Часть 15

Кто мы?    Никак не могу найти ответ, хоть и задаю себе этот вопрос каждую секунду, следя за часами на стене.    Что между нами происходит?    Также нет ответа. Но, быть может, следует сказать: "Что должно происходить между нами?" Он парень моей сестры, который вовсе мне не нравится. Мне следует отвергать его, следует вывести на чистую воду, чтобы Мэри увидела его истинное лицо. Но что ей сказать? Что я позволяла целовать свои плечи, которые изуродовал он?    Синяки не сходят. Он будто бы специально оставил их как напоминание о той ночи. Такой трепетной, восхитительной ночи... Нет! Это ночь моего позора. Ночь стыда. Эта та самая ночь, которую никогда лучше не вспоминать.    Разглядываю оставленные им синяки. Они как вечное напоминание. Напоминание моего позора и провала. Целое произведение искусства на моих ключицах. И все благодаря ему.    Финн Джонсон.    Какое же это страшное имя!    ***    Кричу, захлебываясь в собственной истерике, прямо в подушку, чувствуя, как все мое нутро борется с разумом. Так нельзя! Нельзя позволять чувствам брать вверх. Что я творила прошлой ночью? Как я позволила себя целовать?    Пять минут назад звонил отец Билла. Его голос звенит в моей голове. И мне жутко стыдно за то, что я ничего не смогла ответить.    ― Мия, что произошло вчера между вами? ― Тихо спрашивает он. Не желает меня ни обидеть, ни выставить виноватой. Он просто желал разобраться во всем случившемся. А я?    ― Я не знаю, правда... Там, кажется... Нет, не знаю. Мне нужно идти. Простите!    Как только у меня совести хватило так ответить человеку, который помогал мне взрослеть? Который всегда с добротой и отцовскими чувствами относился ко мне? Стыдно. Жутко стыдно.    Но утренняя встреча со Мэри была еще ужаснее. Как только я появилась на пороге, уставшая и вымотанная, она вышла с высокоподнятой головой, презрительно глядя на меня.    ― Шлюха явилась.    И ничего больше. У меня не было сил ни оправдываться, ни говорить правду. Не сейчас. Когда-нибудь я объясню ей все, но не сейчас.    Джейден довозит меня до дома на машине Финна. Я проваливаюсь в сон. Мне снятся кошмары, все связанные с ним. Я просыпаюсь в отчаянии, молюсь Богу, лишь бы он исчез из моей жизни, но внутри понимаю, что это не возможно. Сердце всякий раз бьется сильнее стоит только представить его лик.    Он обещал, что те поцелуи ― последние, но сдержит ли он свое слово?    ***    Во время обеда в школе я останавливаюсь в полнейшем ступоре прямо посередине столовой с подносом еды в руках. Мэри сидит с Крис, о чем-то угрюмо болтая с ней. Знаю, что они говорят обо мне.    Билл все еще лежит в больнице. Я не могу явиться к нему. Мне стыдно посмотреть ему в глаза. Он еще не знает о том, что я натворила в ту ночь, но, если ему кто-то расскажет, то я потеряю друга. Бар решит будто бы я спятила, раз проводила время с Джонсон. И он будет прав в этом.    Сижу в самом дальнем углу, чувствуя себя изгоем. Рядом с Биллом было уютно и все равно на школьную иерархию. Но я одна. И эта социальная несправедливость чувствовалась очень сильно.    Джонсон появился в столовой. Я тут же прячусь, не желая быть встреченной им. Я знаю, что будет, если он заметит меня. Только посмеется холодно, скажет о том, что я поступила как потаскуха, так и упомянет сигареты.    Он не видит меня, подсаживается к Мэри, что-то говорит ей на ухо. Сначала моя сестра изображала гордую обиду, но после тут же улыбается, обнимая его перед всеми. Финн неуклюже убрал ее хорошенькие ручки, с недоверием глядя на Крис.    Хватаю поднос, готовясь выбежать отсюда как можно скорее, как тут же спотыкаюсь и с большим размахом падаю на пол. Вся столовая разрывается от хохочущего смеха. Я тут же вскакиваю, но врезаюсь в другого человека, отчего тот проливает на свою белоснежную рубашку чай.    ― Вот сука!! ― Закричал он, пытаясь стянусь с себя рубашку. ― Ты обожгла меня! Испортила лучшую рубашку!    