Ведьма.

Неважно, кем ты был рождён — В семье короны или тьмы, У каждого свой путь, свой трон, Свои свободы и мечты. Ты — не печать чужих враждеб, Не кровь, не тень чьих-то грехов. Ты сам решаешь, кто ты есть — И что ты скажешь миру вновь. *** Она бежала — бежала изо всех сил, не оборачиваясь, не позволяя себе замедлиться ни на мгновение. Её ноги скользили по покрытой инеем траве, оставляя за собой прерывистые следы, будто сама зима пыталась стереть её присутствие. Холод сжимал её со всех сторон — колол щёки, проникал под одежду, выжигал дыхание. Шапка давно потерялась где-то на пути, исчезнув в хаосе бега и шума. Куртка была вся изрезана — ветки хлестали по ней с каждой стороны, цеплялись, рвались, оставляя рваные следы, будто сама природа пыталась её остановить. Со всех сторон в воздухе вспыхивали зелёные вспышки. Каждый миг, каждую секунду — не меньше трёх голосов выкрикивали в разнобой: — Авада Кедавра! Но ей было всё равно. Совсем всё равно. Смерть — возможно — дышала ей в затылок, но сейчас она думала только об одном: не дать им кольцо. То что она так трепетно держала в ладони , конечно эмоции оно вызывало отправительнице , но что бы ни случилось, оно не должно попасть в их руки. Оно сжималось в её ладони, хранилось как последняя искра надежды. Снег летел в лицо, слепил глаза. Всё вокруг — размыто, как в лихорадке: чёрные стволы деревьев, вспышки заклинаний, собственное дыхание, вырывающееся клубами пара. Где-то вдалеке раздавался треск — будто кто-то ломал мёртвые ветви. Звук шагов за спиной становился всё ближе. Она спотыкалась, почти падала, но продолжала нестись вперёд, будто от самого этого движения зависела жизнь. Но тут что-то внезапно оказалось у неё под ногой — камень. — Блять.  Нога соскользнула. Мгновенно. Она рухнула на спину, с глухим стуком врезавшись в землю. Из рук вылетело кольцо. Зелёные вспышки больше не мелькали. Всё замерло. Над ней возникла чья-то фигура — высокая, неподвижная, будто сама тьма обрела форму. И первое, что она увидела в ней, — это огромные глаза, светящиеся красным цветом. ***  Эстер Агнес Морриган Эстер никогда не считала себя особенной. И мир, кажется, был с ней согласен. Она появилась на свет в самый скучный, пасмурный и до чертиков обычный весенний день — 11 марта 1961 года. Где-то между мелким дождём, гулом серых облаков и вялым кваканьем жаб за окном. Никаких драм, сияний или громов с небес. Просто очередной младенец в Шалфорде — небольшой деревушке под Гилфордом, где люди живут тихо, умирают тише, а про чудеса забыли ещё во времена викторианцев. Когда Эстер впервые взяли на руки, мать, измученная, но ледяная как всегда, лишь кивнула. Отец пробормотал что-то вроде «Благодарим Господа» и снова углубился в молитвенник. Это был не момент слёз или восторга — это было просто дело. Очередное пополнение в и без того многолюдной, шумной и перегретой семье Морриганов. Дома её уже ждали четверо — два брата и две сестры, а сама Эстер стала пятой по счёту. Золотая середина — иронично, учитывая, что в их семье ни золота, ни середины никогда не было. Родители, давно уставшие от младенческого визга, уже не особенно напрягались с воспитанием. Пеленки, молоко, шлёпки по попе — всё по накатанной. И может быть, такой жизнью она бы и прожила: тихо, серо, незаметно. Если бы не одно жирное “НО”. Родители Эстер были не просто религиозными. Нет, они были фанатиками — ебаными протестантами до мозга костей. Их вера не знала нежности. Она была из тех, что стирает личность до состояния слепого послушания. С трёх лет девочку поднимали на рассвете, чтобы молилась о том, чтобы “Господь сохранил ей жизнь на этот день”, а вечером — о