Глава 2

Вечер опустился на особняк Сакамаки с густой, почти зловещей тишиной, нарушаемой лишь редкими звуками ночной жизни старого дома — скрипами пола, дальними каплями в ванной или чьим-то сонным шагом за дверью. Всё вокруг погружалось в привычное оцепенение, в котором вампиры находили своё убежище, возвращаясь к суете ночной жизни. Шу не сразу проснулась. Вначале ей просто стало некомфортно. Сначала — тепло. Не то уютное тепло, которое вызывает лень и желание свернуться в кокон, а душное, липкое, почти человеческое тепло. Затем — чувство удушающей тесноты. Что-то давило ей на грудь, и плечо немилосердно затекло. Потом до её чувств прорвался запах — тёплый, сладкий, слишком живой. Он щекотал ноздри, раздражал, пробуждал какие-то древние инстинкты и вместе с тем — вызывал отторжение. Слишком резкий. Слишком человеческий. А потом — звук. Отвратительный. Мерзкий. Равномерное, тянущееся дыхание. Скрипящее чуть в носу. Дышит. У неё на груди. Кто-то дышит, и громко. Открыв глаза, Шу медленно опустила взгляд вниз. Юи. Маленькая, теплая, сонная. Девочка уткнулась лицом в её шею, одна рука крепко обняла её за талию, вторая лежала на плече, цепляясь, будто во сне, за ткань рубашки. Ноги хаотично перепутались с её собственными. Она обняла Шу так, будто была не девушкой, а коалой, маленьким зверьком, нашедшим своё дерево и не желающим отпускать его ни на секунду. Шу, даже не моргнув, смотрела на неё, не сразу понимая, как реагировать. Лишь тонкая, почти невидимая складка между её бровями выдавала раздражение. Это было... неожиданно. Неприлично. Тесно. Тепло. Странно. И абсолютно неудобно. Человеческое «я» внутри Шу панически замерло от этой внезапной близости, но вампирская сущность отреагировала иначе — холодным, расчетливым сканированием. Под её ладонью бился пульс Евы. Не просто Юи Комори, испуганной девчонки, а сосуда с чистейшей кровью, предназначенного для создания новой расы. Великий план Карла-Хайнца, который Шу презирала всеми фибрами души. — Боже, — наконец выдохнула она чуть хрипло, — я проснулась в человеческом термосе... Она медленно, осторожно — почти с благоговейной отстранённостью — попыталась пошевелиться, но Юи только сильнее прильнула к ней, всхлипнула во сне и натянула одеяло повыше. Щека прижалась к её ключице, дыхание обожгло кожу, а губы едва ощутимо коснулись шеи. Шу застыла. Несколько секунд она просто лежала, наблюдая за чужим дыханием. Вросшие в сознание воспоминания неохотно подкинули образ отца. Карл-Хайнц. Его частные, удушающие личные уроки в залитом лунным светом кабинете. Он часами учил её этикету, ломая её волю, заставляя стоять прямо, пока колени не начинали дрожать от усталости. «Это для твоего же блага, Шу. Ты станешь идеальной для моего плана», — шептал он тогда ей на ухо, и от его «любви», сопряженной с мягким, аристократичным насилием, до сих пор тошнило. Тогда он ласково называл Евой саму Шу, пророча, что она выберет себе Адама и родит ему внуков. Отец ломал её, внушая, что Ева всегда должна быть покорна и доступна. Именно поэтому он заставлял её носить эти проклятые, тяжелые платья с завышенной талией, которые так легко задрать... Шу тряхнула головой, прогоняя наваждение. Теперь Ева — перед ней. Хрупкая переменная в чужой игре. — Маленькая коала... — пробормотала она, почти со смешком, но смех не дошёл до глаз. Осторожно, двумя пальцами, она убрала прядь светлых волос со лба Юи. Кожа под ней была мягкой, горячей. Пульс — слишком быстрым. Человеческим. Хрупким. «Это... опасно», — подумала Шу. Но опасность была не в девочке. Не в её крови. А в том, что впервые за долгое время кто-то прижался к ней с доверием. Кто-то заснул рядом не из страха, а просто потому, что почувствовал в ней безопасность. — Дурочка, — чуть слышно произнесла она и коснулась лба Юи своими губами. — Я же хуже всех из них. Но не оттолкнула. Только тихо вздохнула, вновь прикрывая глаза. Одеяло чуть съехало с плеча, и Шу неохотно подтянула его обратно, накрыв Юи полностью. Жарко. Неудобно. Противно пахнет дыханием. Нельзя уснуть. Всё раздражает. И в то же время... тепло. По-настоящему. Живое. Незнакомое. И от этого — немного страшное. Шу долго не засыпала. Просто лежала, слушая, как ровно и спокойно бьётся сердце того, кто доверился ей слишком быстро. И думала — а может, на одну ночь можно позволить себе быть деревом. Тем, к которому прижалась маленькая коала. Что-то в этом вечере было неестественным. Прежде чем Юи даже попыталась открыть глаза, её сознание охватило тревожное ощущение — как будто приближалась опасность. Резкий укол боли в бедре, достаточно сильный, чтобы пронзить остатки сна, заставил её вздрогнуть и вскрикнуть: — Ай! — вскинулась она, сжимая ушибленное место. — Зачем так больно?.. Шу лениво потянулась, как будто только что проснулась — хотя Юи не была уверена, спала ли она вообще. Вампирша смотрела на неё с лёгким прищуром, уголок губ чуть дёрнулся в подобии усмешки. Она специально ущипнула её. Напоминание о том, где они находятся. Здесь нет места расслабленности. — Вставай, принцесса. Возьми форму из шкафа. Через час Рейджи начнёт устраивать нам «утреннюю» проверку дисциплины. Юи хлопнула глазами, пытаясь уловить суть сказанного. — Форму?.. Школа?.. Но