Со страхом отодвигаю локон и вижу заносчивого богатенького парнишку, все выходки которого в школе терпят потому, что его отец обеспечивает ежегодный ремонт, финансирую проекты.    ― Прости, я правда... Правда не хотела. Я случайно!    Все хохочут. Я ищу помощи, но никто не подает спасительную руку. Ловлю взгляд Мэри. Ей весело, она наблюдает, не желая вступать в спор. Я будто бы перестала для нее существовать. Издевка на ее губах точно такая же, как и у Джонсона, но... Он не смотрит сейчас на меня. Будто бы нарочно отвернулся. Ван склоняется к нему, указывает в мою сторону. И он лениво повернулся со скучающим выражением лица.    Да. Все честно. Мы не влюбленная в друг друга парочка. И никогда не сможем ею быть. То, что было той ночью, там и останется. Ничего не могло измениться.    Так кто мы такие?    Странные фантазии, легкие надежды и немыслимая вера растворились во всеобщем хохоте. Разве могла я подумать, что что-то изменилось? Он все тот же. Ненавидящий меня. Презирающий.    Ответ стал таким ясным и простым в это мгновение.    Мы ― враги.    Это канон.    ***    Посещение больницы было неизбежно. Вот я стою возле двери палаты, специально дождавшись того, чтобы родители Билла ушли. Мне неловко сталкиваться с ними, неловко оправдываться и ожидать к себе хорошего отношения.    Легкий стук, но я знаю, что он все равно не спит. Это особенность Билла ― никогда не спит днем. Он физически этого не может, отчего в детском саду нас забирали прямо перед тихим часом.    ― Помнишь, как все нам завидовали, когда приходила твоя мама и забирала нас? Мы тогда совсем не хотели спать. Хулиганили. Болтали. Раздражали всех воспитательниц. А ты брал всю вину на себя, но я все равно вставала в угол с тобой. Потому что... ― Говорю с улыбкой на лице, входя в палату и чувствуя, как щеки начинает жечь.    ― Потому что друзья всегда вместе. Несмотря на на любые наказания, даже стояние молча в углах. ― Продолжает он столь родным голосом, что я тут же тянусь к нему. ― Привет! Я ждал тебя. С тобой все в порядке?    Останавливаюсь в шаге от постели. Он выглядит немного лучше, чем той ночью. Улыбается, будто бы счастлив видеть меня. Но все это не фальшиво. Он действительно рад.    ― Со мной? Почему ты спрашиваешь? ― Оторопела. Испугалась. Не поняла.    ― Джонсон зажимал тогда тебя. Я рванул, но что-то пошло не так... Мне следовало бы извиниться перед тобой, ведь...    ― Тебе? Извиниться?! ― Вскрикнула я, выдав все свое волнение разом. Боже мой! Ведь он же ничего не знает! Соберись, Мия. Если ты все ему расскажешь, то тут же потеряешь друга. Соври. Это будет ложь во благо. Финн точно все уже забыл, утопая в объятиях Мэри. Те поцелуи ничего для него значат. Это была его чертова игра. Перед тобой сейчас Билл. Он не оставит тебя. Заступится в любом случае. Он твой друг. Таких больше нет. Финн же... Не смей мечтать! Он тебе никто!    ― Я не успел помочь тебе. Он же приставал к тебе, верно?    Как же тебе сказать, что после я сама позволила приставать к себе? Как же тебе соврать?    ― Давай забудем это? ― Неуверенно предлагаю я.    Он удивляется, не понимает меня. И, надеюсь, никогда не поймет.    ― Ладно. ― Кивает Билл. ― Видела, что с моей головой? Я будто бы побывал на войне! Твоему отцу точно понравится!    ***    Дома царит то еще непонимание, с которым даже Мари не в силах справиться. Я чувствую, что у нее много ко мне вопросов, но я не хочу на них отвечать, прячась в комнате и решая тесты для подготовки к экзаменам.    Она открывает дверь комнаты, только собирается что-то сказать, но тут же передумывает. "Не буду мешать", ― думается ей. Но я знаю то, о чем она собирается говорить. Так происходит каждый год. Мари приходит в мою комнату, садиться на край кровати и напоминает о том, что болью отзывается в сердце всякий раз.    ― У нее скоро годовщина. Как думаешь, нам следует собраться и сходить на кладбище? ― Она знает мой ответ, просто нужно как-то начать разговор.    