6.1 Допрос шестой: Бабочка в паутине

— Добрый вечер. — Эс вошла в комнату для допросов. — Уметь выбесить человека прежде, чем впервые его увидеть — это искусство. — …Что? За столом напротив места Эс сидел невысокой худощавый мальчишка. Чертами лица он очень напоминал Мику, только глаза и волосы у него были немного темнее и синее — если её цветотип можно было описать как «зелёный», то у её брата был скорее бирюзовый или даже циановый. — Опаздываешь. — спокойно сказал парень. — Ах, это… Да, извини. Я постараюсь больше так не делать… Микуо, тебя ведь так зовут? — Да, верно. А ты Эс, я знаю, можешь не представляться. — Кажется, с тобой будет сложно. — Эс опустилась на стул. — Ты выглядишь далеко не таким дружелюбным, как твоя сестра. — С чего бы мне быть дружелюбным с человеком, который объявил меня преступником и запер в тюрьму? — Начнём с того, что это сделала не я. Более того, я заперта здесь точно так же, как и вы, просто играю немного другую роль. — Пф, ври больше! Если бы ты была такой же жертвой Милграма, как и мы, ты бы не согласилась работать на них. — У меня не было выбора. — Выбор есть всегда! Не держи меня за дебила. Ясно же, что ты лжёшь. Притворяешься «своей», чтобы легче было заставить нас сотрудничать, играешь в «доброго полицейского». Со мной не прокатит, Эс. Эс шумно выдохнула и встала со стула. Микуо добился своего. — Ай! Что ты творишь! — Я поняла, по-хорошему с тобой не получается. Значит, будем по-плохому. Если «добрый полицейский» тебе не нравится, то я поиграю в злого. Микуо, потирая ушибленный бок, поднялся с пола и поставил на место стул, который из-под него вытолкнули. — Чем больше ты будешь на меня давить, тем меньше у тебя шансов разговорить меня. — Я начинала разговор без давления. Ты первый начал на меня кидаться. — Я не запирал тебя в тюрьме! Эс вздохнула. — Плохо бездоказательно обвинять людей. А уж тем более додумывать за них, на чьей они стороне. — Говорит человек, который буквально занимается этим как работой! — Мы с тобой оба точно знаем, что ты убийца. Надеюсь, не будешь это отрицать? Но доказательств того, что я — агент Милграма, у тебя нет. — Да, я убийца. Но ведь у тебя тоже нет доказательств обратного моему мнению! — Есть! — Эс выхватила из-за пояса блокнот и бросила перед заключённым на стол. — Что это? — Микуо пролистал пару страниц. — Это — тайны Милграма, которые я собираюсь раскрыть. Вся эта информация мне недоступна. Мне не дозволено её знать. Но я не хочу с этим мириться. Я буду пытаться узнать. Микуо поднял на неё глаза. — А почему здесь записано «Моё прошлое»? — Потому что я потеряла память. В допросной воцарилась тишина. — Простите. Я больше не буду… Извините меня, если можете. — наконец тихонько проронил юноша. Его лицо стало мрачным, но более спокойным. — Извиняешься? Ещё и на «вы» перешёл? Как неожиданно. — совершенно без иронии произнесла Эс. — А что такого? Я понял, что я был не прав. Разве извиняться за свои ошибки это плохо? — Нет, конечно нет. Просто… Похоже, тебе очень неприятно чувство вины? — А кому оно бывает приятно? — Никому, естественно, но у разных людей это выражается в разной степени. И они по-разному с ним справляются. Кто-то просто подавляет его, убеждая себя в том, что его действия не были ошибочны, кто помучается и успокаивается, а кто-то… Изо всех сил добивается прощения. К какому типу ты себя относишь? — Пожалуй, к первому, а что? — Мне почему-то показалось, что к третьему. — Пх, да ладно! А вообще… Бывают разные ситуации. Нет, если я считаю, что я прав, то не буду извиняться, как бы сильно я кого-либо этим не обидел. Они оба снова сели за стол. — А зачем вам знать, как я справляюсь с чувством вины? — Как зачем? Я надзиратель. Моя задача разобраться в твоём преступлении. В том числе и в том, как ты сам к нему относишься. — Зачем вам это знать? Разве это важно? — Да, это повлияет на вердикт. — Пф, какие глупости… Я бы не считал такого надзирателя компетентным. Раскаивающийся преступник ничем не отличается от нераскаивающегося. Я могу сейчас броситься на колени, начать рыдать и рвать на себе волосы, говоря «Боже, какой же я плохой человек! Как ужасно я