ведь — ночь! Мы спали, кажется, всего пару часов! Шу засела на кровати, поправляя выбейшуюся прядь волос, и бросила короткий взгляд в окно. За стеклом царила глубокая темнота, сквозь которую едва пробивался тусклый свет луны. Кто-то ночью открыл шторы, почему она не услышала? Вампирский слух подвёл её? Или она просто слишком увлеклась изучением дыхания спящей Евы? — Ну да. Ночь. Но мы, как бы это сказать... — она лениво потянулась, — вампиры. А ещё, к ужасу и стыду моих предков, мы тоже чему-то учимся. Рейджи особенно настаивает, чтобы мы не «деградировали». Юи всё ещё сидела в постели, её волосы взъерошены, щёки пунцовые — от сна, боли и непонимания. Её губы дрожали, и глаза медленно наливались обидой. — Но... вы же днём не спали. Я видела, вы все были на ногах. И вчера… столько всего случилось… Её голос дрогнул. Было заметно, что она наконец вспомнила, как прошёл предыдущий вечер — зловещий ужин, скрежет вилок, мрачное напряжение между братьями, и, в конце концов, её внезапное «перемещение» в комнату Шу. — Из-за дождя, да. Он раздражает. Мокрая земля, мокрые стены, тишина нарушена. Мы с Рейджи становимся почти неадекватными в такую погоду. Даже тело не хочет ложиться. Но не переживай. Это не твоя вина. — Прости... — прошептала она. Шу остановилась, обернулась через плечо. Её взгляд был не злым, не колким — просто немного уставшим. — За что? — спросила она равнодушно. — За то, что жива? Или за то, что ты — центр их внимания? Юи опустила глаза. У неё не было ответа. — Просто не тормози. — Шу подошла к двери. — Твоя задача — выжить, Ева. — Я Юи… Но Шу уже скрылась в коридоре, оставляя после себя лёгкий запах ладана и тонкую нотку древней усталости, в которой смешивались горечь, ирония и молчаливое принятие. Она упорно продолжала называть её Евой. Для человеческого «я» Шу это было способом отстраниться, напомнить себе, что перед ней — проект её сумасшедшего отца. Проект, который может запустить механизм создания новой расы, если кто-то из братьев сломает её. Шкаф Шу был… нетипичным. Никакой кружевной эстетики, никаких милых деталей. Только ряды аккуратно развешанных брюк — строгих, тёмных оттенков, в основном классического кроя. Ни капли женственности в привычном понимании — ни одной юбки. Рубашки — с плотной тканью, белые и чёрные, но явно на размер больше. Пиджаки, жилеты — всё в нейтральных тонах, как у старшего брата, который больше всего ценит порядок, а не моду. Лишь в самой глубине шкафа, как призрак прошлого, висело то самое платье Беатрикс. Но рядом с ним висело ещё одно — с завышенной талией, пошитое по приказу отца. Платье, которое Шу когда-то заставляли носить на его «уроки». Одежда, созданная для покорности. Одежда, которую так легко задрать, лишая защиты. Шу ненавидела юбки именно поэтому. Брюки были её броней, защитой от призраков отцовского воспитания, попыткой заявить: «Я не буду доступной. Я не буду вашей Евой». Юи провела пальцами по ткани старинного платья, но решила не рисковать — оно выглядело слишком чуждо. Вместо этого она выбрала наиболее «мирный» вариант: простая белая рубашка, слегка великая в плечах, и чёрные брюки, которые моментально сползли бы с её талии, если бы не найденный с трудом ремень. Рубашку пришлось заправлять, подтягивать, закатывать рукава, чтобы не казаться в ней утопающей. Она чувствовала себя как ребёнок, который примеряет взрослую одежду. Как только она закончила застёгивать последний ремешок, дверь открылась. — Поешь, потом будет не до этого, — раздался голос Шу, спокойно, будто это не было приказом, но оно ощущалось именно так. Вампирша вошла в комнату грациозно, как всегда. В руках — серебристый поднос, на котором стоял небольшой фарфоровый чайник с ароматным чаем и аккуратно нарезанные бутерброды. Даже еда у неё выглядела так, будто её приготовил личный дворецкий. Юи осталась стоять у шкафа, глядя на неё с недоверием и легкой растерянностью. Похоже, Шу готовилась к утру серьёзнее, чем казалась. — Ты… заботишься? — осторожно спросила она. Шу фыркнула, поставила поднос на туалетный столик и оглядела Юи с ног до головы. Оценила выбор одежды, приподняла бровь. — Я просто знаю, что у тебя будет истерика, если через час кто-то из них начнёт кусать тебя на голодный желудок. Особенно если ты упадёшь в обморок от голода и страха. Это испортит ковры, — она пожала плечами, — а я не люблю запах крови с утра. — Очень… гуманно, — пробормотала Юи, подходя к подносу. Чай был горячим, с лёгкой ноткой жасмина и чего-то травяного, успокаивающего. Бутерброды — тонкие, просто сыр, хлеб, немного зелени. Всё будто сделано специально для того, чтобы не перегрузить органы чувств. — У тебя нет ни одной юбки, — заметила Юи между глотками, всё ещё удивляясь этому факту. — Не люблю. Мне комфортнее в брюках. Их сложнее задрать, — спокойно ответила Шу, садясь на подоконник. Её взгляд на секунду потемнел, скользнув к глубине шкафа, где пряталось отцовское наследие. — Платье висит для драк с мадам Кристой. Иногда мне нужно прикинуться благородной дочерью. Хотя с этим у меня не лучшая репутация. — А Рейджи позволяет? — Он мне не отец. Хотя, к несчастью, думает, что может им быть. И он... терпит. Я не даю поводов. — Шу на секунду замолчала, потом добавила