Глава 1

Шу спокойно улыбнулась девушке, стоящей чуть в стороне, пока её братья — громкие, вечно соревнующиеся, вечно недовольные — вновь увязли в очередном споре. Юи слабо сжала край юбки, явно не зная, как себя вести. Шу сделала несколько ленивых шагов вперёд, как будто хаос за её спиной мгновенно перестал существовать. — В нашем доме есть одно правило, — начала она, и голос её был мягким, почти убаюкивающим. — Иди за мной. Юи послушно двинулась следом, с каждым шагом всё сильнее ощущая странную, почти материнскую уверенность, исходящую от старшей дочери семьи Сакамаки. Шу вела её по узкому лестничному пролёту, где пыльный свет от редких ламп будто зависал в воздухе тяжёлыми каплями. Чердак встретил их удушливым скрипом старых дверей, словно те нехотя пробуждались от долгого забвения. Внутри царил полумрак, густо пропитанный запахом старой бумаги, высохших цветов и... ее духов. У Шу мгновенно перехватило дыхание. Этот приторный, леденящий аромат лилий и дорогого пудрового парфюма Беатрикс мёртвой хваткой вцепился в горло. Прошлые воспоминания настоящей Шу Сакамаки, намертво вросшие в подкорку этого тела, хищно зашевелились, пробуждая фантомную боль. Девушке стоило огромных усилий удержать на лице привычную ленивую маску. Её буквально выворачивало наизнанку от этого места. Каждый квадратный сантиметр чердака казался чужеродным, враждебным. Внутри неё словно на секунду столкнулись два разных человека: та, кем она была когда-то в прошлой, мирной жизни обычной студентки, и та, кем она была рождена здесь — Первородным вампиром, наследницей проклятой династии. И сейчас биологическое тело Шу реагировало на этот запах быстрее, чем разум успевал выставить ментальные щиты. Шу медленно провела рукой по покрытому плотной тканью комоду, стараясь, чтобы пальцы не задрожали. — Здесь комната, где мы храним то, что принадлежало нашим матерям, — сказала она, чуть наклонив голову. — Фотографии, письма, украшения... Юи робко огляделась, а взгляд Шу, словно против её воли, намертво прирос к тёмно-синему бархатному платью, аккуратно развешанному в углу. Платье Беатрикс. В глазах на секунду потемнело, и перед мысленным взором вспыхнула идеальная, до тошноты безупречная осанка матери. Женщины, которая никогда не обнимала из тепла — только проверяла, достаточно ли идеален её первенец. «Ты должна превзойти сына Корделии. Ты не имеешь права на отдых. Музыка? Музыка — это блажь для слабаков, Шу». Ледяной, аристократичный голос Беатрикс до сих пор звенел в ушах, как хлыст. Настоящую Шу дрессировали, как породистую собаку, ломая кость за костью ради амбиций матери. Это музыка Шу, она не прощает ошибок. Ты либо гений в ней, либо никто. И Беатрикс выбивала из неё эту гениальность, не считаясь с кровью и слезами. А потом... потом она просто позволила Рейджи убить себя, со сладострастной улыбкой умирая на глазах у детей, лишь бы доказать своё превосходство. Безумная, проклятая женщина. И это проклятие Шу теперь носила в собственной крови. — Изучи всё тут, ладно, принцесса? — Шу обернулась к Юи, насильно выныривая из омута памяти. Её улыбка была лёгкой, почти доброй, хотя внутри всё кричало от желания сжечь этот чердак дотла. — Тебе нужно знать этот дом. Каждый его угол, каждый шорох — всё это может однажды спасти тебе жизнь. Юи кивнула, всё ещё не понимая, к чему клонит её странная покровительница. Замешкавшись, она осторожно взяла зеркальце в потертой позолоте — еще одну личную вещь покойной хозяйки дома. Вид чужих пальцев, лапающих вещи Беатрикс, отозвался внутри Шу резкой, почти животной вспышкой ярости. Проснулись инстинкты вампира, требующие защищать территорию и память гнезда, какими бы уродливыми они ни были. Чужое сознание внутри неё испуганно отпрянуло, уступая место