Часть 11

— Chaîne des dames! Pas de chat… et demi-chaîne anglaise! — называл фигуры месье Дюшарм, отстукивая ритм. Пары двигались непринуждённо и даже не без изящества. Учитель танцев выглядел довольным: всё же не зря они занимались дважды в неделю уже несколько лет. Сегодня даже Сашка не доставлял ему неудовольствия — верно, его скрупулёзное внимание к уроку приносило свои плоды. А внимание своё Сашка полностью направил на кадрили и менуэты. «Р-раз, два, jeté, assemblé», — проговаривал он про себя, глядя ровно перед собой. «Красивая мелодия, у Дюшарма её раньше не играли. Надо попросить ноты, попробую разучить…». На Николая, который составлял пару визави, Сашка и вовсе не глядел. Когда надо было поворачивать голову в ту сторону, смотрел мимо — на зеленоватую обивку стен. Дежурно улыбался Катеньке, как полагается даме напротив, и брал её за руку, почти не касаясь пальцами. Кузена же не существовало вовсе. Тот несколько раз пытался заговорить о произошедшем. На следующее утро после охоты Nicolas задержал его в дверях столовой и предложил разыграть отрывок из пьесы по ролям, вместе с детьми Бернов и девчонками. На это предложение Сашка только дёрнул головой и взбежал по лестнице в классную комнату, не удостоив кузена ответом. Другой случай представился тем же вечером: после спектакля импровизированного домашнего театра, который всё же устроили без его участия, раскланявшись на овации и вдоволь насмеявшись, Николай вдруг погрустнел и тихо отозвал Сашку поговорить наедине. Ещё чего! И дело было вовсе не в том, что спина и кое-что пониже горели от отцовской плети. Метать бисер перед тем, кто считает тебя лишь глупым дитятей… Наконец, когда кузен понял, что Сашка намеренно не замечает его присутствия, он тоже перестал предпринимать попытки поговорить. Если раньше, до дурацкой битвы на яблоках, они перебрасывались колкостями, надоедали друг другу и мешали на занятиях, то сейчас всё их общение свелось к ритуальным приветствиям в присутствии взрослых. Что ж, зато сосредоточиться на уроках было, несомненно, легче. — Катрин, вы же не думаете, что… — услышал Сашка обрывок фразы сквозь звуки клавесина. Какая разница, в самом деле, что его самодовольный кузен хочет сказать сестре. Они не умолкают весь танцевальный класс. Направо, balance, поклон. Маленькая Маша неуклюже оступилась, но Сашка сумел повести себя как настоящий кавалер и не улыбнулся ни на миг, а лишь предложил «даме» руку и настойчивее провёл по линии танца. — Monsieur Lissovsky, vous êtes en bonne forme aujourd'hui ! — послышался воодушевлённый возглас учителя. В первый раз за все эти годы, пожалуй? Нет никакого улыбающегося лица напротив. Катенька танцует с каким-то высоким блондином, только и всего. Узор из листьев на стене куда как интереснее. — Александр! — уже на выходе из зала кузен громко его окликнул. Окружающие слышали, поэтому игнорировать было невежливо. Сашка кивнул и остановился в дверях. — Ваш батюшка, Сергей Николаевич, звал меня сегодня стрелять по мишеням. Я спросил разрешения пригласить вас. Он будет рад, если вы тоже присоединитесь. И сразу стал таким формальным, на «вы» обратился! Ишь, изящно подчеркнул, что не набивается в друзья. Сашка только поморщился и хотел плюнуть. Сдержался. Пострелять хотелось страшно. Только что же тогда papa не предложил ему напрямую? Ах да, он полагает — и справедливо, — что сын ещё в обиде за наказание. Что ж… Николя, увидев колебания брата, лишь коротко поклонился и сказал: — Если надумаете, приходите после обеда! — и вышел из класса, возвращаясь к разговору с Катенькой.

