Родная

Студия наконец отпустила его. Адиль вышел на улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. В ушах стоял гул — отзвук восьмичасового сведения, которое так и не сложилось в идеальную картинку. Он достал телефон. Никаких уведомлений. Он сам не заметил, как пальцы сами набрали единственный номер. — Алло? — голос Амины был сонным, тёплым, как плед. —Я еду, — коротко бросил он, не здороваясь. —Сейчас третий час ночи, Адиль, — она вздохнула, но он уже слышал в трубке шорох — Амина встала с кровати. —Или я еду, или я остаюсь здесь до утра, — его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. Собственничество было его второй натурой. Она была его тихой гаванью, но он сам был для неё штормом, который не спрашивал разрешения войти в берега. Он вошёл в её квартиру, пахнущую сандалом и спокойствием. Амина стояла на кухне, заваривая чай. На ней был его старый растянутый свитер. — Опять не спишь, — сказала она, не оборачиваясь. Её спина была прямая, поза — неуступчивая, несмотря на мягкость голоса. —Не идёт, — он подошёл сзади, обнял её, упёрся лицом в её волосы. Дышал её запахом, как кислородом. — Ничего не идёт. —И будет не идти, если ты не дашь себе передохнуть, — Амина положила ладони на его сцепленные на её животе руки. Её прикосновение было тёплым, но не расслабляющим — скорее, принимающим его напряжение, но не растворяющим его. Она не гнулась под его тяжестью. Она её выдерживала. Он развернул её к себе, изучая лицо. Ни тени раздражения, только лёгкая усталость в уголках глаз и то самое упрямство, которое сводило его с ума и не давало уйти. —Чья ты? — тихо спросил он, заводя старую пластинку их ритуала. —Адиль, не надо, — она покачала головой, но не отвела взгляд. —Чья? — он притянул её ближе, чувствуя, как она не сопротивляется, но и не прижимается к нему. Она просто стояла, твёрдая почва под его ногами. —Твоя, — выдохнула Амина, и в её голосе не было покорности. Была констатация факта. Упрямая, неоспоримая правда. Он вёл себя как собственник. Ревновал к её времени, к её тишине, к её вниманию. Требовал отчётов, если она задерживалась. Оставлял на ней следы — свой свитер, свою зубную щётку, свои пластинки на её полке. Он метил территорию, как зверь, потому что боялся, что эта тихая, упрямая твердыня однажды перестанет быть его убежищем. Как-то раз, после его особенно резкой вспышки ревности, она не отвечала на звонки полдня. Он сходил с ума, в ярости круша студию. Когда он вломился к ней, готовый к скандалу, Амина сидела на полу с книгой. —Где ты была? — выпалил он. —Здесь. Ждала, когда ты выпустишь пар, — она подняла на него спокойные глаза. — Я не убегу, Адиль. Но я и не буду держать тебя за руку, пока ты ломаешь мебель. Убирай за собой. Он смотрел на неё — мягкую, но несгибаемую. Его собственничество билось в её спокойствии, как волна о скалу. Она не принадлежала ему слепо. Она выбирала быть с ним. И в этом выборе была её сила и его вечная, всепоглощающая зависимость. Он прижал её к себе, чувствуя, как её упрямое, тихое сердце бьётся в такт его лихорадочному ритму. Она была его. Но он, с его всемирной славой, его деньгами, его неконтролируемым нравом, был всецело её. И это был единственный вид собственности, который имел для него значение. Она была его родной. Не по крови, а по сути. Та, без которой мир терял смысл и краски, становясь чужой и холодной пустыней.