том, чтобы “Он позволил ей проснуться”. А если забудешь — значит, тебе это не нужно. В школу её отдали тоже «особенную» — не официальную, а церковную, частную, куда ходили такие же, как её родители, только с ещё более стеклянными глазами. Это место больше походило на секту, где детей ломали под видом спасения души. Молись. Покайся. Стыдись. Повтори. И пока она ещё не понимала, что именно с ней делают, ей пришлось освоить роль «старшей няньки». Мать клепала детей как по расписанию, и Эстер, как самая «удобная» из всех, попала ровно посередине из девяти. Не старшая — не авторитет. Не младшая — не любимица. Просто посредине. Просто удобная. Просто на подхвате. Всё это было терпимо — местами даже привычно. До шести лет. А потом, как водится, что-то сломалось. Это случилось во время обычного семейного ужина. Один из её братьев — тот, что понаглее — уронил свою вилку. И, не задумываясь, просто взял её. Эстер. Вилку. Из рук. С наглой ухмылкой, как будто так и должно быть. Она вскинула руки, не сдерживая злость. Хотела просто напугать его, показать, как он бесит. А потом… БАМ. Он полетел в стену. Прямо. Как кукла. Она его даже не коснулась. А он — ударился так, что позже врачи зафиксировали перелом ключицы , вполне реальный, физический. И это видели все. Без всяких там «может, показалось» — нет, чётко и ясно: она не прикоснулась. А он улетел. И вот тогда началось настоящее дерьмо. Мать побелела. Отец перекрестился, словно увидел демона. В глазах братьев — страх, в глазах сестёр — отвращение. И впервые, но не в последний раз, её назвали ведьмой. Ей было всего шесть. Все следующие пять лет её жизни были сущим адом. Без приукрас, без преувеличений. Такой, где дышать не хочется. Где каждое утро — не начало дня, а просто отсрочка от расстрела. Из-за своего религиозного воспитания Эстер долго не могла воспринимать всё происходящее иначе, кроме как заслуженное наказание. Карма. Божья кара. Господь, по её мнению, просто не мог так просто ошибиться — значит, она правда какая-то “не такая”. Значит, заслужила. И если тот первый случай с братом — тот, у которого диагностировали перелом ключицы — со временем почти затёрся, стал семейной страшилкой на задворках памяти, то магия в ней не думала угасать. Наоборот — она просыпалась всё чаще. И каждый раз — в самый неподходящий момент. Один раз она просто раскачивалась на качеле. Просто. Без эмоций. Без мыслей. И вдруг — вжух — и она уже в воздухе, метра на два вверх, с криком и спутанным дыханием. В другой раз — суп. Ей просто не нравилось, как сестра на неё смотрела. Тарелка взлетела и со всей душой вылетела в её лицо, оставив макароны в волосах и ожог на шее. Ну а кульминацией, пожалуй, был день, когда она раздула сестре голову как чёртов шарик — буквально. Та выглядела, как будто её укусили одновременно десять пчёл. И всё это происходило на глазах у всей семьи. И тогда — пошло-поехало. Никаких разбирательств. Никаких вопросов. Только ужас, злоба, отвращение в глазах. Игнор. Презрение. Наказания. Ремень по спине. Подзатыльники. Иногда — тишина, которая резала сильнее любого крика. Отец не называл её по имени. Мать перестала целовать на ночь. Братья смотрели, как на прокажённую. Сёстры шептались за спиной, будто она заразна. И однажды — апогей. Её отвели к какому-то священнику, убогому старикашке с глазами, как у дохлой рыбы. Он выслушал всё, почесал свою лысую башку и сказал: — Это вам за все ваши грехи. Родовое. Божественное наказание. Эта фраза осталась с ней навсегда. Не как шрам — как проклятие. “Ты — расплата за грехи своих родителей.” Ни больше, ни меньше. Не человек. Не девочка. Не ребёнок. Просто ошибка, посланная