чистой, первобытной сущности Сакамаки. Шу сделала шаг ближе. Её взгляд мгновенно потемнел, утрачивая всякую мягкость. — А теперь, когда ты знаешь, где что лежит... — её голос стал ледяным и твёрдым, — запомни: сюда заходить нельзя. Юи непроизвольно вздрогнула, по телу пробежал озноб. Она выронила бы зеркальце, если бы Шу не перехватила его. — Здесь — личные вещи наших матерей. И если хоть одна из них исчезнет, будет сломана или испорчена… — Шу не закончила фразу. Она смотрела на позолоченную рамку, а видела бледные, тонкие пальцы Беатрикс, сжимающие её собственное детское плечо до кровавых синяков за малейшую оплошность. Девушка сжала зубы. «Её больше нет. Она мертва. Это просто хлам», — повторила она себе как мантру, пытаясь усмирить бьющийся в венах вампирский гнев. Шу мягко, но непреклонно вернула зеркало на комод. — Ни я, ни братья не оценим этого. Поверь. Она резко притворила тяжелую дверь, с облегчением запирая за ней душный, сводящий с ума запах прошлого. Оказавшись в более просторном коридоре, Шу наконец смогла сделать нормальный вдох. Человеческое «я» снова вернуло себе контроль над вампирским телом. Она вдруг снова улыбнулась Юи, как будто этой секундной ментальной судороги никогда не было. — Пойдём вниз. Думаю, Лайто уже заскучал. Юи шла рядом с Шу по коридору, всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке. Пальцы дрожали. Шаги старшей Сакамаки были почти неслышны, будто она скользила, а не ступала. — Зачем показали комнату? — спросила Юи почти шёпотом. Голос её дрожал. Шу чуть повернула голову, и в уголках её губ снова появилась мягкая, странно-расслабленная улыбка. — Понимаешь, принцесса, — протянула она почти с ленью, — люди… весьма любопытные существа. Если им что-то запретить, они не послушаются. Они полезут. Проверят. Сломают, просто чтобы знать, можно ли. Юи сглотнула. — А если показать им? Позволить посмотреть… дать почувствовать, что ничего не скрыто - они теряют интерес. — Ты видела, что там. Просто пыль. Просто хлам. — Шу чуть наклонила голову. — Ничего… увлекательного. — Хлам? — Юи всё ещё пыталась понять. Голос её был слаб. — Жалкий мусор, — отозвалась Шу, и в голосе её впервые скользнула безжалостность, — То, что давно надо сжечь. Она остановилась. На секунду Юи показалось, что воздух в доме стал плотнее, как будто стены слушают. — Но у мусора есть одна особенность, — продолжила Шу тихо, почти мечтательно. — Стоит кому-то в нём покопаться — и запах распространяется. Грязный. Сладкий. И тогда уже не важно, кто виноват. Виноваты все, кто дотронулся. Юи опустила взгляд. Её ноги стали ватными. А Шу снова улыбнулась — на этот раз почти по-матерински. — Поэтому, принцесса, просто не трогай то, что не твоё. И всё будет хорошо. Шу вела Юи обратно вниз по лестнице. Воздух в особняке был тяжёлым — не от пыли, не от сырости, а от чего-то старого, запертого в стенах, как дыхание давно усопших. Скрип ступеней под ногами Юи напоминал шёпот: едва различимый, но словно кто-то в темноте говорил ей «уходи». Шу, в отличие от неё, шла грациозно и бесшумно, как будто здание было частью её самой. И в каком-то смысле так и было. Она жила в этом теле уже много лет — проживала чужую жизнь, дышала чужим воздухом, спала на чужих простынях, и тем не менее... стала собой. Шу Сакамаки. Старшая. Уравновешенная. Опасная. Прекрасная маска на лице той, что в прошлом была просто студенткой. Когда она впервые осознала, что она не просто проснулась в теле Шу, а родилась как он — или, теперь, как она — первой мыслью было паника. Вторая — холодное принятие. Она знала сюжет. Знала, что этот мир полон боли, крови, одержимости, жестокости и неотвратимых путей. Но у неё было время. В отличие от других попаданцев, у неё не было спешки. Не нужно было спасать