Часть 3

Полицейский участок был наполнен ленивым послеобенным солнцем, в котором пылинки танцевали тихий балет. Глеб переминался с ноги на ногу на пороге, сжав в руке конверт. — Юр, можешь передать это Серафиму?— Глеб произнес это быстро, стараясь казаться небрежным, но в его глазах мелькнула тень беспокойства. — Не сегодня! Позже. Он протянул записку, Юра с любопытством поднял бровь и взял ее. — Конечно, а что там? — Играющим голосом спросим друг. Он всем видом показывал, что сейчас начнет подкалывать приятеля. Глеб фыркнул, избегая прямого взгляда. В его глазах мелькнула тень насмешки — над собой, над ситуацией, над глупостью всего происходящего. Уголки губ дрогнули. — Письмо любовное. — Он выдохнул эту фразу так, будто это было самое нелепое предположение на свете. — Просто передай. Он произнес это быстро, сжав зубы, словно отрубают всякие дальнейшие расспросы. Фраза прозвучала как заученная отговорка, грубая и неуклюжая, но Юра знал – за этой грубостью всегда скрывалась уязвимость. Настоящее «любовное письмо» Глеб написал бы с тринадцатью черновиками и никогда не признался бы в его содержании. Юра понял намёк. Шутка была принята и оценена, но лезть дальше не стоило. Он сделал вид, что запечатывает рот на воображаемую молнию, и с преувеличенной важностью положил конверт в свою папку, аккуратно, будто это была государственная тайна. — Передам, не переживай. Дойдет в целости и сохранности! Лично в руки получателя. — Ой да ну тебя. — Глеб махнул рукой, но улыбка всë же появилась на его лице. Уголки глаз смягчились. Напряжение момента растаяло, растворилась в их общем смехе. Они еще несколько минут постояли, пепеговариваясь о всяких незначительных пустяках, а конверт так и лежал в закрытой папке и ждал своего часа. Через пару минут Глуб взмахнул рукой и пошел на выход, выдыхая с облегчением. Записка была в надежных руках. А Юра, так и не подозревал, что рядом с ним лежала не шутка, а самая настоящая, искренняя и выстраданая исповедь.

