одиночку вырастить и обработать целое поле? Будь так, папеньке бы не понадобились сотни крепостных. — Да нет же, — Сашка порадовался, что хотя бы Варя не лезла в беседу. — Его прототип прожил на острове всего два года. Потом он рассказал свою историю и о ней написали книгу. — Всего два года? — ахнула сестра и подняла чашечку. — Ну, это совсем меняет дело, ведь за два года он не успел ни проголодаться, ни продрогнуть. — А вот и напрасно потешаешься! Правда в том, что этот герой, не помню имени, был простым боцманом и сам попросил высадить его на необитаемом острове. И наперёд готовился, взял с собой запас семян и вещей на первое время, — Сашка так торопился рассказать, что даже отложил взятое было пирожное. — Как предусмотрительно с его стороны, — покачал головой Николай. — Что ж, в таком случае у него были некоторые надежды на выживание. Однако мне с трудом верится, что простой моряк, не получивший такого блестящего образования, как господин Крузо, знал столько тонкостей, которые позволили ему наладить быт. — Нам читала Робинзона Крузо матушка, — невпопад вставила Варя. Сашка бросил на неё раздражённый взгляд и продолжил спор: — Говорят, он был пьяница и смутьян. Такому ничего не страшно, раз он сам велел себя оставить на острове. К тому же, он сразу взял с собой оружие, поэтому смог легко выжить. — Но оружие решает далеко не все проблемы, — мягко заметила Катя. И кокетливо посмотрела на Николая: — Это вы, мужчины, привыкли, чуть что, разбираться силою. Nicolas ответил сдержанно, но глядел ей прямо в глаза, словно позабыв, что напротив сидят и другие собеседники: — К сожалению, мир полон борьбы и несправедливости. Кому-то приходится брать на себя ответственность за защиту наших нежных дам. Катенька тоже смотрела только на Николая: — Ежели бы все мужчины сложили оружие, то и защищать нас было бы не от кого, не правда ли? Насилие лишь порождает ответное насилие. Ну какую же глупость сморозила его сестра! Сразу видно, девчонка, хоть и старше него. Сашка хотел возмутиться, открыл было рот — но понял, что никто на него и не смотрит. Эти двое словно одни в комнате, даже чуть склонились друг к другу над чайным столиком, и так и стреляют глазами. Варя Берн посмотрела на него в недоумении. Сашка дёрнул плечом — мол, я-то что? — Вы, должно быть, начитались Руссо и французских романов, мадемуазель, — сказал Николай с видом учителя, — И верите в то, что первобытное общество без социальных норм было счастливо и безгрешно. Однако не станете же вы отрицать, что существуют личности, и много, которые презирают законы общества и морали, совершают преступления, поступают не по чести, зарятся на чужие территории и богатства. Нельзя быть слабым перед лицом врага. Приходится брать в руки оружие и устанавливать тем самым мир. — Но ни один человек не рождается жестоким. Посмотрите на любого младенца, разве хочет он не только доброй игры и смеха? Общественное насилие, однако, воспитывает с ранних лет привычку к применению силы. Когда ребенок плохо ведёт себя, его родитель или гувернёр, самые близкие и родные люди, которые должны оберегать и любить, берут палку и бьют его. Что же ожидать от выросшего? Конечно, он возьмёт в руки саблю и отправится отбирать у соседа деньги. Николя вскинул брови: — Вам кажется, что все детские шалости невинны, но ведь это не так. Трёхлетний малыш тронет рукой горячий утюг и обожжётся. Поймёт, что надо быть осторожнее и перестанет играть в прачечной. А подросток, скажем, в двенадцать, бросит учебу и будет целые дни проводить в праздности. Поначалу он не заметит своей ошибки — это ведь не ожог на руке. Ему будет хорошо, возможно, даже очень весело. И длиться это может годами, коли никто не спохватится. И вырастет наш подросток, не умея себя к делу применить, ничего не зная и ведя себя, как дикий зверь. И тогда будет поздно уже изменить его, так как станет он независимым взрослым, который и состояние отцов растратит, и крестьян избалует, и хорошо, если не сопьётся вконец, pardonnez-moi l’expression. А значит, следовало бы ещё в детстве его воспитателям взять розги и посечь, для его же собственного блага и исправления. Сашка почувствовал, как у него краснеют уши. Ему, конечно, уже было не двенадцать, а почти четырнадцать, но ему совсем не нравилось, куда вёл этот разговор. Интересно, а себя Николя, в таком случае, тоже определял, как неразумного подростка, которого надо пороть для его же блага? Помнится, сегодня утром он отнюдь не выглядел довольным “благом”, которое ему учинил немец. Катенька зарделась: — Николя, мне, право, не пристало обсуждать такие les indécences, — смущённо, но гордо ответила она, не опуская взгляда. — Однако могу вас заверить, что многие дети, выращенные в ласке становились добрыми людьми. — А я уверяю вас, однако… Узнать, в чём Николя хотел уверить Катеньку, Сашка не смог, так как матушка позвала всех собраться петь возле клавесина.