мир. Её миссия была одна — выжить. А потом — научиться управлять. Приспособиться. Изменить правила. Юи была частью этих правил. И вот теперь она стояла рядом, хрупкая, сбитая с толку, глупо верящая, что всё можно объяснить, если задать достаточно много вопросов. Шу это знала. Она сама раньше такой была. Пока не поняла, что в этом мире знание — капкан. Стоит слишком глубоко копнуть, и тебя сожрут. Лучше быть немой тенью. Или наблюдателем. Или, если очень повезёт, кукловодом. Она остановилась у окна, сквозь которое проникал вечерний свет. Отблески легли на её волосы, придавая им почти ангельское сияние. Шу закрыла глаза на секунду. Так поступала всегда, когда нужно было сдержать усталость или раздражение. Когда внутри бывало особенно шумно. Юи, всё ещё озираясь, остановилась позади. Шу услышала, как та дышит: чуть прерывисто, с лёгкой паникой. — Мне жаль, что ты, принцесса, попала в нашу семью, — внезапно прошептала Шу и наклонилась ближе к девушке. — По-настоящему жаль. Она сказала это ровно, небрежно, будто это не значило ничего. Но её глаза были тёмными, как ночное небо перед бурей. Она сделала шаг вперёд, в пространство Юи, вторгшись в её личную зону с такой тонкой грацией, что это не выглядело агрессивно — но тело Юи отозвалось инстинктом: отшатнуться, уйти, спрятаться. Шу чуть наклонилась, её губы почти касались уха Юи. Она чувствовала запах её кожи — лёгкий, чуждый, наивный. Слишком наивный. — Но у тебя есть шанс, — продолжила она, медленно, мягко. — Если хочешь выжить, просто будь... тряпкой. Юи вздрогнула, но не двинулась. — Не показывай характер. Не дерзи. Не пытайся бороться, не пытайся быть героиней. Забудь, что у тебя есть достоинство. Забудь, что ты человек. Просто плыви по течению, подчиняйся, не спорь... и тогда, может быть, тебя отпустят. — А если нет… — Шу выпрямилась, её голос чуть дрогнул, становясь глубже, насыщеннее. — То кричи. Во весь голос. Зови. Я… или Субару придём. Юи смотрела на неё, не зная, что сказать. Её глаза были полны страха и сомнений. Шу видела в них себя, когда-то. Глупую, молодую, живую. Слишком живую для этого проклятого дома. И всё же, Юи была переменной. Шу могла бы позволить ей быть жертвой, как в оригинале. Но теперь она знала слишком многое. Она не собиралась смотреть, как братья ломают её. Шу не была героем. Но она была сестрой. И, в какой-то ироничной извращённости этого мира, Шу стала тем, кого раньше презирала — защитником. Просто потому что не могла иначе. Она подошла к креслу у окна и села, скрестив ноги. Глаза её были полузакрыты. Юи стояла посреди коридора, как потерянный ребёнок. — Субару тебе не скажет этого, но он — единственный из нас, кто по-настоящему может чувствовать. Он не сломался до конца. Он не будет это показывать, но… если ты позовёшь — он услышит. А я… я услышу всегда. На секунду повисло молчание. Где-то вдалеке хлопнула дверь — кто-то из братьев снова бушевал. Раздражает. — Шу… — Юи всё же набралась смелости. — Почему ты такая? Вопрос был простой, но в нём сквозила суть. Шу открыла глаза. Посмотрела на неё так, будто Юи была книгой, которую она уже читала, и концовка в ней давно известна. — Потому что, — она слегка усмехнулась, — мне надоело притворяться, что всё может быть хорошо. Юи опустила взгляд. Её руки дрожали. — Ты говорила… мусор. Про матерей. Почему? Шу замолчала на долгую секунду. Потом встала и подошла к Юи, легко коснувшись её подбородка пальцами. Подняла ей лицо. — Потому что я ненавижу этот дом, — прошептала она. — Ненавижу то, что он сделал с нами. С братьями. С отцом. С матерями. С воспоминаниями. С моим телом. — Но ты не обязана идти по тому же пути, Юи. Пока у тебя есть выбор. Сделай его. Быстрее, чем мы начнём тебя ломать. Юи медленно кивнула. Не от понимания, а