***

Серафим издал нервный смешок, посмотрев на друга, хоть бы это была дурацкая шутка, но видя его взгляд последнии крупиции надежды покидали его и это место начало занимать отчаяние. Это была ни разу ни шутка. ФИО: Викторов Глеб Остапович ДАТА РОЖДЕНИЯ: 20.02.1996 РОСТ: 174 ЦВЕТ ВОЛОС: Чëрный ЦВЕТ ГЛАЗ: Карий РАСА: Человек ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: МАГ Маг. Девушка была права. Именно за это она и попрощалась с жизнью. Слишком много знала. — Глеб...–прошептал Серафим — Как же так...? Рядом заëрзал с нетерпением Андрей, разрывая тягучую, гнетущую тишину. — Ну и? Кто это? — Его голос прозвучал как выстрел, заставив Серафима вздрогнуть. Тот оторвался от листа, чувствуя, как язык заплетается и становиться ватным. Голос не слушался, выходя с хрыпом и заминками. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в черную, ядовитую кляксу. Глеб. Не какой-то абстрактный враг, не безликий «маг» из их досье. А Глеб. Человек, который... который был своим. — Эт...это...— Он сглотнул ком в горле, пытаясь выдавить из себя хоть что-то членораздельное. — Глеб.. — Что?! — Откликнулся Андрей, его нетерпением сменилось на мгновение шоком, а затем нарастающим недоумением. Имя прозвучало как гром среди ясного неба. Обычное, знакомое. Достаточно знакомое, чтобы быть правдой. Шок медленно отступал, уступая место нарастающему, стремительному вихрю недоумения. Имя повисло в воздухе, такое обыденное, такое знакомое. Слишком знакомое. Слишком простое, чтобы нести в себе такую чудовищную правду. Оно прозвучало не как разгадка, а как новый, ещё более сложный и страшный ребус. Это был гром среди абсолютно ясного неба, гром, который не предвещала ни одна туча. В этот момент дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге появился Юра, его лицо было бледным, а дыхание сбившимся. Он ворвался так же резко, как несколькими минутами ранее Федя. —Труп! На «Красном пролетарии»! Только что поступило! Ледяная рука сжала сердце Серафима. Автоматизм службы сработал быстрее мыслей. Все личное, все это гнетущее откровение было отброшено в сторону щелчком «боевой тревоги». Он встретился взглядом с Андреем. Та же мысль пронзила обоих. Без лишних слов, срываясь с мест, они бросились к машине. Через двадцать минут их машина уже выруливала на территорию огромного, обшарпанного комплекса. Вокруг царила мертвая тишина. Ни души. Ни полицейских машин, ни трупа. Только ветер гулял по пустынным цехам. Через пятнадцать минут они уже стояли под моросящим дождем у ворот завода. Внутри, в полумраке главного цеха, их ждало не тело, а лишь зловещий силуэт, нарисованный на бетоне чем-то темным. И прежде чем сознание успело обработать эту подмену, из темноты галереи грянул выстрел. Белая, обжигающая боль впилась Серафиму в плечо, отбросив его к стене. Он вскрикнул, хватаясь за рану. В глазах потемнело. — Серафим! Где-то наверху, в тенях, мелькнула знакомая фигура. Тот самый силуэт. И в душу Серафима, сквозь боль и шок, ударила ледяная уверенность. — Давай в обход! — крикнул он Андрею, уже пускаясь в погоню, игнорируя протестующую боль в плече. Он мчался наверх, игнорируя протесты тела, его сердце колотилось в такт одному имени: Глеб, Глеб, Глеб. Он знал, кого увидит. Знал это с того момента, как прочитал результаты экспертизы. Но до последнего в его душе теплилась слабая, безумная надежда, что это ошибка. Что это не он. Он ворвался в небольшое помещение, похожее на бывшую раздевалку. И замер. У дальней стены, спиной к нему, стоял человек. Медленно, почти театрально, он обернулся. Луч фонаря Серафима выхватил из тьмы бледное, худое лицо и знакомые карие глаза, в которых плясали отсветы насмешливого, нездорового огня. — Привет, Серафим, — его голос был тихим, но отчётливым, будто он стоял в двух шагах, а не через весь цех. — Долго же ты меня искал — Почему? Почему именно ты? — Я проклят. У меня не было другого выбора. Помнишь, ты как-то увидел, что я пью какие-то таблетки? Я тебе сказал, что голова болит и ты мне поверил, через несколько дней ты увидел как я плачу. На самом деле эти таблетки...Они помогают сдерживать боль, но не избавляют от неё полностью. Боль внутри меня, она никогда не утихнет. Иногда кажется, что я схожу с ума, и слёзы — единственное, что помогает выпустить пар. — Но почему ты? Что случилось? — голос собеседника дрогнул от волнения. Он тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. — Несколько лет назад я совершил ошибку. Ошибку, которую невозможно исправить. Я...Я влюбился. Влюбился в тебя. Это произошло случайно, но это не меняет сути. С тех пор я живу с этим грузом на душе. Проклятье, которое преследует меня каждый день, каждую ночь. Оно разрушило мою жизнь, мою душу. И никакие таблетки не могут этого изменить. — И ты решил, что лучший выход — стать монстром? — Серафим медленно шагнул вперёд. Его пальцы сжали рукоять пистолета под курткой. — Предавать своих, убивать невинных? Глеб горько усмехнулся, вытирая ладонью слёзы. — Ты думаешь, у меня был выбор? Выбор, когда понимаешь, что никогда не сможешь быть рядом, просто не имеешь права?...Эта боль превращает тебя в животное. И тогда находишь другой способ заглушить её. Крики других...их страх...он на время перекрывает твой собственный. — Ты мог мне все рассказать, мы нашли бы выход! — Нет, Сим, способ только один–точный удар прямо в моё сердце. Я хотел сам себя убить, но мне стало страшно. Я слабый Серафим молчал. — Ты единственный, кто всегда видел меня... настоящего. Даже когда я сам себя не видел. И сейчас ты видишь. Ты видишь, что это единственный выход. Я люблю тебя...даже если ничего не получу в ответ От Серафима всë так же молчание. — Да стреляй ты уже! Избавь нас обоих от этих мучений! Выстрел. Точно в цель. В сердце человека, который стал тебе близким, родным, безумно важным и любимым до головокружения, до нехватки воздуха в груди. Глеб умер мгновенно. Серафим никогда не верил во всякий бред по типу нити судьбы, но в этот миг он был готов поверить во все, что угодно, ведь увидел ту самую нить, которая оборвалась в миг смерти Глеба. На губах Глеба застыла легкая улыбка, как будто он знал, что смерть принесет ему долгожданное облегчение. Серафим стоял, смотря на бездыханное тело Глеба, и вдруг понял, что внутри него ничего не изменилось. Он по-прежнему любил его, несмотря на всё произошедшее. Любовь была сильнее всего — сильнее страха, боли, даже смерти.