***

Выйдя на двор, Сашка натянул шапку и вдруг улыбнулся. Отчего-то среди мрачных последних дней это воспоминание грело душу. Сенька, принесший на следующее утро после рокового дня перепачканную вздыбленную шапку, раскланялся и без тени иронии осведомился о здоровье барчука. Пожалуй, это было приятнее, чем попытки папеньки вести себя как ни в чем не бывало и виноватые взгляды Николая, которые тот бросал на него за завтраком. На поле уже расставляли мишени. Отец осматривал английское ружье, привезенное Мусиным из шведской кампании. — А то и полегче наших будет, — сказал он наконец, долго взвешивая на руке короткий деревянный ствол. — И что, говорите, далеко бьёт? — Помнится, капрал, который мне его продал, уверял, что до пятисот ярдов можно дострелить, если ветра нет, — отвечал Мусин, раскуривая трубку и заходясь кашлем. — Это, по-нашему, будет двести саженей. — Amicus Plato, sed magis amica veritas, — заметил Николя, покачав головой. Было заметно, что латынь напугала старого майора, который мало интересовался чтением. Отец же, обратив внимание на подошедшего племянника, засмеялся и протянул ему ружьё: — Ну-ка, Nicolas, что скажете? Граф большой любитель огневого боя, — пояснил он другу. — Дай бог на сотню, это и без осмотра угадать можно наверняка, — быстро ответил Николай. — Боёк тут уже старый… Но работа и впрямь ладная. Нам бы таких тыщи две для пехоты. — Ха, скажете тоже, ваше сиятельство, — две тыщи! — хохотнул Мусин. Папá довольно хлопнул Николя по плечу. — Александр, не робей. Как заряжать учил, помнишь? Что сперва? — Высыпать порох на полку… Управляться с длинным стволом ружья было не с руки. Шомполом Сашка еле дотягивался, так что отец забрал его и деловито помог затолкать пыж поглубже. — Цельсь..! Уперевшись ногами в землю, Сашка отчаянно напряг все мускулы, чтобы удержать ствол старенькой фузеи ровно. Отдача до боли рванула плечо, от дыма слезились глаза и резало горло. Но в тот миг, когда раздался выстрел, Сашка почувствовал, как внутри него поднимается такое ликование, какое не заглушит даже гром выстрела. Запах пороха, крепкий, горячий, металлический, разжигал кровь, заставлял забыть обо всем. Будь перед ним турки, он не испугался бы броситься в штыковую атаку! Вокруг раздались одобрительные возгласы. Не успело рассеяться марево от выстрела, как отец снова скомандовал: — Заряжай! На этот раз Сашка сумел справиться с длинным стволом. Понравилась ему армейская привычка Мусина — стукнуть об землю прикладом, крепко, до звона в руках, чтобы не мучиться с шомполом. Папенька не дал сразу выстрелить: проверил, чтобы было верно заряжено, очень уж он боялся, что дуло взорвется от неправильного обращения. Сашка фыркал — где же видано, чтобы железо загорелось, но помалкивал, затевать спор робел. Снова выстрелили. — Ваше сиятельство, не изволите ли проверить? Николай, тоже, видно, воодушевлённый занятием, кликнул мальчика, велел принести мишени. Посмотрели: из десятка патронов восемь попали в цель, два же, хоть и зацепили полотно, но только по самому краю. Николя коротко улыбнулся в ответ на похвалу, но было видно, что он собой не слишком доволен. Смотрите-ка, это вам не учебник по баллистике, злорадно думал Сашка. Впрочем, его попадания выглядели куда как плачевнее. Четырех дырок от пуль и вовсе не досчитались, а остальное — куда придется, про прицел и говорить стыдно. Отец же не стал ругать, напротив: расхвалил, что в таком возрасте уж выходит твердо руку держать. Сашка не знал, верить ли похвале: мускулы и впрямь ломило после упражнений, старался он изо всех сил. Домой шли гурьбой, когда уже стало садиться солнце. Шутки, перекидывания острыми словечками, азарт пальбы вытеснили из головы Сашки переживания. Он не забывал обиды, но возвращаться в тот злосчастный день и думать снова и снова о нем не хотелось.