от страха. От бессилия. Шу это устроило. Она развернулась к двери и не оглянулась. — Ужин скоро. Лучше прийти, чтобы не искали. И ушла, оставив Юи наедине с её мыслями, страхами… и невидимой трещиной в сердце, которую девушка с голубыми глазами только что нанесла, мимоходом, будто взмахом руки. Вечер. Особняк Сакамаки, роскошная столовая с массивным дубовым столом, на котором расставлены фарфоровые тарелки с золотым ободком. Потолок украшен хрустальной люстрой, которая отражает свет, рассыпая его мелкими каплями по всему помещению. Братья и сестра сидят за столом — все как обычно: делают вид, что это обычный семейный ужин, где никто не думает о крови, тайнах и жестокости, что пронизывает этот дом. Шу, Юи и братья — играют роль счастливой семьи. Но внутри самой Шу бушует буря. Она сидит, стараясь не показывать раздражение, но это почти невозможно — каждое движение столовых приборов вызывает в ней судорогу. Тот противный, омерзительный скрежет металла по фарфору — как будто игла царапает пластинку с надписью «тишина». А дома должна быть тишина. Идеальная тишина. Именно поэтому она терпела вечный аромат одних и тех же благовоний, которые Реджи покупал чуть ли не оптом. И чтобы слуги ходили по дому словно тени — тихо, без единого лишнего звука. Даже дыхание у них должно было быть беззвучным — лишь редкое, едва слышное сердцебиение выдавало, что они живы. К этому можно было привыкнуть. Но не к этому скрежету. Шу сжала пальцы в кулак под столом, глядя, как Реджи уже почти вскипел. Он сдерживался, но дыхание Юи было сбитым, руки дрожали, словно девушка держалась на волоске от того, чтобы не рухнуть. И Реджи, без сомнения, вот-вот сорвётся — накажет её. Это было неизбежно. Но взгляд Шу метнулся к Лайто. Его волосы были растрёпаны, галстук небрежно перекинут на шею, а лицо выражало легкое раздражение и безразличие. Казалось, братишки совсем забыли, насколько их старшие придирчивы к каждой мелочи, к каждой тени и шороху в доме. Реджи тяжело поправил очки, собираясь что-то сказать, но Шу уже отложила столовые приборы, поднялась и заговорила спокойным, но твёрдым голосом: — Принцесса, спишь в моей комнате. За этим простым заявлением в воздухе сразу повисла напряжённая тишина. Тройняшки напряглись. Канато растерянно посмотрел на неё, словно пытался понять, что происходит, Аято чуть не возмутился, в его голосе уже прозвучало «это несправедливо», а Лайто цыкнул, будто предупреждая: «не лезь, Шу». Только Субару продолжал есть, без малейшего интереса к происходящему, сосредоточенно глядя в тарелку. Реджи попытался возразить, заговорить, но Шу с жёсткой уверенностью заглушила его: — Сестра, это не нужно, — начал он, но она перебила его без капли сомнения. — Мне холодно, — с улыбкой произнесла Шу, будто это была самая обычная просьба, — должна же и я пользоваться невестами. Реджи сжал губы. Он собрался что-то сказать, вспомнив свои слова о многовековой традиции, но тут Лайто, закатив глаза, высказал своё раздражение: — За столько веков... — начал он с пренебрежением, но Шу неожиданно для всех ответила шутливо: — Какое совпадение, впервые проснулся голод. Собравшиеся за столом замерли, ощущая, что между ними завязывается игра, и никто из братьев не хочет уступать. Лайто закатил глаза, будто говоря: «Эта девчонка точно решила свести меня с ума». Он мечтал об Юи — а она отвергала его просьбы, она даже просила его отстать, когда они были в церкви. И вот сейчас Шу позволяла себе такую вольность, будто намекая, что у неё есть свои планы на эту маленькую невесту. Субару, наконец, вмешался, его голос прозвучал тихо, но уверенно: — Шу имеет полное право забрать невесту, если она ей понравилась. Мы можем просто позвать другую. Слова Субару прозвучали словно лёгкий