Глава 7. По другую сторону мечты.

Прошёл один день.

22.05.1911.

Время: 6:43.

Бригиттенау. Мужское общежитие.

— Адольф, прошу тебя, отпусти меня. Мне необходимо собраться, а я не хотела бы задерживать кучера, — мягко сказала София, уперев ладони ему в грудь. — Кучер подождёт, — тихо ответил он. — Там всегда есть кто-то, кто ждёт тебя. Здесь же… когда ты уйдёшь, снова станет пусто. — Довольно, Адольф, — с улыбкой сказала София, осторожно высвобождаясь из его объятий. — Прошу тебя, не заставляй меня опаздывать. А мне так хочется достойно показаться в опере. Я не могу позволить себе произвести дурное первое впечатление. Он отпустил её не сразу. Не потому, что хотел удержать силой, а потому, что ему всё ещё казалось странным видеть её рядом с собой — девушку из другого мира, которая утром уйдёт туда, где он никогда не сможет быть своим. София поднялась с кровати и открыла одну из коробок. Среди аккуратно сложенных вещей лежало белое платье, которое она ещё ни разу не надевала. Оно почти не изменилось с того дня, когда бабушка Астрид подарила его ей — лишь слегка помялось за время пути. Платье было сшито из лёгкого атласа, с короткими рукавами и строгим, почти скромным фасоном. На нём не было ни вышивки, ни драгоценных украшений. Именно это Софии нравилось в нём больше всего. Она начала собираться. Сначала сняла ночную рубашку и надела тонкую сорочку, затем осторожно взялась за корсет. Она носила его всего два месяца, но уже успела привыкнуть к этому предмету одежды. В отличие от многих девушек, которым корсет доставлял неудобства, София переносила его легко. Её хрупкая фигура словно была создана для строгих линий и изящной осанки, которые он подчёркивал. — Адольф, дорогой, помоги мне, пожалуйста, завязать корсет, — мягко попросила она, улыбнувшись. Адольф тяжело вздохнул, но всё же поднялся с кровати. В первые дни он путался в лентах, несколько раз затягивал их слишком сильно и каждый раз сердито хмурился, когда София начинала смеяться. Теперь же его пальцы двигались гораздо увереннее. Хотя каждый раз ему всё ещё казалось немного странным помогать Софии в тех мелочах, которые в её прежней жизни всегда выполняли служанки. Он подошёл к ней сзади и взялся за шнурки корсета. Его движения были осторожными — не такими ловкими, как у горничной, но достаточно аккуратными. Он всегда делал это сосредоточенно, почти хмурясь. Ему было проще работать с карандашом и бумагой, чем разбираться с тонкими лентами и застёжками её одежды. Для Софии это было непривычно. В доме Фурнье её одевали другие руки — опытные, привычные, профессиональные. Теперь же рядом с ней был человек, который ещё недавно не умел правильно завязывать корсет, но старался научиться ради неё. — Благодарю тебя, дорогой, — тихо сказала София, оборачиваясь к нему. — Раньше за меня это делали другие. Но почему-то мне нравится, что теперь это делаешь ты. Она поднялась на носочки, желая поцеловать его. Адольф понял это почти сразу, слегка наклонился к ней, и София быстро коснулась его губ своими. Это был короткий, но тёплый поцелуй — маленькое напоминание о том, что, несмотря на разницу между их мирами, они всё ещё были рядом.

Прошёл 1 час.

Время: 7:45.

Балетная школа при Венской придворной опере.