тихо: — А в юбке я чувствую себя уязвимой. Нас слишком долго учили быть открытыми для чужой воли. Юи отвела взгляд. Она не поняла до конца последнюю фразу, но почувствовала тяжесть, стоявшую за ней. Юи съела молча, благодарно. Шу больше ничего не говорила, только смотрела в окно, скрестив ноги. — Ты будешь в классе с тройняшками, — начала Шу, лениво растягивая слова, будто проговаривала уже заранее надоевший текст. — Лайто чаще всего прогуливает школу, ему неинтересно. Аято почти всё время занят подготовками к олимпиадам, и на уроках появляется редко. Поэтому в основном будешь с Канато. Он в школе ведёт себя обычно. Ну, относительно. Юи кивнула, пытаясь уложить в голове новую информацию. — А… все невесты тоже ходили в школу? — спросила она после паузы, нерешительно. Шу прикрыла глаза, тяжело выдохнув. Внутри неё снова поднялась волна воспоминаний о планах Карла-Хайнца. Другие невесты были просто расходным материалом, проверками. Но Юи... Юи была истинным сосудом. Чистокровной Евой. — Кто-то должен был тебе сказать, — медленно проговорила она, — тебя нам не «подарили», Юи. Тебя продали. Поэтому нет, никто из прежних невест в школу не ходил. Только ты. И именно поэтому будь осторожна. Очень. За тобой наблюдают. И отец ждёт, когда древо принесет плоды. Юи почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Она сжала край подола рубашки, проглотив лишние вопросы. — Если с невестами они обычно осторожны, потому что за них нужно отчитываться перед старшими… то ты — исключение из всех правил. Я знаю, ты это уже слышала. Но не забывай об этом ни на минуту, — голос Шу был неожиданно серьёзным. — Я помню, — тихо ответила Юи. — Мой кабинет на втором этаже, в самом конце правого крыла. Ваш — в середине. Если что-то случится — беги ко мне. Не раздумывай. Даже если тебе будет казаться, что можешь справиться — не геройствуй. Просто беги. Поняла? Юи кивнула. — Если вдруг тебя не будет там, а я не смогу найти тебя… — Тогда зови Руки или Юму. Они помогут. Они отведут тебя в безопасное место, если я не рядом. — А это кто? — Наши соседи, — ответила Шу просто. — Тоже вампиры, но не из нашей семьи. У них… свои порядки. Когда ситуация дома уляжется, я тебя с ними познакомлю. Думаю, они тебе понравятся. По крайней мере, они крутые. Юи не знала, что страшнее — школа или новые неизвестные вампиры, но в голосе Шу прозвучало что-то надежное. — Спасибо, Шу, — прошептала она. — Не благодари. В машине садишься со мной, — твёрдо сказала Шу, застёгивая на запястье кожаный браслет. Юи прикусила губу, неуверенно перебирая в руках лямку ремня. — А если… если мест не будет? Шу даже не подняла глаз, только хмыкнула, прикоснувшись к вороту своей рубашки. — Значит, на мои колени, — прозвучал её ответ, простой и уверенный. — Шу… — Юи ощутила, как щеки начали гореть, — ты ведь шутишь? Шу наконец взглянула на неё. Её голубые глаза были спокойными. — Я не шучу, когда дело касается твоей безопасности, — тихо ответила она. — В машине мне проще всего тебя контролировать. Не думай о лишнем, просто слушай. Пока ты рядом со мной, с тобой ничего не случится. Ни один из них не посмеет сорвать куш раньше времени. Юи опустила голову, пряча растерянность. — Хорошо, — прошептала она. — Только… пожалуйста, не забывай, что я всё ещё человек. — Именно поэтому и держу рядом, принцесса. Пока ты ещё человек. Пока твоя кровь не изменилась под влиянием Адама. — Могу… им перестать быть? — Юи подняла на Шу взгляд, в котором смешались страх и любопытство. Шу спокойно кивнула. — Угу, возможно. Но сейчас — ешь. И запомни: в следующий раз бери одежду с левого конца шкафа. Я специально так развесила — от меньшего к большему размеру. Юи наморщила нос, потянувшись за чашкой с тёплым чаем, но не удержалась от вопроса Brody: — Зачем тебе одежда не твоего размера? Шу чуть улыбнулась. Беззлобно, но со снисходительной насмешкой. — Чтобы одевать таких девочек, как ты, — тихо ответила она. — Которые приезжают к своим «родственникам» в короткой юбке, не скрывающей абсолютно ничего. Отец любит такие каноны. Но я не позволю облегчать им задачу. Юи густо покраснела, спряталась за чашкой и запила смущение горячим чаем. — Ты ведь знала, куда ты едешь… — добавила Шу, откидываясь на подушки. — И всё же выбрала наряд, который кричал: посмотрите на меня. Не глупи, Юи. Карл-Хайнц просчитал каждый твой шаг, даже твой гардероб. — Я… не думала, — прошептала она. — Вот и думай. Ты у нас теперь невеста. А невеста должна помнить, как смотрят на неё те, кто питаются кровью. Да и к тому же ты росла при церкви, — Шу встала, облокотившись на край стола. — Монашки так одеваются? Юи снова покраснела и покачала головой: — Нет... — А ты оделась, — голос Шу был всё тем же спокойным, с лёгким оттенком усталости. — Зачем? Чтобы привлечь внимание? Или хотела доказать, что ты взрослая? Отец обожал эту фальшивую взрослость. Он ломал меня, заставляя соответствовать его идеалу. Думаешь, с тобой он поступит иначе? Ты для него — лишь ключ к новой расе. Помни об этом. Шу выдохнула, будто решила закрыть тему. Она отложила недоеденный бутерброд, подошла к комоду и быстро выудила оттуда простую тёмную резинку. Волосы она собрала в высокий хвост, резким, отточенным движением, будто