ветерок, который раздувает тлеющие угли напряжения в комнате. И Шу почувствовала, как внутри неё снова что-то разгорается — тёплое, живое чувство, которое она не могла назвать иначе, как обожание своего младшего брата. Его поддержка в такие моменты значила больше всего. Он был ей опорой в этом доме, где почти все пытались её сломать. Взгляд Шу скользнул по остальным. Она видела в их глазах что-то напряжённое, невыраженное до конца — смесь раздражения, недоверия и, возможно, тайного уважения. — Хорошо, — сказала Шу, снова усаживаясь за стол, — пусть будет так. Юи, сидевшая тихо и напряжённо, чуть расслабилась. Её глаза встретились с глазами Шу. Там не было вражды, только тонкая нить понимания и невыраженной благодарности. Шу посмотрела на Юи и мысленно произнесла: «Ты — моя слабость. Но я тебя не сломаю.» Спальня Шу была единственным местом во всем особняке, где царила совершенная тишина. Стены, обитые мягкой тканью, подавляли даже эхо. Плотные, почти черные шторы не пропускали ни единого лучика света. В воздухе витал запах благовоний — тот самый, сандалово-горький, который Реджи тщательно отбирал из десятков ароматов. Юи вошла в неё осторожно, как в храм. Девочка почти не дышала. Несмело подошла к кровати, остановилась, будто спрашивая взглядом: можно? Шу лишь кивнула. Юи спокойно залезла в постель. В её движениях не было страха, только усталость и молчаливое доверие. Она притянула одеяло к груди и свернулась клубком, как будто только рядом с Шу могла позволить себе расслабиться. Потом повернулась, чтобы взглянуть на неё. Её глаза — багряные, чистые, немного заплаканные — смотрели внимательно, изучающе, с тем странным выражением, когда страх и интерес не враждуют, а сливаются в одно. — Спи, принцесса, — тихо сказала Шу, откидываясь на спинку кресла у окна, — я засыпаю лишь на закате. И всего на пару часов. К этому времени ты уже проснёшься. — Что было на ужине? — шепнула Юи, словно боялась, что кто-то подслушает. Шу усмехнулась, устало, даже немного грустно. — Знаешь… — начала она, подбирая слова, — нас с Реджи очень легко вывести из себя. Насчёт остального — можешь не волноваться. Но мы… мы слышим слишком остро, чувствуем глубже. Даже свет полной луны иногда причиняет боль. Поэтому брат так одержим этикетом, ритуалом, сохранением порядка. Он контролирует, потому что в хаосе теряет себя. Я — почти так же. Только не официально, легче попросить Реджи на всех накричать, или что-то изменить. Поэтому братья и напрягаются, когда доводят меня. Юи слушала, не мигая. Шу подошла и села на край кровати, глядя куда-то мимо, в тускло освещённую стену. — А Лайто… — продолжила она, и голос её потемнел, — он знал, что, доведя тебя до ужина, доведёт и нас. Он хотел показаться тебе героем. Словно спаситель, единственный нежный и добрый среди нас. Но ты ведь чувствуешь, правда? Юи медленно кивнула. — Он... он трогал меня. Говорил, что «ты же хочешь быть хорошей девочкой», — прошептала Юи, её голос дрожал. — Но я не… — Шшш, — перебила Шу и провела пальцами по её волосам, — я знаю, принцесса. Братишке пока от тебя нужно одно. Он хочет сломать тебя медленно. Чтобы ты сама попросила. Наступила тишина. Только дыхание. Только сердце Юи билось быстро, в испуганном ритме. — А Аято? Он тоже?.. — хрупкий голос девочки звучал с такой обречённой надеждой, будто она знала ответ, но всё равно хотела услышать его от Шу. Шу прикрыла глаза. От усталости, от раздражения, от боли, которую чувствовала каждый раз, когда кто-то из братьев вновь отравлял собой чью-то жизнь. — Всем нужно одно и то же. Тело. Кровь. — слова звучали спокойно, почти буднично. — Я же говорила тебе: не сопротивляйся. Сопротивление делает тебя вкуснее. Желаннее. Ты — их игрушка. Пока не научишься быть... ничем. Пустой. — Я