София приехала вовремя — даже немного раньше назначенного времени. Однако вся дорога до оперы далась ей куда тяжелее, чем она ожидала. Едва она села в карету, как почувствовала, что волнение начинает овладевать ею. Пальцы, лежавшие на коленях в белых перчатках, слегка дрожали, а сердце билось так быстро, будто она собиралась выйти не на первый урок, а на самое важное выступление в своей жизни. Несколько раз ей казалось, что от волнения она может потерять сознание прямо в дороге. София боялась всего сразу. Что приедет слишком поздно. Что не успеет переодеться. Что не найдёт нужный класс. Что ошибётся и покажется смешной перед преподавателями и другими ученицами. Особенно её тревожила мысль о корсете. София прекрасно понимала: на занятиях он станет помехой. Балет требовал свободы движений, лёгкости и точности, а жёсткие шнуровки, которые так безупречно подчёркивали её осанку в повседневной жизни, могли лишь сковывать тело во время танца. Сама мысль о том, что ей придётся переодеться в присутствии других фрейлейн и отказаться от привычной части своего гардероба, вызывала у неё лёгкое смущение. Корсет был не просто предметом одежды — с детства ей внушали, что он является частью воспитания, достоинства и образа настоящей фрейлейн. К тому же София ещё ничего не знала о новом месте. Она не знала, кто будет её наставником, какие требования предъявят к ней и насколько строгими окажутся преподаватели. Она знала, что в здании Венской придворной оперы находилось множество мужчин, но обучение для девушек её возраста было ограничено определёнными направлениями. Насколько ей было известно, фрейлейн могли заниматься прежде всего балетом и вокалом, тогда как остальные области оставались недоступными для них. Она сжала пальцы на краю перчатки и тихо напомнила себе, что Астрид Фурнье когда-то тоже впервые переступила этот порог. — Я справлюсь, — сказала себе София. И всё же сердце её продолжало биться слишком быстро. София поправила шляпку, разгладила складки платья и проверила, чтобы белые перчатки сидели безупречно. Затем она осторожно вышла из кареты. Перед ней стоял герр — необычайно высокий, худощавый мужчина с тонкими чертами лица. В его облике было что-то строгое и сдержанное. Он казался старше большинства мужчин, которых София привыкла видеть в обществе, и на мгновение ей даже показалось, что по возрасту он мог бы быть близок её бабушке Астрид. Однако в нём не было ничего от старости. Напротив — взгляд оставался живым, а в манере держаться чувствовалась внутренняя сила. София невольно задержала на нём взгляд, отмечая про себя странное сочетание: хрупкость фигуры и одновременно какую-то суровую уверенность. «Он совсем не похож на тех герров, которых я встречала раньше», — подумала она. В её мире мужчины обычно были широкоплечими, уверенными в своём положении, с дорогими костюмами и безупречными манерами. Этот же человек выглядел так, будто ему пришлось бороться за каждую мелочь в жизни. — Добрый день. Вы, должно быть, фрейлейн Барт? — спросил незнакомый герр глубоким, басистым голосом. София чуть склонила голову и сделала быстрый, но безупречно воспитанный реверанс. — Да, герр. Вы не ошиблись. София Барт, — произнесла она спокойно. — Рада с вами познакомиться. Она говорила уверенно, хотя внутри сердце билось быстрее обычного. София не любила показывать своё смущение — этому её научили с детства. Даже в самые тревожные моменты настоящая фрейлейн должна была сохранять достоинство. — Очень рад приветствовать вас, фрейлейн Барт. Позвольте представиться: Артур Фукс. Мне поручено заниматься вашим обучением. Если вы позволите, я провожу вас и покажу вам залы и помещения школы. София на мгновение задержала взгляд на здании школы. Перед ней возвышалось величественное строение, в котором чувствовались строгость и изящество венской архитектуры. В каждом окне, в каждой линии фасада ей виделось нечто особенное — место, где трудились люди, посвятившие себя искусству. Несмотря на волнение, которое всё ещё не покидало её, София не смогла скрыть лёгкой улыбки. — Какое прекрасное здание… — тихо произнесла она, скорее обращаясь к самой себе. Она тут же опомнилась и выпрямилась, словно напоминая себе о правилах воспитания. Настоящая фрейлейн не должна была выглядеть чрезмерно впечатлённой, даже если её сердце переполняли эмоции. Когда они вошли внутрь, София на несколько мгновений остановилась, невольно задержав дыхание. Интерьер балетной школы оказался ещё прекраснее, чем она могла представить. Высокие потолки, широкие лестницы, большие окна, через которые в помещение проникал мягкий утренний свет, создавали ощущение не просто учебного заведения, а настоящего храма искусства. Всё вокруг говорило о том, что здесь долгие годы служили музыке и танцу. От блеска отполированных перил до строгой элегантности залов — каждая деталь была продумана с удивительным вкусом. София медленно оглядывалась по сторонам, стараясь не показывать слишком сильного изумления. Её с детства учили, что настоящая фрейлейн должна сохранять спокойствие и достоинство в любой ситуации, однако сейчас даже ей было трудно скрыть восхищение. — Какая красота... — тихо произнесла она, почти шёпотом. Артур Фукс заметил её реакцию и едва заметно улыбнулся. — Венская опера не терпит посредственности, фрейлейн Барт. Здесь каждый камень напоминает о тех, кто посвятил свою жизнь искусству. София снова посмотрела на просторные коридоры и высокие двери классов. Но восхищение постепенно начало исчезать. Из-за поворота коридора стали появляться ученицы и ученики. Они проходили мимо группами, переговаривались, поправляли ленты на волосах, держали в руках ноты и танцевальные туфли. София невольно остановила взгляд на девушках. Они были совершенно разными. Одна смеялась слишком громко, другая шла с холодным, почти надменным выражением лица. Кто-то смотрел на неё с любопытством, кто-то — с явным недоверием, а в некоторых взглядах ей почудилась зависть. София привыкла к взглядам. С детства она знала, что на неё смотрят. Из-за фамилии Барт. Из-за её внешности. Из-за имени её бабушки. Но эти взгляды были другими. Здесь она не была внучкой знаменитой балерины. Здесь она была лишь новой ученицей. И вдруг София почувствовала странное, неприятное чувство. Раздражение. Нет. Что-то сильнее. Она сама не сразу поняла, что происходит внутри неё. Ненависть. София едва заметно нахмурилась. Ненависть к этим фрейлейн? Но почему? Она не знала ни одной из них. Не слышала их голосов, не знала их судеб, не могла сказать о них ничего плохого. И всё же стоило ей увидеть их в этих залах, как внутри поднималось тяжёлое чувство, будто они уже были её соперницами. Она тихо сжала пальцы. — Это глупо, — подумала София. Её учили быть вежливой. Её учили держать себя достойно. Настоящая фрейлейн не должна позволять подобным эмоциям управлять собой. Но она понимала причину. Балет. Сцена. Место, где мечты многих девушек сталкивались друг с другом. София с детства слышала, что в искусстве редко бывает настоящая дружба. Там, где одна получает главную партию, другая остаётся в тени. Там, где одну хвалят, другую сравнивают и забывают. Каждая улыбка могла скрывать соперничество. Каждый комплимент — расчёт. И теперь, впервые оказавшись среди тех, кто мечтал о том же, о чём мечтала она сама, София почувствовала не радость, а страх. Страх, который превратился в злость. Она не хотела ненавидеть их. Но часть её уже видела в них не будущих подруг, а тех, кто однажды может встать между ней и её мечтой.