этим жестом сбрасывала остатки сна. — Когда Рейджи зайдёт, хвостиком ходишь за ним, — сказала она, даже не оборачиваясь. — Почему? — тихо спросила та, вставая на ноги. — Потому что он делает утренний обход, — Шу повернулась, глядя прямо. — Сначала идёт проверять порядок у младших, потом к дворецкому, сверяет список дел, и только потом — к машине. Поверь, он точно не станет кусать тебя утром. Он слишком не любит опаздывать. У него мания контроля, привитая Беатрикс. Юи кивнула, а затем, будто осознав нечто новое, приподняла голову: — То есть… ты тоже знаешь, когда он может… — Конечно знаю, — перебила Шу. — Поверь, девочка, у моего брата есть железная логика: если что-то не вписывается в график — значит, оно не случится. Поэтому, пока он в расписании, он безопасен. Вот только... расписание заканчивается под рассвет. Когда луна заходит, маски начинают трещать. Юи сглотнула, уже прижимая к себе тетрадку, будто это могла быть хоть какая-то защита. А Шу подошла ближе и легко похлопала её по плечу: — Расслабься. Пока ты под моим присмотром — никто тебя не тронет. Но ты должна слушаться. Не задавай лишних вопросов. Юи снова кивнула. Шу протянула ей пиджак: — Надень. Всё равно будешь мёрзнуть. В классах прохладно. Рейджи настоял. — Он заботится? — тихо, почти с надеждой спросила Юи. Шу закатила глаза: — Он заботится о дисциплине, температуре тела и статистике. Не о тебе. Не путай холод с заботой. Тут все просто действуют иначе. — Почему я не могу позвать Субару в школе? — спросила Юи, поправляя широкий пиджак. Шу лениво зевнула, присев на край кровати: — Потому что мы вместе предпочитаем прогуливать школу, — ответила она с такой естественностью, будто говорила о прогулке в парке. — Но ты же говорила, что мы вместе поедем... — Да, — кивнула Шу, делая глоток остывшего чая, — но мне нужно сначала разбудить его. А это, знаешь ли, весьма интересное занятие... со своими рисками. Может, проснётся молча, а может — пробьёт стену кулаком. Его ярость — единственное живое, что осталось в этом доме после того, как Кристу заперли в её башне. Юи вздрогнула: — Значит, он будет в школе? Шу усмехнулась: — Не-а. Свалит после первых уроков. Он так делает всегда. В лучшем случае досидит до второго. В худшем — исчезнет до звонка. — А ты? — с надеждой спросила Юи. Шу обернулась через плечо, глядя на неё искоса: — А мне лень идти пешком домой, — пожала плечами. — Лучше досижу до конца. Холодно на улице, да и в классе можно поспать. Главное — держись поближе. Ева ты или Юи, но в обиду я тебя не дам. По крайней мере, пока правила устанавливаю я, а не мой безумный отец. Шу спокойно вышла из спальни, бесшумно притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Пока до утреннего обхода Рейджи оставалось немного времени, она хотела дойти до Субару. К самому младшему. К единственному, кто в этом проклятом замке ещё сохранил остатки человеческого тепла под броней из ярости и разбитых стен. Рядом с ним её человеческое «я» могло перевести дух, не опасаясь изощрённых ментальных игр. Но этот мир не прощал ошибок. И её собственное тело — хищное, Первородное тело Шу Сакамаки — снова её подвело. Инстинкты, которые должны были предупредить о чужом присутствии за доли секунды, трусливо промолчали. Магия крови, обычно струящаяся в венах ленивым, но могучим потоком, застыла, стоило Шу сделать шаг в тёмный коридор. Она снова не среагировала. Не успела. Из густой тени соткался силуэт. Движение было настолько стремительным и выверенным, что Шу осознала ловушку лишь тогда, когда её запястья оказались перехвачены. Рейджи. Второй брат действовал пугающе спокойно, без своего привычного театрального пафоса. Одним плавным, почти невесомым толчком он прижал её к холодной стене, перекрывая все пути к отступлению. В этой обманчивой нежности, с которой его пальцы удерживали её плечи, сквозила тектоническая, неодолимая сила. Шу дернулась, внутри неё закипела ярость, человеческое эго требовало зарычать, оттолкнуть его, но Рейджи слишком хорошо её знал. Он веками изучал каждое её дыхание, каждую слабость, взращённую их матерью. Взгляд брата за стеклами очков блеснул ледяным, фанатичным голодом. — Ищешь себе замену? — тихо, почти интимно спросил он, и в его голосе звенящая ревность смешалась с чистым ядом. — Решила приблизить к себе эту человеческую девчонку? Опять пытаешься сбросить с себя ответственность, Шу? Наша мать растила тебя гением не для того, чтобы ты пряталась за спиной младшего брата или возилась с отцовскими игрушками. Шу хотела ответить, но слова застряли в горле. Вспышка воспоминаний безжалостно швырнула её в прошлое, в ту самую столовую, где Беатрикс сидела во главе стола и с улыбкой смотрела на них. «Посмотри на свою сестру, Рейджи. Она безупречна. Она — лицо нашей семьи. А ты… ты просто тень». Мать стравливала их, превращая их детство в непрекращающуюся войну за каплю её внимания. А отец... Карл-Хайнц лишь поощрял эту жестокость, шепча Шу на ухо, что Рейджи — идеальный инструмент для её огранки. Что Ева должна научиться подчинять себе даже тех, кто её ненавидит. Укус был неожиданным. В нём не было ни капли той изысканной манерности, которую Рейджи обычно демонстрировал перед жертвами. Это был