сверху, чтобы испортить им всем жизнь. И вот тогда она поняла: никакой бог её не спасёт. Потому что если он и есть — он точно не на её стороне. К счастью или, может, к несчастью — всё это закончилось летом 1972 года. На улице стоял классический английский летний день: тёплый, но не знойный, воздух пах сиренью и пылью, с неба лениво светило солнце, будто не торопилось выжигать, а просто грело — мягко, почти ласково. Птицы верещали что-то своё, а мошки надоедали как могли. На заднем дворе лениво тарахтел чей-то старенький велосипед. В доме семейства Морриган же — привычная воскресная суета: все готовились к походу в церковь. Нарядные, недовольные, напряжённые. На кухне кто-то спорил о том, кто первый наденет туфли. Мать командовала, отец ворчал, дети носились туда-сюда, но Эстер в планы не входила. Как обычно. Её не брали с собой. Считали позором, грехом на двух ногах. Пусть сидит дома, молится в одиночку, раз такая “особенная”. И вдруг — стук в дверь. Не громкий, но уверенный. Кто-то из младших, с писком и радостью вырвавшись из-под контроля, помчался открывать. За дверью стоял мужчина, похожий на слегка уставшего, но всё ещё важного профессора: плотный, с добродушной физиономией, но глазами, в которых скрывались годы знаний и немного хитрости. На нём был длинный светлый плащ, трость с серебряной головкой и широкая шляпа, от которой исходил лёгкий запах табака и старых книг. — Доброе утро, — вежливо проговорил он. В холле тут же повисла неловкая тишина. Он наклонился чуть ближе к старшей сестре Эстер — высокомерной девице с лицом, вечно выражающим презрение к жизни. — Ты у нас Эстер? — мягко спросил он, как будто знал ответ заранее. Та хлопнула ресницами и без малейшего колебания ткнула пальцем в настоящую Эстер, стоящую у лестницы с застывшим лицом. — Вот это. Отродье Божье. Эстер не дёрнулась. Не пискнула. Просто уставилась на мужчину — без страха, но с внутренним напряжением. Такие слова она слышала ежедневно. Они уже не резали — просто зудели в воздухе. Мужчина подошёл ближе, с лёгкой улыбкой. — Ты, значит, и есть Эстер Морриган? Она кивнула. Тем временем в холле уже собрались родители, угрюмые и подозрительные. Мать уже раскрыла рот, чтобы, не стесняясь, вышвырнуть гостя, но тот вежливо, но настойчиво взял Эстер за плечо и сказал: — Если не возражаете, я бы хотел поговорить с вами. Наедине. — А мы возражаем! — процедил отец. — Убирайтесь из нашего дома, пока мы не вызвали полицию. — Тогда пусть будет по-другому. Я профессор Салазар Слизнорт. — Мужчина снял шляпу и слегка поклонился. — Преподаю в школе чародейства и волшебства «Хогвартс». Вы о ней не слышали. Это нормально — маглы не осведомлены. — Маглы? — переспросила мать. Он вежливо прокашлялся, будто подбирая слова: — То есть… обычные, немагические люди, такие как вы. А вот ваша дочь — как бы это помягче… она ведьма. В самом буквальном смысле. Отец выругался под нос, мать всплеснула руками. — Но не в том смысле, в каком вы думаете, — быстро добавил он. — Я понимаю, как это звучит. Но мы говорим о врождённых магических способностях, о таланте, который нужно развивать. Ваша дочь — маглорождённая, то есть родившаяся в семье, где никто не владеет магией. Такое бывает. Довольно часто. — И куда вы её хотите? — спросила мать, уже с гневом. — В ад? На костёр? — В Хогвартс, — спокойно ответил профессор. — Это школа, в которой она сможет обучаться магии под присмотром опытных волшебников. Учёба длится семь лет. И начинается этой осенью, 1 сентября. Отец перебил: — И что, вы думаете, мы просто так отпустим её, как в детский лагерь? — Ну, во-первых, да, — сказал Слизнорт, поджав губы. — А во-вторых, у вас попросту нет выбора. Она не сможет жить нормальной жизнью, если не научится это контролировать. Вы не припоминаете каких то странных случаев ? Когда она могла делать что то то , что не подается вашей логике ?   