не! — Юи сжалась, как будто хотела спрятаться под одеялом. — Я не даю им! Я… — Ты ударила его. — Шу перебила, почти без эмоций, но в голосе чувствовалась странная гордость. — Лайто. — Откуда ты... — девочка села, глядя на неё с тревогой, — откуда ты знаешь? — Я знаю их не первый век, девочка, — тихо ответила Шу, глядя ей прямо в глаза. — Я помню, как Лайто научился улыбаться. Как Аято начал кричать. Как Реджи начал замыкаться в себе. Я видела всё. Я сама когда-то была такой же. А потом.. Юи дрожала. Не от холода — от того, что понимала: её действительно видят. Не как еду, не как инструмент, не как куклу. Шу смотрела на неё иначе. И от этого было страшно. И одновременно спокойно. — Ты не должна бояться. Ты должна понять. Ты можешь быть слабой. Но не глупой. Никогда не верь их словам, не путай ласку с любовью. Всё, что они делают — игра. Пока ты интересна. Пока ты сопротивляешься. Юи укрылась с головой, но через мгновение вынырнула: — А ты? Тебе что нужно от меня? Шу усмехнулась. Не весело — грустно. — Ничего. Мне не нужно ни твоё тело, ни твоя кровь. Мне нужно, чтобы хоть кто-то... выжил. Тишина снова сгустилась. Но теперь она была другой. Почти тёплой. Юи смотрела на спину Шу, молча. И только прошептала перед тем, как уснуть: — Спасибо. Шу вновь наклонилась к самому уху Юи, настолько близко, что её дыхание скользнуло по коже, вызывая мурашки. Девочка вздрогнула, но не отпрянула. Инстинкт подсказывал — любое движение сейчас будет расценено как вызов. А Шу не та, с кем стоит играть в доминирование. — С Канато... — её голос был шелестом, едва слышным, но отчётливо пугающим. — Просто будь доброй. Говори, какой он красивый. Как мило он складывает свои игрушки. Как ты любишь, когда он поёт. Хвали его почти за всё. Даже за то, что он молчит. Особенно — за это. А если он вдруг начнёт злиться, возмущаться или приближаться слишком близко — просто заплачь. Не громко, а чуть-чуть. Тонко. Он ненавидит слёзы, но не может противостоять им. Юи смотрела на неё с недоверием, но в глазах уже мелькал испуг. — Думаешь... это поможет? — прошептала она, почти не дыша. Шу чуть отстранилась и тихо рассмеялась. Смех её не был весёлым — он звучал так, будто она смеялась над трагедией, давно ставшей её буднями. — Конечно, Ева. Юи нахмурилась. — Я Юи… Молчание. Шу не ответила. Но и не отводила взгляда. Вместо этого она вдруг резко приблизилась и провела языком по краю уха девочки, медленно, чуть дразняще, прежде чем нежно, но ощутимо, прикусить его. Юи не сдержала сдавленный вскрик и судорожно втянула воздух. — М-мм… — выдохнула Шу почти мечтательно. — Я понимаю, почему все теряют голову. Ты действительно... слишком вкусная. Голос был такой спокойный, почти ласковый, но в нём звенела опасность, как струна на грани разрыва. Не было в нём ни похоти, ни жажды — только осознание, как хищник смотрит на добычу, которой не собирается питаться, но наслаждается её страхом и теплом. Шу откинулась назад, глядя на Юи с лукавой, чуть усталой полуулыбкой. — Спи. Я рядом. И пока я рядом — никто не тронет тебя, если не хочешь. — И сделала ударение на пока. — Но ты должна помнить — здесь выживает только тот, кто умеет играть. Юи сжалась под одеялом, чувствовала, как всё внутри сжимается от страха, смущения, замешательства. Но... где-то глубоко, едва слышно, в ней зажигался огонёк чего-то ещё. Может быть — решимости. Может быть — злости. Или силы. Сложно было назвать. Но она чувствовала: после этой ночи она уже не будет прежней. А Шу, устроившись поудобнее, глядела в потолок. И на секунду ей показалось, что она слышит музыку. Детскую. Заводную. Ту самую, с которой Канато когда-то утопил в крови первый кукольный театр. Она усмехнулась. И прошептала в темноту: — Добро пожаловать в семью, Ева.