грубый, первобытный, отчаянный голод. Клыки с хрустом пробили кожу на её шее, и Шу судорожно втянула воздух, цепляясь пальцами за лацканы его безупречного пиджака. Боль ослепила, заставляя вампирскую природу внутри неё капитулировать. Рейджи прижимался к ней всем телом — так неистово, словно пытался врасти в неё, забрать себе её силу, её статус старшей, её проклятую «гениальность», которая лишила его материнской любви. Он пил её кровь большими, жадными глотками, и в этом акте насилия было столько же ненависти, сколько и извращённой, болезненной привязанности. Человеческая часть сознания Шу кричала от отвращения и ужаса перед этой семейной бездной, но вампирское тело медленно обмякало в его руках, подчиняясь древнему, сладкому зову крови. Рейджи дрожал, утыкаясь носом в её окровавленную шею, и эта минутная слабость идеального второго брата пугала сильнее, чем любая его пытка. Свободной рукой он намертво зафиксировал её талию, практически вдавливая Шу в камень стены, лишая малейшей возможности сделать даже глубокий вдох. — Ты никуда не уйдёшь, Шу, — прорычал он прямо в открытую рану, пачкая губы её же горячей, густой кровью. Его пальцы сжались на её бедре с такой силой, что там наверняка останутся чернильные вампирские синяки. — Ты можите притащить в этот дом сколько угодно человеческого скота. Можешь называть её Евой, куклой, прятать в своей постели... Мне плевать. Но ты не посмеешь смотреть на кого-то другого так, как должна смотреть на меня. Ты — моё проклятие. Мой личный ад, который оставила мне Беатрикс. Шу чувствовала, как под воздействием его яда сознание начинает плыть. Вампирская природа внутри неё ликовала от этой жестокой, удушающей близости, полностью капитулируя перед чужой доминантной волей, пока её человеческое «я» билось в капкане чужого безумия. Рейджи не просто пил её — он заживо вырывал из неё признание её слабости. Его поцелуи-укусы спускались всё ниже по шее, к самой ключице, рваные и не оставляющие шанса на спасение. Это была чистая, концентрированная одержимость существа, которого слишком долго морили голодом и лишали прав на то, что принадлежало ему по правому рождения. Каждое его движение кричало об одном: «Ты моя. Моя кровь, моя боль, мой триумф». Шу крупно дрогнула, когда горячая ладонь брата медленно огладила её скулу. Движение Рейджи было обманчиво мягким, тягучим — он пытался быть нежным, ласковым, судорожно стремясь притупить её бдительность и усыпить хищные инстинкты Первородной. В конце концов, вампиры никогда не руководствовались глупыми, эфемерными законами и моралью людей. Для Рейджи, выросшего в удушливом вакууме материнских амбиций и вечного соперничества, она действительно была самой близкой. Единственной, кто делил с ним это безумие на двоих, запертая в той же золотой клетке. Но эта близость была отравлена до основания. Когда пальцы брата скользнули ниже, бесцеремонно сминая ткань рубашки и оказываясь там, где им быть совершенно не следовало, человеческое «я» Шу захлебнулось волной панического отвращения. Настоящая Сакамаки внутри неё лениво потянулась навстречу этой собственнической ласке, но чужое, трезвое сознание бывшей студентки заставило тело резко дёрнуться. Шу попыталась вырваться, упереться ладонями в его грудь, однако Рейджи лишь сильнее вжался в неё, намертво блокируя любые попытки к бегству. Он ласково, с едва слышным довольным урчанием посасывал её ушко, обжигая чувствительную кожу рваным, горячим дыханием. Его зубы то и дело проходились по хрящу, напоминая, кто здесь держит контроль. Черт, как же она себя сейчас ненавидела. Собственная беспомощность перед физиологией этого тела выжигала изнутри. Она ведь знала, прекрасно знала по канону характер своего названого брата. Знала, что пока не наступит секунда его официального, выверенного до минуты утреннего обхода, особняк принадлежит его подавленным, извращённым желаниям. Лучше было не высовываться. Сидеть в своей запертой, пахнущей сандалом комнате и не дышать, пока маски братьев не встанут на свои законные, социально приемлемые места. Но она совершила ошибку. Поверила, что сможет перехитрить расписание. И теперь Рейджи собирал с неё эту дань, жадно, по-хозяйски забирая то, что считал своим по праву вековой ненависти и любви. Шу судорожно сглотнула, чувствуя, как позвоночник сковывает ледяным оцепенением. Из своего прошлого опыта, из канона этого проклятого мира она прекрасно знала: сопротивляться, кричать или молить Рейджи о пощаде — бессмысленно. Любое проявление слабости, любая человеческая мольба лишь сильнее разведут его изголодавшееся, извращённое эго, превращая насилие в триумф. Но когда его холодные, длинные пальцы бесцеремонно скользнули под ткань, пробираясь в брюки, чтобы по-хозяйски поиграть с ней, человеческий инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Шу судорожно попыталась сжать ноги, блокируя его ладонь, ломая колено об колено в отчаянной попытке защитить остатки своей автономии. Рейджи лишь низко, недовольно рыкнул ей в шею, наваливаясь всем весом и безжалостно разводя её бёдра своим коленом, намертво фиксируя её тело у каменной стены. Из-за этого резкого напора ремень больно врезался в кожу. — Ненавижу эти брюки, — процедил он прямо ей в губы, обжигая