Слова повисли в воздухе, как петля. — Всё, что вам нужно сделать, — продолжил он, — это обменять немного обычных фунтов на галеоны, это волшебная валюта. Сделать это можно в банке «Гринготтс», что находится в Косом переулке — скрытой магической улице в Лондоне. Я пришлю за ней сову с инструкциями. Всё просто. Вам даже не придётся… участвовать. — Мы не хотим иметь с этим делом ничего общего, — отрезала мать. — Прекрасно, — произнёс Слизнорт холоднее, чем прежде. — Тогда просто не мешайте ей быть собой. Он повернулся к Эстер, и впервые за долгое время кто-то посмотрел на неё не с отвращением, а… с интересом. И лёгкой, почти незаметной теплотой. — До скорого, мисс Морриган. Вас ждёт новая жизнь. И впервые за всё своё существование ей захотелось верить, что “новая жизнь” — это не очередной ад, а, может быть, даже нечто вроде свободы. Свой поход в Косой переулок Эстер вспоминать совсем не хочет. Родители — угрюмые, с утра до вечера ворчливые — сначала орали на гоблинов в банке «Гринготтс», как будто им там должны были лично ноги лизать, а потом с таким видом смотрели на волшебников, будто те им жизнь угробили. Было видно, что им вообще пофиг, куда и зачем они попёрлись. Естественно, брать братьев и сестёр с собой они не стали — слава богу, хоть это. Но, несмотря на отсутствие «надежных» свидетелей, отношение к Эстер не изменилось ни на йоту. Девочка чувствовала себя лишней и ненужной, как кусок гнилой селёдки в семейном пироге. Когда дошло дело до покупки палочки, всё оказалось не так просто. В магазине палочек было тесно и пахло старым деревом, пылью и какой-то тонкой магией, которая щекотала ноздри. Палочки стояли в ряду, как бойцы на параде — каждая со своим характером и настроением. Эстер трогала одну за другой, пока наконец не почувствовала, как одна палочка словно сама притянулась к её руке — тёплая, с легкой вибрацией, будто говорила: «Я твоя». Она взяла её и тихо сказала: «Будем вместе». Мантия оказалась тяжёлой и плотной, с вышитым на рукаве символом школы — лев, змейка, барсук и орёл, словно четыре части одного большого целого. Родители, как обычно, бурчали, что всё это «какое-то ерунда», но Эстер уже не слушала. Дальше они пошли выбирать книги и животное — обязательного спутника каждого будущего ученика. В витрине было множество пушистых и не очень зверьков. Эстер выбрала себе сову — маленькую, с пёстрыми перьями, яркими янтарными глазами и хитрой мордочкой. Она назвала её Скарлетт — звучало строго и немного загадочно, идеально для её нового компаньона. До начала учебы в Хогвартсе всё, чем занималась Эстер, было чтение. Профессор Слизнорт и в половину не рассказал ей про школу, а вот книга, которую продавщица настойчиво посоветовали приобрести, оказалась настоящим кладом. Видно было, что родители её только пролистывали и хмыкали, но для Эстер эта книга открывала двери в другой мир — мир магии, чудес и опасностей. В книге подробно рассказывалось о Хогвартсе: как там устроены факультеты, почему «гриффиндорцы» — настоящие храбрецы, а «слизерины» — хитрецы с амбициями. Там же были упомянуты и необычные предметы — зельеварение, трансфигурация, защита от темных искусств. А ещё — о чудовищах, обитающих в запретном лесу, и о тайных проходах, которые могли привести к самым невероятным приключениям. Больше всего Эстер поразила история о квиддиче — волшебной игре на летающих метлах, где скорость и ловкость важнее всего. Весь магический мир казался таким живым