Пролог

      Слушай песню моего голоса. Услышь древнюю легенду, и пусть она пустит корни в твоей душе, как призрак потерянной истины. Пусть слова станут для тебя первой звездой, а мы — посмотрим на тебя с Красной Сестрой.

Шелест страниц

      …В царстве прошлом...

      ...В потерянное время, когда люди ещё не утратили веру в то...

      ...Что поблизости могут жить не только люди...

Жила одна девушка.

***

      — Ты кем себя возомнила, а?! Дрянь неблагодарная! — прогремел его голос, тяжёлый, как колокол. И прежде чем разум догнал смысл, медвежья лапа уже приложилась к её щеке.       Она подняла на него заплаканные глаза. В отблеске печи он и вправду походил на зверя: в складках шубы ей почудились клочья шерсти, а на пальцах когти. Глаза у него горели, будто угли...       — Батюшка, прошу вас… услышьте меня… — зарыдала она, голос дрогнул. — Я его не лю...       Она не успела договорить. Он опустился на корточки. Глядел, как хищный коршун, остро и близко. От его взгляда слова сами пропадали.       — Семье этого господина отказывать нельзя, — произнёс он металлически. — Это пойдёт на пользу всем. И ты это знаешь, просто ещё не поняла.       Он прислонил тяжёлую ладонь к её щеке, стёр слёзы пальцами.       — Но без твоей поддержки мне не выстоять. Ты ведь знаешь это, правда?       Его глаза… какие же они были страшные, неотвратимые. Сопротивляться им не было сил.       Он наклонил голову в ожидании ответа. В горле застрял хрип.       — Поддержит ли отца родная дочь?

***

      Дверь закрылась за её спиной. Тяжёлая, двухъярусная, сеновальная. Слёзы жгли глаза, крик сорвался с губ, и тело упало вбок прямо на ближайшую перину. Рука нашла бутылку, тянулась к нему, как в последний раз. Горлышко вверх и огненная жидкость в один миг прожгла горло до самого нутра.       ...Красная Луна дрожала в её взгляде.       Где-то там, за оконцем, или нет, уже не за окном. Она разрасталась, как полотно, уходя влево, вправо, словно кто-то тянул её за края и никак не мог остановиться.       Она подняла к ней руку. И ещё одну.       Пальцы в отчаянии тянулись к бархатному свету, алому и густому, как кровь в воде. Но луна ускользала, и чем ближе она была тем сильнее ныло в глазах. Красный обжигал зрение, будто раскалённый уголь...       — Анисечка моя, синичка ты моя, — приговаривала матушка, гладя по голове, нежно, как когда-то в детстве. — Что ж ты, солнышко, так себя изводишь. Ножом по сердцу мне.       Девушка медленно разлепила веки. Комната казалась кривой.       Мать склонилась ближе, заглянула в глаза.       — Снилося ли чего?       Глаза всё ещё болели, будто в них до сих пор стоял красный цвет. Она не знала, как отвечать. Не знала, как можно отвечать.       Мать не отступала:       — Или привиделось? — сказала тихо, как бы между прочим.       Девушка кивнула, будто не она, будто голова сама пошла.       — Да… красная луна. Я тянулась… всё тянулась к ней… а она ускользала.       Мать склонила голову набок, посмотрела мимо, будто что-то вспомнила:       — Полный красна месяц, значица? Примета неоднозначная, — сказала мать, и на губах её тень пробежала. — Ещё от батюшки и матушки своей знаю…       Она перекрестилась торопливо, трижды, и взглядом скользнула к потемневшему окну.       — Моя матушка, в бытность моей девичьей юности, как-то тоже Красную Луну увидала. А потом любовь встретила...       Она замолкла. Лицо стало тяжёлым, как свинец.       — Отец мой, — вымолвила тихо, — он, как месяц тот увидал...       Голос её угасал, как уголёк в золе. Уставшие глаза закрылись, и она опустилась в тишину.

Кто-то говорит...

Он, как месяц красный увидал,

А потом уж долго увядал.

Не ошибся, верно говорю —

И срубаю на корню.

Гул в ушах. Лес. Ворота. Блики в воде.

***

      Девушка раскрыла очи.       Тьма стояла над валом, плотная, липкая, ни звезды, ни лика лунного. Но справа шорох, как будто трава шевелилась.       Она повернула голову… и остановилась.       — Не там ты дорогу видишь.       Голос... будто шелест листа на ветру, будто корень шепчет в земле.       Ужас сковал её, не плотью костями, дыханием, разумом. Два белых огня наместо глаз светились в темени. Но тела у них не было. Или оно было везде сразу. Она не могла ни вздохнуть, ни дрогнуть. Лишь свернулась клубком, как дитя, оставшееся без света, и шептала в сердце молитвы.       — Не хватает всем чего-то…       Белые точки приблизились.       — Тебе тоже. Чего ты не чувствуешь? Чего ты не видишь?..       Дрожащими руками она поднялась, опустилась на колени и, глядя себе под ноги, ответила:       — Я... не чувствую защиты. И не вижу я цепи.       Свет углей вплотную подошёл к лицу. Дыхание стало гулом, как из глубины пещеры, как от зверя, забытого веками. У подбородка что-то острое. Что конкретно она не знала. И боялась взглянуть.       — Для защиты нужно делиться сокровенным. А цепи сбрасывают только дикие звери. Пройдут сквозь, лишь те, кто дотронулся до озера. — выговорил он.       Она просто сказала:       — Я отдам тебе всё сокровенное.       Теперь она знала, что коснулось её — лапа, огромная, как у медведя, но с кистью человека. Она спустилась от подбородка вниз, легла на шею и остановилась у бьющегося сердца.       — Оборви мои цепи.       Голос был уже внутри.       — Взгляни в озеро.       И в тот же миг — исчез.

***

      Женщина в одеждах красных шла лесом,       молча, по тропе, где и волки не рыщут.       Она шла и думала:       а есть ли оно вовсе озеро?       Иль вымысел, что разум больной шептал,       когда ночь накатит и вино в голове шевельнётся?       Но вышла она не к воде,       а к вратам резным.       Высоким, как сосны,       разрисованным замысловато.       Ветер трепал её плащ,       а она стояла       и вглядывалась в образы, в росписи,       где пальцы неведомые выводили:       Хозяин. Лес. Прикосновения.       Он — наблюдает.       Мысль всплыла из ниоткуда,       Она толкнула створ — и вошла...