их тяжёлым, сорванным дыханием. Его пальцы сжались на её плоти грубо, собственнически, не оставляя пространства для маневра. — Тебе больше идут узкие. Те, которые отец заставлял тебя носить на свои уроки. Те, которые не прячут от меня то, что принадлежит мне по праву. Шу зажмурилась, изо всех сил стараясь отделить своё сознание от вампирского тела, которое предательски отзывалось на эту жёсткую, удушающую ласку. Внутри неё бушевал шторм: человеческое «я» кричало от ярости и бессилия, пока Первородная Сакамаки внутри неё плавилась от яда и близости брата. Рейджи не просто доминировал — он методично уничтожал её границы, наказывая за каждую попытку проявить волю, за каждый взгляд, брошенный в сторону Евы. Нарушив расписание, она оказалась в его полной, безраздельной власти, и теперь ей оставалось только терпеть, пока этот кошмар не испарится вместе с первыми лучами рассвета. Первый стон сорвался с её губ неожиданно, ломая всю её выверенную стратегию молчаливого сопротивления. Звук получился слишком тонким, уязвимым, и Шу тут же до боли прикусила нижнюю губу, а затем судорожно уткнулась лицом в плечо Рейджи, пряча своё позорное поражение в жесткой ткани его пиджака. Ей хотелось раствориться в холодном камне стены, лишь бы не видеть триумфа на лице брата, лишь бы отгородиться от того, как её собственная вампирская физиология предавала человеческий разум. А Рейджи, почувствовав эту капитуляцию, изменил тактику. Жесткая, удушающая хватка сменилась пугающей, гипнотической лаской. Его длинные пальцы двигались теперь невероятно плавно, почти благоговейно, с какой-то извращенной, тягучей нежностью оглаживая её клитор. Этот контраст между недавней грубостью и нынешней чуткостью дезориентировал сильнее любых побоев. Он изучал её тело веками, знал каждую чувствительную точку, каждую нервную нить, взращенную под гнетом одних и тех же семейных кошмаров, и сейчас безжалостно пользовался этим знанием, усыпляя её волю. — Вот так, Шу... — его голос, раскаленный от сдерживаемого голода, вибрировал прямо у её уха, пока он ласково, но непреклонно заставлял её тело отзываться на прикосновения. — Не прячься от меня. Тебе ведь нравится, когда я не ищу расписаний? Когда маски сброшены? Он намеренно замедлял движения, заставляя её балансировать на грани, вытягивая из неё новые, глухие всхлипы. Каждое прикосновение его прохладных пальцев отзывалось внизу живота Шу сладкой, мучительной судорогой. Человеческая часть её существа буквально задыхалась от ярости, бессилия и накатывающего стыда за эту противоестественную вампирскую близость. Но Первородная внутри неё, вскормленная извращенными законами Карла-Хайнца и Беатрикс, лишь плотнее прижималась к Рейджи, ища в его собственнических руках избавление от векового холода их общего проклятого дома. — Я же просил вчера зайти ко мне, — Рейджи произнёс это вкрадчиво, почти бесцветно, но в его интонации сквозила леденящая кровь расчётливость. Каждое слово падало тяжёлым грузом на натянутые нервы Шу. — Но моя старшая сестра совсем невоспитана. Беатрикс упустила этот момент, слишком ослеплённая твоей так называемой гениальностью. Ах, Шу... тебя нужно будет наказать. Системно. Строго. Чтобы ты наконец усвоила, где твоё место в этом доме. Шу зажмурила глаза до болезненных цветных кругов перед мысленным взором, судорожно пытаясь отстраниться от реальности. Человеческий разум внутри неё лихорадочно подсчитывал секунды, пытаясь определить, сколько ещё осталось времени до рассвета, до спасительного щелчка часов, который ознаменует начало его официального утреннего обхода и заставит монстра вернуть себе маску безупречного дворецкого. Она молилась о том, чтобы эта пытка закончилась, но её Первородное тело продолжало плавиться от удушающего вампирского присутствия. Рейджи действовал без спешки, с методичным, пугающим интересом исследователя, получившего доступ к запретному архиву. Его длинные прохладные пальцы скользнули к вороту её рубашки. Ткань поддалась с едва слышным треском, когда он расстегнул верхние пуговицы, обнажая бледную, покрытую испариной кожу. Шу почувствовала, как его ладонь — властная, собственническая — огладила её ключицу, очерчивая хрупкую кость с такой силой, словно собирался оставить там вечное клеймо. Его дыхание, пахнущее её собственной кровью и едва уловимым сандалом, обжигало грудь. Одним чётким, отточенным движением Рейджи скользнул рукой за её спину, безошибочно нащупывая застёжку лифчика. Короткий щелчок отозвался в ушах Шу погребальным звоном. Плотная ткань брюк, давящая на бёдра, и распахнутая рубашка лишали её последних иллюзий защиты. Она была полностью открыта его воле, безраздельно заперта в тисках его вековой, извращённой одержимости. И в этот момент, пока его пальцы ласкали её плоть с безжалостной чуткостью, Шу ненавидела не только Рейджи, но и саму себя за то, что её измученное вампирское тело продолжало предательски отзываться на это насилие, маскирующееся под любовь. От этой неожиданной вспышки боли Шу судорожно выгнулась в его руках, натыкаясь грудью прямо на его скрытые под маской благородства клыки. Рейджи осторожно, почти невесомо лизнул чувствительный, очерченный холодом сосок, словно заглаживая вину за недавнюю грубость, а