Часть 10

На дворе было суетно. После возвращения с охоты надо было расседлать и почистить лошадей, задать сена, помыть и развесить на просушку амуницию, накормить и успокоить разгулявшихся собак. Господа уже были у себя, судя по свету из окон, переодевались и умывались к праздничному ужину. Сашка, ссутулившись, брёл за конюхом Сенькой. Он замёрз и устал и был даже рад, когда они наконец поравнялись с оградой, когда ехали по тропинке на задний двор. Он мечтал никого больше не видеть, чтобы поскорее выкинуть из головы предательство кузена и его слова, которые причинили сегодня столько боли. Хотел, чтобы дядька Степан принёс ему еды в постель, и он бы растянулся на перине и забылся сном. Именно так Сашка и планировал поступить, пока не увидел отца, нервно шагающего из стороны в сторону, ещё в охотничьем платье и грязных сапогах, явно не первый час ожидающего возвращения блудного сына. Сашка спрыгнул на землю, отдал повод Семёну, со смешанным чувством страха и вины взглянул на отца, который тотчас подбежал к нему и обнял. — Как я должен это понимать, Александр? Что за выходки? Твои резкие манёвры всполошили лошадей, Марья Антоновна вылетела из седла и крепко ушиблась, будем надеяться, что не сломала ногу. Подавив улыбку при мысли о противной госпоже Берг, падающей с коня вверх тормашками и оглушительно визжащей, Сашка опустил голову и сказал: — Простите, батюшка, я полагал, что наши гости — хорошие наездники. Отца оправдание не только не утешило, а, казалось, только пуще разозлило: — Да ты хоть представляешь, что случилось с матушкой, когда ты ускакал один, глубоко в лес, и посыльные не могли тебя отыскать?! — вскричал он. — Какие, к чертям, наездники, ты подумал о том, что могло бы произойти, если бы на тебя выбежал кабан? Или волки? — Papa, ну какие волки, осень на дворе… И мы же весь лес напугали гоном. Аргумент был совершенно разумный и, видимо, отец не нашёл, что на него ответить, поэтому вместо слов прилетела затрещина по затылку. — Ау! — А если бы ты заблудился? Носишься, как бешеный, о корягу легче лёгкого споткнуться и сломать шею! Да ещё и в сумерках. Об этом ты не подумал, знаток? Сашка, позабыв о приличиях, огрызнулся в ответ: — Не заблудился же, не маленький, чай! Могу и сам решить, как мне ездить, умею уж не хуже некоторых взрослых, вы сами говорите!.. Отец рассвирепел и схватил его за руку: — Ах не маленький! Ну так, значит, и спрашивать буду, как со взрослого! — Оставьте, мне надо было побыть одному, как же мне все надоели! Пустите! — Сашка, разозлённый и забывший про усталость, попытался вывернуться. Но отец, хоть и худощавый, всё же был крепким мужчиной, с которым подросток едва ли мог бы тягаться. — Сенька! — кликнул он грозным голосом конюха, который торопливо нёс воду в денники. Широкоплечий парень обернулся, поставил ведро, сорвал шапку и поклонился. — Барин, звали? — Подсоби, мне шибко взрослого сына поучить надо. Тащи-ка его внутрь! — не обращая внимания на вырывающегося, он направился к конюшне. Сенька сначала замешкался, не решаясь, потом подбежал к хозяину. Сашку накрыло волной гнева и стыда. Чтобы холоп его куда-то тащил? Решительно он высвободил руку из отцовской хватки, отбежал на два шага, поправил перекосившийся сюртук. — Пустите! Сам пойду, не позорьте, — буркнул он. Звучало бы гордо, если бы из носа у него не текло на холоде и он не шмыгал. Семён на всякий случай придерживал его за плечо, но не давил. Отец быстрым шагом зашёл внутрь, приказал: — Выйти всем! Мужики спешно выходили из конюшни, переговариваясь шёпотом. Сашу провели внутрь, за денники, где на перекладинах сушились сёдла, обдавая запахом тёплого лошадиного пота. Сердце барабанило бешено. Сашка понимал, что его хотят наказать, но пока всё выглядело очень странно и непонятно: никогда ещё в процесс не вмешивались слуги, да