и дышащим, что иногда ей хотелось прокричать: «Чёрт, ну почему я не знала этого раньше?!» Она переворачивала страницы, будто в каждой было чуть больше надежды на то, что её судьба может стать не такой чёртовски убогой, как в семье. На платформе 9 и ¾ её семья стояла, как будто их кто-то заставил сюда прийти под угрозой смертной казни. Мать сжимала Библию так, будто хотела сейчас открестить не только Эстер, но и весь этот грешный вокзал, а отец с каменным лицом держал в руках чемодан, словно нёс в нём чуму. Они не обняли её. Не пожелали удачи. Не сказали ни слова, кроме холодного: — Не позорь нас. Сестра, та, которая когда-то назвала её «отродьем Божьим», просто закатила глаза и фыркнула, будто Эстер сейчас не в Хогвартс уезжала, а в цирк уродов. Младшие стояли поодаль, пялились на сову в клетке, как на диковинку, и шептались. Когда Эстер шагнула в поезд, сердце всё равно екнуло. Хоть она и привыкла ко всему — к тишине дома, к безразличию, к ударам и молитвам — тут всё было иным. Тут пахло началом. Пахло свободой. В купе она сидела одна, Скарлетт негромко ухала в клетке, и Эстер впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. Она смотрела в окно — поля, леса, холмы, всё проносилось мимо, и в голове пульсировала одна мысль: Когтевран. Да, она хочет туда. Факультет умных, наблюдательных, тех, кто ищет истину, тех, кто в одиночестве тоже что-то значит. Не ради славы, не ради власти — а просто чтобы быть собой и среди таких же. Она уже представляла, как сидит в башне, читает у окна, спорит о чарах, пишет эссе, что потом станут легендами. Да и синие мантии ей больше шли — она это знала наверняка. Но как только она села на табурет в Большом зале, и шляпа, почти не раздумывая, закричала: — Пуффендуй! …ей захотелось встать и заорать: — Вы там, блядь, издеваетесь? Она даже не сразу поняла, что всё — это уже не шутка. Аплодисменты со стороны жёлто-чёрного стола были самыми громкими. Все улыбались, махали, хлопали, ждали, когда она подойдёт. Эстер стояла, как вкопанная, внутри всё сжалось. Её мечта разбилась о реальность, как окно от удара камня. Но она пошла. Не потому что согласилась — а потому что так надо. И когда села за стол и увидела перед собой тыквенный сок, кукурузный хлеб и странного на вид парня с открытым, нелепым, но добрым лицом, она подумала: Ну что ж, Когтевран, видимо, пока подождёт… Первый курс пролетел почти незаметно, как один из тех тупых школьных сов, что слепо несут письма туда, где их давно никто не ждёт. Друзей у Эстер не появилось — да она их, если честно, особо и не искала. Было несколько соседок по комнате, с которыми она иногда делала домашку в библиотеке, но дальше сухих обсуждений про «тему урока» дело не шло. Они были тихие, слишком послушные — и до безобразия скучные. Они не задавали вопросов. А Эстер — жила из них всех самая громкая тишина. Но вот однажды… сердце её дернулось. Реально, будто бы кто-то в грудь кулаком дал. Это случилось на трансфигурации. Он сидел двумя рядами впереди, чуть сбоку, и Эстер в упор уставилась, забыв, что вообще пришла на урок. Регулус Блэк. Тот самый Блэк. Фамилия, которую она слышала от кого-то в поезде — мол, чистокровней не бывает, семья из Старших, вся такая «великая» и по потолку ходит с гордо поднятой головой. Но дело было не в фамилии. Он был… красивый. Без пошлостей, без розовых соплей — просто красиво вылепленный человечек, как будто кто-то взял лучшие черты и собрал в нём. Тёмные волосы, серые глаза, скуластое лицо с выражением вечной задумчивости и какого-то благородного презрения ко всему вокруг. Он не ерзал, не отвлекался, не пялился на девчонок. Просто сидел и писал что-то в