Выбор падает на выходные. Мы с раннего утра собираем вещи, заказываем такси и в молчании выходим из дома. Обычно в такие дни идет снег, но в этом году зимняя погода все не приходила. Осень задерживалась.    Но Мари не говорит всего этого прямо сейчас. Она отступает, ожидая лучших времен. И я понимаю, что не смогу пойти с ними. В коридоре начинается говор, Мари предлагает первой Мэри. Ее ответ не доносится до меня. Они вдруг начинают собираться.    ― Я не поеду с ней!    ― Почему?    Молчит. Мэри не отвечает. Шушукаются, спорят шепотом.    ― Ладно! Едем вдвоем! ― Соглашается Мари.    Я мотаю головой, пытаясь вышибить их короткий разговор из головы. Как же я стала столь противна родной сестре? Все ее поведение выражает полнейшее призрение, с которым я не в силах бороться, прячась в комнате как проигравшая.    Минут через тридцать в квартире все стихает. Я остаюсь одна. Моя голова уже не в силах заниматься. Ложусь в постель, чувствуя себя подавленной и разбитой. Последняя опора в виде сестры была окончательно потеряна. Я будто бы потеряла связь с мамой. Она просила заботиться о Мэри, просила беречь ее, помогать всегда. А я ничего не выполнила.    Я предала маму.    Пытаюсь найти виноватых. И только его имя высвечивается в голове.    Если после той ночи у меня появились сомнения, если тогда еще возникала дилемма, то теперь... Его издевки, высокомерные взгляды, провокации... Нет, ему никогда не быть мне другом. Я пыталась найти в нем что-то хорошее, но у меня не вышло. Он ужасен. Он причина всех бедствий моей семьи.    Время неуклонно движется вперед, к ночи, которая только усугубляет ситуацию. Раздается звонок в дверь. Я смахиваю слезы и машинально иду открывать. Никого нет. Ничего не понимаю. Собираюсь закрыть дверь, полагая, что играются дети, как слышу голос, внизу.    ― См-ит, открывай. ― Протяжно произносит Финн, сидя на полу в вольной позе сломанной куклы.    ― Джонсон? ― Я не желаю его видеть. Не желаю его слышать. Я столько раз молилась о том, чтобы он исчез из моей жизни, как он всякий раз возвращается.    ― Круто, правда? ― Вальяжно произносит он, поднимая на меня свой взгляд.    ― Ты что, пьян?    Вот он, мой враг, сидящий на полу возле двери квартиры. Пьяный. Ничего не смыслящий, но улыбающийся.    ― Мэри нет дома. ― Грубо обрываю его, желая захлопнуть дверь, но он перехватывает рукой мое колено, резко поднимаясь на ноги.    ― Я знаю. ― Грубо отвечает он, с трудом держась на ногах. Опирается на стену, хватается за дверь, только бы не упасть. Сколько же нужно было выпить, чтобы быть в таком состоянии? ― Не за ней я пришел.    ― К кому же тогда? ― Отвечаю ему тем же презрением, чувствуя подъем ненависти. За что мне к нему хорошо относится? Поцелуи? Забыть их и не вспоминать!    ― Ой, ну подумай, ― раздраженно отвечает, желая схватить меня за запястье, но я не позволяю. Больше ни единого синяка. Ни единого напоминания.    ― Пошел прочь отсюда!!    ― Да я к тебе пришел!! Оба тяжело дышим. Смотрим друг на друга остервенело. Почему же я вижу что-то большее, чем просто ненависть? Это другое... Чем-то похожее на меня... Боль? Неужели ему тоже больно? Как же абсурдно звучит! Это Джонсон. Он не умеет чувствовать ничего. Холод ― его удел.    ― Убирайся. Я не желаю видеть тебя на пороге моего дома. ― Грубо отвечаю, пытаясь захлопнуть дверь. ― Мерзавец. ― Зачем-то дополняю.    Он сузил глаза. Что-то выискивал во мне.    ― Да-а... Как же глупо было даже подумать, ― прошипел, словно змея.    ― О чем же? ― Ядовито отвечаю, не желая даже выслушать его.    Он отошел назад на один шаг, неотрывно глядя на меня, словно чего-то ожидая. Но я повержена. Повержена им же самим. Но я не так, что просто так падает. Я та, кто встает и преподносит удар еще сильнее.    Качает головой. Будто бы разочарован. Будто бы не понят.    ― Сегодня семнадцатое ноября. Запомни эту дату. ― Низко произносит. Пугает. Но я открыто гляжу на него, не чувствуя ни укора совести, ни жалости. А выглядел он и правда жалостливо. Пришедший ко мне, ждавший у двери, знавший, что Мэри нет дома.    