и порка всегда была в кабинете за закрытыми дверьми. Он растерянно и с ужасом смотрел на родителя. — Снимай кафтан, — сухо сказал отец. Он всё ещё был зол, но, казалось, снова овладел собой и больше не кричал. — Жилет тоже, рубашку подними. Не будем шуметь дома, тут разберёмся, без лишних ушей. Сенька помогал разоблачиться. Рубашку снимать не стал, только поднял подол и перекинул через шею. Сашку наклонили над коновязью, поперек седла. Конюх с сочувствием смотрел на бледного, дрожащего от страха подростка, взял склонённого за руки и шепнул на ухо: — Вы не бойтесь, барин! Это быстро, вы и не заметите, как всё кончится. Слова сделали лишь хуже. Сашка боковым зрением видел, как отец снял со стены плеть. Он зажмурился и уткнулся лицом в локоть. — Коли взрослый, то и держать в руках себя надо, как дворянину, — спокойно сказал отец, размахнулся и со свистом хлестнул плетью по спине сына. Хоть и готовый к боли, Сашка заорал и дёрнулся так, что чуть не свалил Сеньку, который его держал. Тот продолжал что-то успокаивающе шептать. След от удара горел, словно там сняли кожу. Кончик впился где-то над правой лопаткой, по ощущениям, пробивая насквозь. Лишь когда конвульсии успокоились, отец снова поднял плеть и продолжил: — Не рискуй шеей понапрасну! — А-а-а! — Не дерзи старшим, умей признать вину! — третий раз Саша почти смог сдержать крик, когда плётка обожгла середину спины. Видимо, отец подал какой-то знак Семёну, потому что тот отпустил руки, повозился, расстегнул Сашке штаны и сдёрнул их до колен. Потом снова ухватил мальчика за предплечья и прижал к седлу. — Ну а теперь чтобы помнил покрепче, когда будешь садиться. Не убегай, не пугай родителей, не устраивай истерик! Порка продолжилась в более знакомой форме. Заду было не менее больно, чем спине, но как-то привычнее, и оттого было не так страшно. Сашка тихо поскуливал и иногда дёргал ногами, пытаясь увернуться. Хлестнув особенно болезненно по бёдрам, отец отошёл и повесил орудие наказания на место. Не говоря больше ни слова, он широким шагом вышел из конюшни и хлопнул дверью. Сашка, слишком потрясённый, чтобы плакать, сухо всхлипывал от боли. Он медленно выпрямился. Семён, избегая встречаться взглядом, быстро и деловито помогал одеться, застегивал пуговицы. — Барин… — начал Сенька, робко поглаживая себя по короткой ещё бороде. — Вы не переживайте так сильно. Ну выдрали, с кем не бывает. И вам не впервой. А я никому не скажу, вот вам крест! Щёки вспыхнули. Его ещё и утешали, словно капризного ребёнка. Сашка зажмурился и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Ягодицы пульсировали от боли, подтяжки неприятно напоминали о следах на спине. Во время порки казалось, что каждый удар плети рассекает до крови, но сейчас саднило не больше, чем обычно. — Сень… — начал он, стараясь звучать спокойно. — Я по дороге шапку обронил. Завтра, как посветлеет, поищи. От перекрёстка ехал вдоль реки. До того места, где ты меня встретил. Нехорошо, дорогая была. Крестьянин поклонился. — Непременно, барин. Вы уж тогда не говорите пока батюшке, что потеряли. Как бы ещё не попало. А завтра, глядишь, и вернём пропажу. На Галактике и поеду с утра, чай, она дорогу вспомнит. Медленно, стараясь не замечать взглядов дворни, Сашка дошёл до усадьбы. Поднялся по чёрной лестнице к себе. Под причитания дядьки Степана разделся, дал себя вымыть. Посмотрел, извернувшись, в зеркало. Никаких потоков крови, как ни странно, он не увидел: три полосы через спину — по-взрослому — и обычный ровно надранный до красна зад с редкими захлёстами. Ужина он не дождался. Лёг на живот, обхватил руками подушку. Очень хотелось заплакать, но сначала рядом суетился слуга, а потом уже как-то не выходило. Глаза сами собой стали слипаться и, радуясь, что этот безумный день наконец кончился, Сашка провалился в сон.