тетради — быстро, чётко, сосредоточенно. А ещё — ни на секунду не отвёл глаз от профессора Макгонагалл. В нём было что-то… отдалённое. Как будто он был здесь, но одновременно далеко-далеко — в мире, куда простым смертным вход закрыт. Он всегда был в компании — белобрысый Эван Розье, сестра-близнец с глазами, как стекло , его сестра близнец (Пандора, вроде?), и Барти Крауч младший, тот, что слишком рано научился смотреть на всех сверху вниз. Эта компания была, как чёртово облако грозы — красивая, манящая и недосягаемая. Эстер знала, что у неё нет с ним ни шанса, ни причины. Ну и что? Впервые с тех пор, как она приехала сюда, у неё появилось… желание. Хоть какое-то. Просто смотреть. Просто ловить моменты. Просто учиться дышать чуть-чуть свободнее, когда он рядом. Он её не замечал. Ну естественно. Но иногда… иногда его взгляд всё же цеплялся за неё — каждый раз, когда она выдавала на уроке что-то настолько умное, что даже Макгонагал замирала на секунду. Эстер этого было достаточно. Для неё это уже была победа — пусть и крошечная. Она же совсем ему не подходила! Ну правда, отродье маглов, причём не особо симпатичное — как ей самой казалось. Русые волосы до лопаток, вечно стянутые в тугую косу, чтобы не мешались. Тёмно-карие глаза, немного тяжёлые от вечной усталости. А нос — ну стандартный «греческий», с горбинкой, которую она проклинала перед зеркалом каждое утро. Позже, когда Регулус стал одним из новых представителей МКС — Младшего Квартета Слизерина — она почти не удивилась. Ах да, эти сраные квартеты… Что это вообще было за прикол, она не понимала до конца, даже несмотря на то, что книжка из Косого об этом писала. Традиция тянулась чуть ли не с начала пятидесятых — четыре «иконы» младших курсов (1–4) и четыре — старших (5–7) от каждого факультета. Типа элита. И пусть это не была официальная часть школьного устава, вся школа играла по этим правилам. Когда младшие доходили до четвёртого курса, они должны были выбрать новых первокурсников — будущий младший квартет. И уже через месяц после зимних каникул официально их объявляли. Так было и в её первый год. Старший квартет Слизерина заканчивал школу, младшие поднимались на пятый курс — всё по схеме. Регулус, Эван, Пандора и Барти стали новыми иконами факультета, и тут уж не поспоришь: они были пхуенно эффектными. Квартеты остальных факультетов были тоже довольно громкими: Гриффиндор — Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Ремус Люпин и Питер Петтигрю. Ну, эти вообще были везде и всюду. Когтевран — Дрейк Чампан, Ксенофилиус Лавгуд, Аделина Меркрофт и Жюстин Синг. Тихие, но острые на язык. Пуффендуй — Линси Макмиллан, Дорея Джорджиан, Тэлла Хамвик и Оливер Ферт. Добрые, но не дураки — могли и в лицо двинуть, если тронешь кого-то из своих. Про старшие квартеты Эстер знала меньше — да и они обычно занимались другим. У них были свои привилегии: вечеринки, доступ в Зал Тусовок (по слухам, он существовал), они таскали туда  магловские алкоголь , сигареты и траву  на их «встречи» ( хотя никто не знал откуда) и, конечно, разбираться, если кто-то обижал «их» малышей. Но всё это уже было неважно. Всё это — косые взгляды, ощущение ненужности, восхищённые взгляды на тех, кто сиял на вершине — осталось позади. Первый курс был просто прологом, разминкой, черновиком её существования. А теперь… Теперь начиналось настоящее. Впереди ждал второй курс. И с него уже не получится отвернуться, не получится спрятаться. С него началась её настоящая история. Не история девочки с комплексами и религиозными шрамами. А история Эстер Агнес Морриган — той, что никогда не просила чуда, но, чёрт возьми, сама стала одним из них.