***

Приглушенный гул отдела, звонки телефонов, приглушенные разговоры коллег — обычно этот хаос успокаивал Серафима. Сейчас же каждый звук впивался в виски, как раскаленный гвоздь. Он сидел за своим столом, стараясь не двигать правым плечом. Под формой туго затянутый бинт давил на свежие швы, напоминая о вчерашнем вечере. О заброшенном цехе. О нем. — Сим, может, тебе надо было остаться в больнице? — Андрей поставил перед ним бумажный стаканчик с кофе. В его голосе сквозила неподдельная тревога. — Кость, слава Богу, не задело, но все равно...Ты белый как полотно. — Ерунда. Всего лишь царапина. Быстро заживет, — буркнул Серафим, отодвигая стаканчик. Мысль о еде или питье вызывала тошноту. Он чувствовал на себе взгляды. Любопытные, сочувствующие, оценивающие. Весть о том, что один из своих оказался волком, разнеслась по отделу быстрее пожара. И все знали, что у Серафима с этим «волком» было что-то личное. К ним подошел Юра протягивая тот самый злополучный конверт Серафиму. — Глеб просил передать тебе. Воздух в отделении словно загустел. Андрей замер, его взгляд метнулся от бледного, как полотно, лица напарника к злополучному конверту. Серафим медленно, почти механически, взял конверт. Он был тяжелее, чем можно было предположить. Бумага была шершавой, качественной. Он провёл пальцем по углу и почувствовал лёгкий, едва уловимый запах. Тот самый одеколон. Дешёвый, с травянисто-дегтярной нотой. Запах Глеба. — Сим, может... — начал Андрей, но замолчал, увидев выражение лица напарника. Серафим не слушал. Он взял канцелярский нож с края стола и аккуратно, не спеша, надрезал край конверта. Дыхание его застряло в горле. Внутри лежал один-единственный листок, сложенный вдвое. Серафим развернул листок. Почерк был знакомым, тем самым, что он видел когда-то на поздравительных открытках. «Сима, нет, я не имею право тебя так называть. Серафим, прости, наверное, жизнь так устроена, что двое людей не всегда могут пройти совместный путь до конца. И мы — не исключение. Проведенные вместе с тобою дни были лучшими в моей жизни. Сейчас я хочу лишь одного, хочу, чтобы в следующий миг после моей смерти меня забыли. Забыли родственники, друзья и самое главное ты... Я хочу, чтобы сожгли все мои вещи, все фотографии, все, что может напомнить обо мне. Я не хочу, чтобы меня вспоминали, не хочу чтобы в моей смерти была могила, венки, цветы, поминки. Я хочу, чтобы со мной был лишь ветер. Легкий ветерок или ураган - не важно! Главное, чтобы просто ветер! И от меня не останется ничего. Ничто в мире не напомнит обо мне... Да ты и так не вспомнишь. Будешь жить, как и раньше. Но в твоей жизни уже не будет такой глупой нелепости, как я. В твоей жизни ещё будет счастье, но уже, без меня так просто получилось. Ты ни в чем не виноват, виноват только я один и за это прости меня, прости за то, что вообще появился в твоей жизни. Ты не хочешь читать дальше? Не надо. Не мучай себя. Но, если ты всё же это читаешь, значит, я уже мёртв и надеюсь, что от твоей руки. Банально? Да, банально. Просто мне больше нечего тебе сказать, потому что сказал все, что хотел, когда мы встретились в последний раз. Прости меня, хоть я не заслуживаю твоего прощения и прощай навсегда» Ни подписи, ни даты, ни имени, но Серафим прекрасно знал, кто отправитель. — Сука. Серафим сжал письмо в руках, резко встал со стула и быстрым шагом направился к выходу. — Капитан, а... Один из подчинённых, не зная ситуации, хотел уже догнать мужчину, но Юра и Андрей остановили его. Фёдорович лишь покачал головой. — Не трогай его. Все смотрели как Серафим направляется к выходу и у Андрея сердце болело за друга, он не хотел, чтобы он был один в таком состоянии, но понимал, что ничем не сможет ему сейчас помочь. Он должен сам разобраться в этом. Попробовать простить себя за то в чём не виноват. Простить себе смерть Глеба от своей же пули. Да, он был преступником забравшим не одну жизнь, но так же и человеком, которого судьба оставила без шанса на выбор. Тем временем, Серафим сел в машину, завел мотор и вдавил педаль газа почти в пол, стремясь вырваться из темного лабиринта своих мыслей. Дорога мчалась перед ним, но в голове все еще звучали слова, которые он не мог забыть. Сколько раз он прокручивает в памяти тот фатальный момент? Сколько раз будет пытаться понять, как все могло пойти иначе? Он остановил машину на обочине, вышел и вдохнул свежий воздух. Ночь была тиха, и лишь ветер шептал ему о том, что жизнь продолжается, несмотря на утраты. «В глазах снова станешь дежавю» Перед ним всплывало лицо Глеба в лучах фонаря в цеху.То же самое лицо, что смеялось на пикнике. Наложение прошлого на настоящее. Разрыв шаблона. Безумие. «Я любил одну, я любил одну» Мысль пронзила мозг, острая и беспощадная. Одна. Не «одну женщину». Одна любовь. Та, единственная, всепоглощающая, которая оказалась проклятием. «Я иду ко дну» Это была не просто строчка из песни. Это было состояние. Чувство. Серафим стоял на мосту, и холодный ветер бил ему в лицо, и он чувствовал, как его самого неумолимо тянет вниз. В трясину прошлого, в боль, в предательство, в осознание того, что он что-то упустил, недоглядел, не помог, когда ещё можно было что-то изменить. «— Сима! А я тебя люблю!» — От Луны до неба, котёнок. Навсегда.