Часть 11

Когда Мадара Учиха пробудился, солнце уже стояло высоко. Голова раскалывалась, во рту пересохло, и зловещая слабость сковала тело. Просканировав себя, он с горечью осознал – эта коварная девица что-то подмешала ему, чтобы он провалился в беспробудный сон. Осторожно поднявшись, он обнаружил себя в своей комнате, но душу грызло неприятное предчувствие. "Сам виноват, дурак", – пронеслось в голове, и самолюбие болезненно укололо. Едва он натянул кимоно , дверь распахнулась, и в проеме возникли Изуна и Ягами. Оба брата синхронно присвистнули. "Ну и видок у тебя, Мадара! Кто это так тебя разукрасил?" – ехидно протянул Изуна, стреляя глазами. Мадара уже готов был метнуть кунай в эти наглые лица, когда младший брат воскликнул: "Какой же ты глупый, средний брат! Да это же Цубаки-чан постаралась! Я чувствую, от тебя ее чакрой веет! Побегу-ка я маму порадую, что наш балбес старший брат скоро женится!" "Что ты несешь, Ягами?" – прорычал Мадара, массируя виски. Но брат смотрел на него самыми невинными глазами. "Матушка всегда говорила, что если парень спит с девушкой, то они должны быть женаты и любить друг друга! А от тебя так и прет ее чакрой! Значит, свадьба не за горами! У меня будет красивая старшая сестра и милые племянники, и матушка перестанет наряжать меня в девчачье кимоно и делать странные прически!" – на этом он возмущенно топнул ногой и убежал, оставив старших братьев в хохоте. Изуна серьезно взглянул на Мадару: "Брат, что она на самом деле сказала?" Брюнет тяжело вздохнул и натянул водолазку. "Она мне отказала. Друг, собутыльник – пожалуйста, но… она сказала, что я не понимаю, где искренние чувства, а где – навязанные". Изуна потер подбородок. "Думаешь, она и Сенджу откажет?" – спросил он, глядя на брата. "Думаю, да. И мне кажется, у нее с этой бледной молью был неприятный разговор!" "Ладно, пойдем уже. Матушка звала". И они вместе отправились на обед. Весть об отъезде Ями из деревни по делам не встревожила Мадару. Договор с главой клана давал ей свободу распоряжаться своим временем, коль скоро часть обязательств была выполнена. Однако, когда минуло полгода, и от Ями не было ни единой весточки, тревога начала терзать сердца. Вскоре близ деревни стали замечать незнакомую девушку, кружившую возле новообразованной Конохи. Какая-то тайна связывала ее с наследниками Сенджу, ибо после встреч с ней Тобирама и Хаширама стали вести себя… иначе. Затем Цубаки вернулась в Коноху, словно заново рожденная, с сияющей улыбкой и отдохнувшим взглядом. За ней тянулись осиротевшие дети, привязанные к ней, как бездомные котята к миске риса и теплому углу. В мрачной тишине комнаты юная девушка с вороньими волосами и алыми глазами наблюдала за своими игрушками. Мидзуки была в ярости. Ее творение, ее кукла, вновь восстала против воли создателя. Сколько раз она стирала ей память, перебирала каждую клетку, но так и не могла понять, в чем причина этого проклятого сбоя. Мидзуки казалось, что во всем виновата Кагуя, эта мерзкая тварь, укравшая ее плод чакры. Она так долго искала, так ждала этого момента, чтобы подчинить мир своей воле. Но эта предательница все испортила, заразив и ее творение. Теперь у нее не было власти над миром, чтобы влиять на ход событий. Сколько жизней она отняла, сколько потомков Индры и Ашуры погубила, чтобы обрести это бренное, временное тело! Проклятые Биджу, ставшие аномалиями, застилали ей взор, мешая видеть истину. Эта мерзавка… Брюнетка взглянула на свою руку, уже тронутую тлением, превращающуюся в скелет. "Почему я должна ловить ее? Пусть потомок Ашуры сам нянчится со своей любимой бабушкой, утопит ее в своей любви! А я… я лишь слегка помогу." В клане Сенджу Итама и Тобирама, словно завороженные, склонились над доской шоги, но