Исповедь перед ликом смерти. Часть I.

Гонг пробил, и его звук был подобен треску ломающегося льда в темной проруби. Битва за судьбу человечества началась. На одной стороне арены, возникшей на руинах Вавилона, стоял Анубис. Он был воплощением порядка и финала. Его тело было телом атлета, а голова — головой идеального, черного шакала. В его руке был скипетр Уас, а его глаза, древние, как сами звезды, смотрели не на противника, а сквозь него, на его душу, на все ее темные и светлые пятна. На другой стороне, шатаясь, вышел Григорий Распутин. Он не выглядел как герой. Длинная, спутанная борода, грязная ряса и глаза, в которых горел безумный, нечестивый огонь. Он пах ладаном, вином и чем-то еще… чем-то древним и неправильным. Он остановился и широко, по-мужицки, перекрестился, глядя на бога смерти не со страхом, а с пьяным, дерзким любопытством. — Григорий Ефимович Распутин, — произнес Анубис, и его голос был сух, как пустынный ветер. — Душа твоя… аномальна. Она испещрена грехами, но в ней нет тяжести. Она множество раз покидала тело, но так и не была судима. Сегодня этот беспорядок будет устранен. — Судить меня? — хрипло рассмеялся Распутин. — Меня многие пытались судить, собакоголовый. И цари, и священники, и сама Смерть-матушка. И знаешь что? Все они теперь в земле. А я — здесь. Рядом с ним, видимая лишь ему, стояла его валькирия, Хельгиф. Ее крылья были обуглены, а на доспехах виднелись руны отречения. — Его сила в законе, Григорий, — прошептала она. — Не пытайся сломать его. Обойди. Анубис поднял руку. — Да взвесится душа твоя! Перед ним из песка выросли гигантские Весы Истины. На одной чаше лежало белоснежное перо богини Маат. Другая была пуста, ожидая сердца Распутина. — О-хо-хо! Весы! — обрадовался Распутин. — Люблю ярмарки! Но Анубис не играл. Он сделал жест, и невидимая сила начала тянуть душу, жизненную энергию из груди Распутина. Но монах лишь крякнул и топнул ногой. — Не выйдет, святой отец! Моя душа — она при мне! — он хлопнул себя по груди. — А вот тебе мой первый грех! Попробуй-ка взвесить его! Он коснулся своего Вёлунда — «Исповеди», ожерелья из тринадцати черных бусин. Одна из них, с вырезанной на ней чашей, треснула.

Дворец Юсупова, Петроград, 1916 год

Распутин сидит за столом. Перед ним — пирожные, мадера. Князь Юсупов и его заговорщики смотрят на него с плохо скрываемым ужасом. Они только что накормили его пирожными, начиненными цианистым калием в количестве, достаточном, чтобы убить пятерых. А Распутин ест. И пьет. И просит еще. — Что-то вы бледные, господа, — говорит он, ухмыляясь в бороду. — Вина кислого подлили? Он не чувствует яда. Не потому, что у него иммунитет. А потому, что его тело, его сама суть, в этот момент отказывается верить в то, что его пытаются убить. Его вера в собственную неуязвимость, его эгоистичная, фанатичная убежденность в своей «святости» была настолько сильна, что она просто… отменяла действие яда. Он не боролся с ядом. Он его игнорировал. Он смотрит на князя, и в его глазах пляшут бесенята. Он знает. И ему весело.

Арена Вальгаллы.

Из треснувшей бусины вырвался не яд. А сама концепция яда, отвергнутая Распутиным. Едкий, фиолетовый туман, который пополз по земле. Но он не отравлял. Он разъедал веру. Все, чего он касался, теряло свою суть. Камни арены становились хрупкими, как пепел. Воздух терял свою плотность. — Взвесь это, судья! — хохотал Распутин. — Взвесь яд, который не сработал! Анубис был невозмутим. — Любой грех имеет вес. Он указал на чашу весов. И туман, словно живой, был притянут к ней. Он окутал пустую чашу, и та… дрогнула. Весы качнулись. Перо Маат поднялось вверх. — Невозможно! — воскликнула Гейр. — Грех… оказался тяжелее Истины? — Не грех, — ответила Брунгильда, ее лицо было серьезным. — А парадокс. Анубис судит по законам. А Распутин швыряет в него то, что этим законам не подчиняется. Анубис нахмурился. Его идеальная система дала сбой. Он усилил свою ауру порядка, и весы медленно вернулись в равновесие. — Одного парадокса недостаточно, чтобы сломать закон, смертный. — А у меня их еще двенадцать! — прорычал Распутин, и вторая бусина — с изображением пули — треснула. Из нее вырвались не снаряды. А призраки четырех пуль, которые должны были убить его. Они несли в себе не просто свинец, а концепцию смертельного ранения. Они с визгом ринулись на Анубиса. Бог-судья не стал уклоняться. Он выставил перед собой свой скипетр Уас. — Порядок! Скипетр вспыхнул, создавая перед ним поле абсолютного закона. Пули, врезавшись в него, не отскочили. Они просто… остановились. Замерли в воздухе, бессильные. — Твои «не-смерти» здесь не имеют силы, — сказал Анубис. — Здесь, в моем присутствии, все подчиняется главному закону. Все должно умереть. Он сделал шаг вперед. — И ты — не исключение. Песок под его ногами ожил. Он поднялся, формируя гигантские руки, которые потянулись к Распутину, чтобы схватить его и притащить на суд. Распутин, видя приближающиеся песчаные тиски, лишь безумно улыбнулся. — Умереть? О, я не против, собакоголовый. Я много раз умирал. Но знаешь, в чем проблема? Я всегда… возвращаюсь. Он сжал в кулаке третью бусину. С изображением ледяной проруби.