Все время после той ночи, тех цветочных поцелуев я, признаться, ждала его. Любое действие, любое слово. Но все, чего я была удостоена ― скучающий взгляд. Все это говорило о его равнодушие. Мои последние надежды трепетавшего сердца были раздавлены. А, значит, я раздавлю и его. Глупо было на что-то рассчитывать. Только сейчас это было понято в полной мере.    ― Зачем мне это? Убирайся, ничтожество! Ты мне противен!    Мои слова ― пощечина для него. Но он терпит, только лицо его несколько раз скривилось от судорог, которые были подавлены.    ― Семнадцатое ноября. Это последний день твоего счастья. А дальше... Дальше начнется Ад.    ― Убирайся сейчас же, червяк!! ― Я перехожу на крик, в то время, когда он был совершенно спокоен внешне, что раздражало еще больше. ― Пошел вон отсюда! Не смей заявляться ко мне!    Он разворачивается, уходит, шатаясь на лестнице. Как только спускается, я выбегаю от дверей, крича ему вслед.    ― Паршивец! Пришел ко мне! Да как ты смеешь! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу всем сердцем! ― Страх всегда вызывает бурю эмоций. ― Пришел за жалостью, да? А ты ее не достоин! Жалкий! Противный! Ненавижу тебя!!    Не оборачивается. Молча уходит под мои крики, слезы, угрозы, которые градом рушатся на него.    На него.    Человека, который был так же разбит в этот вечер, как и я. От лица Финна.    Всякий раз, глядя в зеркало, вы видите самих себя. Ни чем не запятнанных, чистых, искренних. Так происходит со всяким. Но не со мной.    Я не вижу в зеркалах самого себя. Вижу кого-то другого. Остервенелого. Обиженного. Мстительного. Это вроде бы не я, а вроде бы я...    Впрочем, все это поганая лирика, которая делает меня мягким.    Я спускаюсь по лестнице. Она продолжает кричать, верещать, осыпаться меня сотнями проклятий, желая смерти. Глупая девчонка. Она и не знает, что я сам желаю смерти. Хотя, я не умнее ее. Пришел сюда. Напился. Чего я ждал?    Таких же объятий, которыми она одаривает своего дружка? Таких же искренне любящих взглядов? Противно! Мне хочется кричать ей в ответ, сказать о той же жгучей ненависти, но я терплю. Я привык терпеть. Потерплю и сейчас, потому что потом она будет плакать, а я буду смеяться. Да. Так оно и будет. Смеется тот, кто смеется последним.    Наконец-то ее крики прекращаются. Слышу только всхлипы, такие болезненные, отчаянные, затухающие... Пусть плачет. Мне плевать. Плевать. Плевать! Мне же плевать, да? Тогда почему так стучит сердце? Гребаная лирика. Всему вина алкоголь. Он делает из меня размазню, философа собственной жизни. Но мои мысли никому не нужны.    Выхожу на улицу, где головная боль стихает. Свет в ее окне не горит. Наверное, захлебывается в собственной постели. А! Ну и пусть! Мне же плевать.    Сажусь на скамейку. Сердце волнуется. Нельзя столько пить. Тем более в эту неделю. Просто права не имею. Голова стала кружиться. Я лег прямо на скамейку. Ее глупая сестричка скоро должна вернутся, как же ее звали? А! Мэри... Противное имя. На секунду забываю и о том, что я здесь делаю. И правда?    Неужели я рассчитывал на что-то с ее стороны? Странное затмение сознания. Будто бы не я сам решил приехать сюда, а кто-то другой меня поволок. Но нет. Голова в это время была чиста. Но я отчетливо помню мысль: "Надо к ней. А зачем? Позже заберусь!"    Вот дурак. Выставил себя идиотом. В любом случае, она никому не посмеет сказать ― испугается.    Меня ослепляют фонари приезжающего такси. Тут же падаю со скамейки, отползаю по земле ближе к кустам, которые бы скрыли меня. Не хватало еще нарваться на Мэри. Без нее тошно. Падаю на землю, переворачиваюсь на спину и просто дышу, так как голова моя настолько затуманена, что вся реальность мерещиться.    Да, это была она. Со своей старухой. Они о чем-то, кажется, спорили.    ― Мия стала невозможна! Если бы ты знала, что она творит! Лезет к моему парню, а тот, к счастью, любит меня и отвергает ее, но даже это Мию не останавливает! Она специально хочет мне отомстить.    ― О чем ты говоришь? Это все глупости. Мия не способна на подобную подлость. ― Отвечает старуха.    Они говорят громко, не догадываясь о том, что я подслушиваю их. Мэри практически ненавидит Мию. Родную сестру. Чертова дура, которая не желает видеть истину. А Мия? Она, кажется, чувствует опасность. Всегда смотрит с подозрением и готовностью убить меня за сестру. Странный контраст.    "Мэри ненавидит Мию, ― повторило сознание. ― Причина? Я!"    Мне стало смешно, но, стоило лунному диску показаться на темном небе, как я тут же становлюсь серьезным.    "Она поэтому меня ненавидит. Мия все поняла. Она чувствует во мне это желание мести, поэтому... поэтому она так кричала на лестничной площадке. Ей страшно. Но не за себя, а за сестру. Да, она меня ненавидит. И я ее тоже. ― Мысли круговоротом вьются возле меня, а я никак не в силах прекратить все это. ― Да... Желание мести... И почему я все это время тянул с этим? Отстал на целый срок. Все не идет по плану. Не понимаю себя. Что меня удерживало? Ну же, Финн, соберись! Нет, это точно так водка на меня действует. К черту все!!"    Резко встаю, не обращая внимание на головокружение.    К дьяволу ее! К черту эти чистые глаза! К черту это безобидное сердце!    Месть! Возмездие! Правосудие!    ***    Все начинается с простого. Хотя, все началось уже очень давно, но время их прошло, настало мое. План спланирован давно. Все уже готово. Сообщники, ресурсы, действия. Все в полной готовности. Осталось только начать, продолжить в середине и, наконец-то, с гордостью победителя закопать поверженного.    Долго ли я думал обо всем этом? Целую жизнь. Сколько себя помню. Месть обожгла мое сердце, но вскоре я привык к ней, и она дала мне пульс жизни. Все остальное казалось месивом, не особо значительным, бессмысленным, однако теперь каждый день приобретал смысл.    Семнадцатое ноября. Счет пошел по дням. И начнется все с утра восемнадцатого числа. Как сломать человека? Сначала наносить удары щадящие. Усилить действо. Замереть. Пусть он думает, что все прекратилось, что эта была только черная полоса, от которой просто следует отойти и передохнуть. Человек отвлечется, подумает, что самое ужасное уже позади, а потом нанести тот самый последний удар. И человек будет сломлен, даже убит. Прекрасный план. Но на любой войне важны не только физические действия, но и психологические, которые решат все. Важнее всего наносить удары душевные, выбивающие из колеи. Человек станет нервозным паникером, которого куда проще прикончить. Сила его тут же сменится на страх, и тогда...    ...Вот она идет в школу. Как всегда в своей глупой и мешковатой одежде. Одна. Без того бугая. Пусть лежит в больнице. Все это нужно было. Теперь она совершенно без защиты, и никто не будет ей помогать. Так уязвима, что мне кажется, что все это будет даже слишком просто. Я рассчитал каждый удар, но хватит ли ее до последнего?    Мия ничего не подозревает, идет, угнетенная своими же мыслями. И это меня почему-то радует. Скорее всего от того, что причиной ее угнетения являюсь я. Мучается. Переживает. А это только раззадоривает меня.    Вот-вот, ну же, иди быстрее... Подошла к дверям школы, захотела открыть дверь, как тут же замерла. Ну же! Где твои эмоции? Гляжу на нее с угла как чертов волк, желающий схватить свою жертву. Отсюда я никому не заметен, но прекрасно вижу ее саму.    Недоумевает, оглядывается. Тут же срывает листовку, не зная, что таких по школе еще очень много.    "Услуги шлюхи, не дорого!    Звонить по номеру, что указан ниже"    Они развешены в мужских туалетах, где, скорее всего, уже гогочут парни, набирая ее номер телефона. Скомкала бумагу, влетела в школу, выбросила в урну и подняла взгляд. Кого же ты ищешь, глупышка? Не меня ли? Запомнила ли ты мои вчерашние слова? Очень надеюсь, что да, потому что тебе придется противостоять мне, хоть ничего ты уже не изменишь.    Процесс запущен. Война объявлена.