их мысли были далеко от фигур и стратегий. Их отец и глава клана Учиха, словно два столпа, держали на своих плечах бремя кланов и рождение новой деревни. Тобирама смутно понимал, что Таджима Учиха взял на себя тернистую дорогу внешней политики, оставив отцу заботы о внутреннем укладе. В тот самый момент, когда он собирался пригубить чай, в комнату ворвался Хаширама, ведя за собой незнакомку, от которой веяло тайной. Дверь за ними захлопнулась, и любопытство Итамы и Тобирамы вспыхнуло с неудержимой силой. Но долг звал Итаму к соклановцам, а альбинос, повинуясь зову сердца, прильнул к двери, пытаясь уловить обрывки разговора. "Я ведь правильно понимаю, тебе понравилось мое творение?" – прозвучал сладко-искушающий женский голос. "Цубаки-чан… она прекрасна, – дрогнул в голосе Хаширамы отголосок муки, – она нравится мне, и моему брату она тоже дорога… Она пленяет сердца многих. Но Тобирама и Итама… я люблю их, готов разделить с ними ее свет. Только вот она… она не желает быть моей!" В голосе старшего брата звенела такая боль, такая отчаянная тоска, что Тобирама почувствовал, как ледяные когти отчаяния сжимают его сердце. Он боялся, что Хаширама сломается под тяжестью безответной любви, покроется мхом печали и замкнется в себе. "Знаешь, Хаширама, – мягкий голос женщины звучал словно колыбельная, – мне дорог клан Сенджу. И как мать, как создательница своей девочки, я жажду видеть ее счастливой. Ты и твой брат… вы достойные избранники для моего дитя. Я верю в тебя, дитя мое! У тебя есть мое благословение!" После этих слов Тобирама услышал легкий хлопок, словно развеялся дым. Он распахнул дверь и увидел Хашираму, который, казалось, обрел покой. Брат медленно пил сакэ, не отрывая взгляда от чаши. "Брат… ты все слышал?" – тихо спросил Хаширама, не поднимая глаз. Тобирама, словно эхо, повторил: "Слышал". "И что ты намерен делать дальше, брат?" – в вопросе Хаширамы звучала надежда, отчаянная и робкая. "Ничего, – ответил Тобирама, – но она будет нашей… и твоей, и моей. Ты поможешь мне, Тобирама?" Шатен осушил чашу и взглянул на младшего брата, ища в его глазах поддержки. Тобирама кивнул, и в этот миг лицо Хаширамы озарила улыбка, которая тут же переросла в безудержный, освобождающий смех. Смех, в котором звучала и боль, и надежда, и смех был далек от здорового . Шукаку, песчаный демон, вперил в девушку свой испытующий взгляд. В ней сквозило нечто необычное, загадочное, словно сотканное из песка времени. Если она, подобно ему, была лишь порождением чьей-то воли, он мог угадать ее намерения. Льстивое тепло разлилось в его самолюбивом сердце: она искала помощи у него, презрев своих собратьев. — Чем я могу служить тебе? — прогремел его голос, резкий и пронзительный, словно скрежет камней в пустыне, в то же время он рассматривал ее как диковинный цветок. Рыжеволосая дева вскинула руку и с отчаянной решимостью вонзила ее в свою грудь. Из зияющей раны выпал прозрачный кристалл, драгоценный камень, играющий нежными переливами лазури и розового. Неправильной формы, с острыми сколами, он искрился мерцающими вкраплениями, словно застывшие звезды. Шукаку был потрясен ее жертвенностью. Кровь обагрила ее грудь, сочилась из уголка губ. С титаническим усилием она попыталась разломить камень надвое. Лицо исказилось гримасой нечеловеческой боли, печать времени пролегла на нем глубокими морщинами. Собрав последние силы, она расколола кристалл. Одну половину она вложила обратно в рану, другую протянула Шукаку. — Поглоти это, великий. Пусть частица моей души найдет в тебе прибежище. В этом убежище её не найдут и она сможет заново расцвести, чтобы стать чем-то лучшим. Шукаку без колебаний принял дар и проглотил предложенный осколок. Девушка бездыханно рухнула к его ногам.