поступил! Как же мне жаль! Простите меня, пожалуйста!». Ну и что? Разве вы сжалитесь надо мной и оправдаете вне зависимости от того, что увидите в моих воспоминаниях? Не думаю. Там более, даже самые искренние слёзы раскаяния не воскресят убитого мною человека. — …И ты снова ошибаешься. — Что? Почему? — Осудить тебя без учёта раскаяния мог бы любой обычный суд в реальном мире. Суть Милграма в том, чтобы оценивать мышление преступников. У раскаивающегося больше шансов получить оправдание. Микуо не ответил. Задумался. — Для меня уже очевидно, что ты совершил убийство абсолютно осознанно. Но ведь это означает, что у тебя была какая-то цель? Что-то привело тебя к этому, верно? Именно это я и хочу узнать. Твоё желание. Достойно ли преступления то, ради чего ты на него пошёл? Может ли человек сознательно лишить жизни другого человека из-за того, из-за чего это сделал ты? Вот что мне интересно. Я оправдаю тебя, если посчитаю твоё желание равноценным жизни убитого. — А, так вам просто интересна моя мотивация? Ну так так бы сразу и сказали, зачем кашу-то по тарелочке размазывать! — Ну, говори. Микуо набрал воздуха и собирался что-то сказать… Но вдруг молча выдохнул и отвёл глаза. — И? — Аргх… Всё слишком сложно. Эс вдруг закрыла рукой рот и зажмурилась. Микуо недоуменно посмотрел на неё. Надзирательница, открыв глаза, заметила его взгляд, ударила кулаком по столу и вдруг… Расхохоталась. — Что смешного?! — Ничего, просто… Ты начал с таким энтузиазмом, что я уже приготовилась услышать самую пламенную исповедь в своей жизни, и вдруг… «Слишком сложно»! Не обижайся, но, похоже, ты достаточно слабый человек. Он снова раздражённо скривился. — Признаться несложно… Сложно… сформулировать мысль… Там вообще непонятно что творилось. Сама ситуация была… Очень сложной. — У нас ещё есть немного времени. Я могу подождать. Микуо посмотрел на неё даже с некоторой благодарностью. — Ну… Эм… А… Скажем так. Вы можете представить себе… Бабочку? — Бабочку? — Да, бабочку. Обычную, миленькую, невинную бабочку. Которая спокойно себе живёт, порхает над цветочками, и, кажется, не может никому навредить. Но вдруг она попадает в паутину. Естественно, она пытается освободиться, но чем больше она это делает, тем лишь крепче в ней увязает. И в тот момент, когда бабочка понимает, что из ловушки ей не выбраться, она перестаёт стремиться к свободе. Теперь ей хочется лишь одного. — И чего же? — Смерти паука. Эс вдруг стало отчего-то жутко. Может быть, образ маленькой невинной бабочки, внезапно возжелавшей убить паука показался ей слишком противоречивым, а может быть, её напугал странный, чересчур острый взгляд Микуо. — Ты… ты убил человека, который?.. Я не совсем понимаю, что он сделал? В этот момент прозвенел колокол. Микуо рефлекторно поднял глаза. — Я думаю, у вас будет время подумать. Эс вдруг очнулась. — Ладно, возможно, извлечение песни что-то прояснит. Ты хочешь сказать что-нибудь ещё. Микуо почему-то посмотрел на дверь, а затем снова перевёл взгляд на Эс. — Я хочу, чтобы вы знали… Это был очень плохой человек. Я верю, что поступил правильно, и если бы я его не убил, то совесть мучила бы меня ещё больше. Но находясь здесь, я понимаю… Если бы он был заключённым в этой тюрьме вместо меня, то я бы очень хотел его оправдания. Стена комнаты отъехала в сторону (кстати, Микуо отреагировал на это удивительно спокойно). Эс вышла в зал суда и взяла с каменного стола коробку. Но, вместо того, чтобы направить на Микуо и открыть, она просто стояла и смотрела на неё. — Что-то не так? Эс обернулась. — Слушай, Микуо… А если бы этот человек знал, что ты попал в Милграм, он желал бы тебе оправдания? — Да. — твёрдо сказал Микуо. Но вдруг опомнился и уже более смущённо добавил: — Ну, я думаю, да… По крайней мере, он точно не желал бы моей смерти из-за своей. В отличие от меня, он не был особенно мстительным человеком. — Знаешь, это очень многое мне объясняет. Хоть ты и объяснил мне произошедшее загадками, я думаю, что я поняла. Микуо слабо улыбнулся. — Я очень рад. Зал суда, озарённый киноварью заката, отозвался гулкой тишиной. — Заключённый номер шесть, Микуо Хатсунэ… Спой о своём грехе.