***

Вечером, когда после ужина взрослые собрались играть в карты, а детей отослали по комнатам, Сашка сидел за письменным столом, закутавшись в одеяло, и читал Робинзона. В который уже раз читал — того не перечесть, поэтому знакомые слова не требовали от расслабленного разума никакого труда. В дверь постучали. — Войдите! На пороге появился отец, с виду сердитый, молча оглядел комнату и прикрыл за собою дверь. Сашка оробел, встал из-за стола, запутался в длинных концах одеяла, споткнулся. Наконец, выбрался из плена и виновато опустил голову. — Александр! — начал батюшка резко, затем смутился, оглядев насупившегося сына. Поправился: — Саша… Позволишь присесть? — махнул он рукой в сторону. Сашка не знал, что и думать. Кивнул: — Конечно, papa. Сергей Николаевич сел на краешек кровати, провел рукой по кружевному покрывалу. — Qu’est-ce que tu lis ? — Monsieur Defoe. — Toujours ? — усмехнулся отец, но враз замолчал и продолжил уже по-русски. — Хорошая книжка. Санька, ты прости меня. Сашка с испугом посмотрел, вытаращив глаза. — Беспокоился я за тебя, не сдержался. Тогда, после охоты. Ты, видно, был чем-то глубоко расстроен, что учинил всю эту кутерьму, а я, не спросив, не утешив, — за палку сразу. Горько мне, сынок. Сашка переступал босыми ногами по деревянному полу, но холод его совсем не занимал. От слов папеньки нахлынули воспоминания об унижении и боли, горло сдавил комок, который мешал вздохнуть. Нужно было что-то сказать, но голос не поддался, издал только странный всхлип. — Сань, ты у меня единственный сын. Не могу я позволить, чтобы с тобой что-то случилось. А ты — один, по темноте, на уставшей кобыле. Да еще послали за тобой, не нашли на привычной дороге… Те два часа для меня шли как десять лет. Так ему размышлять не доводилось. Сашка представил, что вообразила себе маменька, когда с охоты вернулись без него. Наверное, заламывала руки и старалась удерживать слёзы перед гостями. А уж как, должно быть, сердился отец, когда погнался вдогонку за сыном, но потерял из виду… Вслух ничего не ответил. Во-первых, было слишком стыдно вспоминать и дурацкий проступок, и ужасное наказание, следы от которого, хоть и быстро прошли на теле, но из памяти уйти никак не желали. А во-вторых, потому что все еще ясно помнил ту накатившую ярость, которая застилала разум и не давала подумать, что он делает и зачем. Хотелось только бешеной скачки, оказаться как можно дальше от подлого кузена. — Почему ты убежал, а? Что вдруг произошло между вами с Николаем? Звук этого имени заставил губу задрожать от сдерживаемых слёз, поэтому делать вид, что ничего не случилось, было бы глупо. Упрямство и попытка удержать комок в горле не давали ответить. Но к удивлению Сашки, отец не выглядел разозленным, не поторапливал, как иногда бывало, с ответом. Терпеливо ждал, смотрел на сына без осуждения, задумчиво поглаживал ладонью кружево на покрывале. — Простите, papa. Я не знаю, что на меня нашло. Я так разозлился… — И ты меня прости, Александр. Соломон учил не жалеть розги для сына своего, но делать это велел из любви. А я тогда наказал тебя не из любви, а от гнева, да простит меня Господь. Отец перекрестился и вздохнул. Извинения смутили Сашку. Но нотку злорадства быстро сменил стыд: отец поступил с ним по справедливости, а теперь еще и корит себя. — Я не могу вам сказать всего, papa, но Николай меня очень обидел. Поверьте, вы на моём месте бы тоже не стерпели такого. — А потеряться в лесу было частью возмездия? — спросил отец, улыбаясь. Видя виновато опущенную голову Сашки, он не стал ждать ответа. Потянулся и заключил Сашку в объятия. Неловко, не зная, как себя подобает вести, Сашка свободной рукой поправил съезжающую тогу из одеяла. — Ты очень хорошо сегодня стрелял, сынок. Его Императорское Величество будет гордиться таким офицером! Сашка выпутался из одеяла и посмотрел на отца серьёзно: льстит, чтобы утешить, как малыша, или говорит правду? Недоверчиво буркнул: — Я что. Николай вон все мишени изрешетил. Вот он стрелок что надо… — Забудь про Николая. Мне сейчас важен ты. Проговорили с отцом до поздней ночи. Про дурацкое наказание более не вспоминали. Papa рассказывал анекдоты из своей молодости, вспоминал службу и памятную встречу с покойной императрицей. Театрально озираясь, словно боясь быть подслушанным, пародировал немецкий старческий голос. Сашка сначала был насторожен, сидел, вжавшись в спинку кровати и обхватив руками колени. Потом понемногу развеселился и тоже рассказывал: про правдивые случаи выживания на необитаемом острове, про американских индейцев-людоедов и про то, как они с деревенскими мальчишками ловили бобра. Начал было про английские пушки, о которых читали вместе с Николя, — но запнулся, не хотел вспоминать. Оставшись в одиночестве, Сашка распахнул окно. Надышали, нагрели комнату — теперь даже холод позднего октября, хлынувший из сада, казался приятным. От кустов сирени, уже почти совсем облетевших, послышался тихий-тихий голос. Голос? В этот поздний час уже и слуги легли спать, поэтому усадьба затихла, не считая привычной ночной возни скотного двора. Снова голос. Сашка закрыл глаза — все равно в темноте ничего не увидеть — и изо всех сил напряг слух. Катенька, определенно она, но слов было не разобрать. С кем она говорит и почему в такой час? На улице, в холод? Его сердце забилось со страшной силой, когда собеседник ответил его сестре. Он ни за что не спутал бы голос кузена. Не дыша, чтобы не издать ни звука, Сашка лихорадочно соображал.