после — резко и ощутимо прикусил его. Короткий, надрывный всхлип потонул в складках пиджака брата. Этот укус не был случайным: Рейджи метил глубоко, оставляя на её бледной коже свою собственническую метку, заявляя права на Первородную Сакамаки, которую отец так тщательно готовил к чужой роли. По его подбородку скользнула капля её крови, окрашивая губы в багровый цвет. — Смотри на меня, Шу, — выдохнул он, его пальцы безжалостно сжали её челюсть, заставляя открыть заплаканные, потемневшие глаза. — Твоё тело помнит каждый урок. И сколько бы ты ни пыталась кутаться в свои брюки, сколько бы ни строила из себя безразличную тень, ты остаёшься здесь. Со мной. Каждая твоя судорога, каждый этот стон принадлежит этой темноте. Внутри неё человеческое «я» изнывало от удушающего бессилия, пока физиология вампира окончательно сдавалась под напором его яда. Ласка Рейджи была жестокой, методичной дрессировкой, не оставляющей шанса на спасение, и Шу оставалось только считать удары собственного сердца, молясь, чтобы стрелки часов наконец сдвинулись к заветному рассвету. — Не переживай, сегодня всё будет недолго, я же не могу допустить нашего опоздания? — Рейджи произнёс это ровно, без прежнего глухого рычания, но от этой внезапной, методичной собранности Шу стало только холоднее. Его голос вернул себе привычные, пугающе правильные интонации безупречного хозяина дома, который контролирует каждую секунду бытия. — Но я также и не могу не попробовать тебя перед тяжёлым днём. Он отстранился всего на долю дюйма, ровно настолько, чтобы увидеть, как лихорадочно блестят её глаза, как рвано вздымается обнажённая грудь, всё ещё хранящая багровый след его зубов. Его пальцы, влажные от её соков, медленно покинули ткань брюк, но лишь для того, чтобы грубо, собственнически перехватить её за подбородок, вжимая затылком в каменную кладку. Рейджи не просто пользовался её телом — он упивался своей властью над Первородной Сакамаки, над той самой «гениальной» дочерью, чьё безразличие веками сводило его с ума. В его глазах за стеклами очков горело то самое отчаянное, извращённое пламя, которое Беатрикс зажгла в нём ещё в детстве, заставляя ненавидеть старшую сестру и одновременно стремиться обладать ею, чтобы хоть так коснуться её недосягаемого пьедестала. Человеческая часть Шу изнывала от удушающего стыда, пока её вампирское существо, отравленное сильным ядом Рейджи, покорно обмякало в его руках. Брат наклонился к её губам, пахнущим сладкой кровью, и забрал её последний стон в глубоком, ломающем всякое сопротивление поцелуе, безжалостно напоминая, что в этом доме их маски принадлежат расписанию, но их монстры всегда делят одну темноту на двоих. Шу сама не поняла, как всё закончилось. Время в этом особняке умело растягиваться, превращаясь в тягучую, душную смолу, а потом резко ускорялось, оставляя после себя лишь звон в ушах и фантомную боль. Реальность вернулась к ней рывком, когда Рейджи отстранился, и единственное, что она осознала в первую секунду — ноги её больше не держали. Колени подогнулись, и она неминуемо рухнула бы на холодный паркет коридора, если бы брат не перехватил её. В его движениях больше не было той давящей, жестокой агрессии. Напротив, Рейджи ласково, почти бережно приобнял её за талию, подхватывая под бёдра, и понёс по тёмному переходу в своё крыло, прямиком в собственную ванную комнату. В этой безупречно чистой, пахнущей дорогим мылом и неизменными лечебными травами комнате горел тусклый, приглушённый свет. Рейджи опустил её на мягкую кушетку. Его длинные пальцы скользили по пуговицам её рубашки с той же педантичной аккуратностью, с какой он обычно перебирал свои алхимические пробирки. Он раздевал её медленно, слой за слоем обнажая бледное, покрытое синяками и следами укусов тело Первородной. С такой же размеренной неторопливостью он скинул и собственный пиджак, расстегнул жилет и рубашку, избавляясь от брони строгого этикета. Шу наблюдала за ним сквозь пелену полузабытья. Человеческое «я» внутри неё кричало от удушающего бессилия, требуя прекратить этот извращённый катарсис, но вампирская физиология Сакамаки, убаюканная сильным ядом брата, покорно принимала каждую крупицу этой пугающей заботы. Огромная мраморная ванна уже была наполнена горячей водой. Рейджи осторожно перенёс Шу туда, а после и сам залез в воду, нарушая идеальную гладь тяжёлыми всплесками. Он беззвучно притянул Шу к себе, посадил её на свои колени спиной к груди, но тут же заставил повернуться. Его сильные руки замкнулись на её талии, фиксируя, не позволяя отстраниться ни на дюйм. Рейджи наклонился, и его губы — всё ещё хранящие металлический привкус её крови — накрыли её губы в глубоком, собственническом поцелуе. В этом жесте не было каноничной мягкости, это было молчаливое утверждение его абсолютных прав. Вода обжигала кожу, смывая багровые потёки с шеи и груди, но Шу понимала: сколько бы горячей воды Рейджи ни тратил, этот особняк, эта ночь и этот поцелуй навсегда останутся клеймом на её измученной душе. Брат целовал её медленно, вытягивая остатки воли, заставляя окончательно раствориться в темноте их общего проклятого дома. Шу зашипела, резко выгибая спину в горячей воде. Этот звук, больше похожий на предупреждающий клекот раненого хищника, сорвался с её губ помимо воли. Вода вокруг них заколыхалась, тяжелыми всплесками ударяя о мраморные борта ванны и разбивая идеальную чистоту помещения хаотичными брызгами. Каждая клетка её Первородного тела горела, отравленная удушающей близостью брата, а человеческий разум внутри этой ментальной тюрьмы буквально задыхался от накатывающего ужаса. Это было за гранью. За гранью любой человеческой морали, любого канона, который она помнила из прошлой жизни. Здесь, в этой ванне, пахнущей горькими алхимическими травами Рейджи и её собственной кровью, стирались последние границы её прежней личности. Рейджи лишь низко, удовлетворенно зарычал ей в самую шею, полностью игнорируя её слабое сопротивление. Его ладонь — влажная от воды, тяжелая и собственническая — опустилась на её подтянутый живот. Он медленно, с тягучим, садистским удовольствием погладил бледную кожу, с силой вдавливая пальцы, словно заново пересчитывал её ребра и клеймил то, что по праву вековой ненависти считал своим. В этом движении не было пощады — только абсолютное, непоколебимое утверждение своей власти над «гениальной» старшей сестрой. — Еще пять минут, и всё, моя любовь, — выдохнул он прямо в её приоткрытые губы, забирая рваное дыхание Шу. Слова Рейджи прозвучали пугающе ласково, но в этой интонации звенел стальной щелчок невидимых часов. Он оставался педантом даже в моменты высшего безумия. Расписание утреннего обхода неумолимо приближалось, маски безупречных аристократов Сакамаки ждали своего часа на вешалках в коридоре, но здесь, в клубах горячего пара, его монстр собирал последнюю, самую сладкую дань. Шу зажмурилась, когда он медленно, с безжалостной чуткостью вошёл в неё. Горячая вода мгновенно отозвалась острой, пульсирующей судорогой внизу живота. Человеческая часть её существа билась в глухом капкане стыда и бессилия, требуя прекратить этот кошмар, оттолкнуть, закричать. Но Первородная Сакамаки внутри неё, выросшая под ледяным взглядом Беатрикс и извращенными наставлениями Карла-Хайнца, лишь плотнее обхватила ногами его бёдра. Вампирская физиология предательски плавилась от его яда, принимая эту жёсткую, удушающую ласку как единственную форму близости, доступную в этом проклятом доме. Рейджи двигался размеренно, методично, выбивая из неё глухие, рваные всхлипы. Он заставлял её чувствовать каждую секунду этой близости, превращая насилие в изысканный ритуал. Его пальцы на её животе сжимались всё сильнее, оставляя под водой багровые, невидимые пока синяки. Брат вытягивал из неё остатки воли, заставляя растворяться в темноте их общего проклятия, пока за тяжелыми шторами ванной комнаты неумолимо занимался серый, холодный рассвет. — Молодец, — тихо, почти невесомо выдохнул Рейджи, и в этом коротком слове прозвучало не столько поощрение, сколько финальный аккорд его абсолютного, задокументированного триумфа. Он поцеловал её в висок, задерживая губы на влажной от пота и обжигающей воды коже Шу. Его ладонь — всё ещё тяжёлая, непреклонная — переместилась выше, принимаясь ласково, размеренно оглаживать её обнажённую грудь. Пальцы очерчивали багровый след от недавнего укуса, бережно, словно стирая следы собственного безумия, но в этой ласке сквозило чистое, концентрированное собственничество. Ему нравилось трахать её именно так: медленно, методично, выверяя каждое движение, пробуя её Первородную силу на излом и заставляя чувствовать каждую секунду её неизбежного подчинения. Было бы у него больше времени, свободного от удушающих рамок расписания, он бы с изысканным удовольствием помучил её гораздо дольше. Он бы растянул эту пытку на часы, заставляя её человеческое «я» захлебнуться в собственном бессилии, а вампирскую сущность Сакамаки — умолять о продолжении. Но время в этом доме всегда было самым безжалостным надзирателем. За тяжёлыми, плотно заштореными окнами ванной комнаты неумолимо угасал день. Солнце опускалось за горизонт, и на особняк Сакамаки стремительно падал густой, холодный закат. Для обычного мира это было началом покоя, но для них этот багровый час знаменовал пробуждение. Скоро уроки. Проклятая ночная школа, где им снова придётся нацепить безупречно сшитую форму, выстроить ментальные стены и разыгрывать перед человеческим скотом комедию благородного происхождения. Рейджи тяжело вздохнул, и в этом звуке человеческая часть Шу уловила мимолётную, почти неосознанную досаду монстра, которого насильно загоняют обратно в клетку этикета. Брат неохотно отстранился, позволяя горячей воде сомкнуться над её измученным телом, но его взгляд за стёклами очков остался прежним — тёмным, голодным и обещающим. — Расписание не ждёт, старшая сестра, — произнёс он, и его голос с пугающей скоростью возвращал себе привычные, леденящие интонации безупречного хозяина дома. — Вылезай. Я приготовлю для тебя чистую одежду. И постарайся не заставлять меня ждать в машине. За опоздание мне придётся наказать тебя снова, но уже по всем правилам. Шу осталась сидеть в остывающей воде, глядя, как Рейджи грациозно и неторопливо выходит из ванны. Её тело колотило от слабости, в венах всё ещё пульсировал его удушающий яд, а человеческий разум внутри этой ментальной тюрьмы медленно собирал осколки воли.