Часть 27

"Твоя сила в прощении", ― шепнула мне тогда на прощание эта девушка. Ее слова были по-своему пророческими, но не в этой ситуации.    Бывают моменты, когда о прощении не может быть и речи. Например тогда, когда мать твоего друга истошно плачет в коридоре больницы, зная, что виновата во многом подруга ее сына. На на то она и подруга, что мать даже не смеет и в слух произнести это страшное, но верное обвинение.    Я не чувствовала угрызения совести, когда давала показания следователю прямо в больничном коридоре. Не чувствовала вину, хотя сама словила Джея, косвенно избила его, что и спровоцировало попадание Билла в это место. Не было всего этого, потому что в голове было строгое разграничение. Джей замешан, а значит, виноват. Он знал, что он под угрозой, а Биллу это известно не было...    ― И вы готовы назвать имя того, кто избил парня? ― Недоверчиво спросил все тот же следователь. Мать Билла вскочила, пожирала меня глазами, желая услышать имя этого преступника.    ― Да. Это Финн Джонсон.    ― Чем вы можете это подтвердить?    ― У подъезда нашего дома есть камеры видеонаблюдения. На них вы прекрасно увидите, как из машины этого человека вывалили Билла. ― Я замолчала. Обернулась в сторону сестры, которая ловила жадно каждое слово. ― И как туда запихали меня...    Мэри, сидевшая на скамейке, вся ухнула. Под подозрительный взгляд отца Билла она вовремя успела подавить в себе все чувства.    ― И вы будете готовы в случае чего выступить в суде?    "Если доживу до него", ― промелькнула мысль.    ― Да.    ― Спасибо тебе, Мия! ― Крепко обняла меня тетя Леле.    Странно. Ей следовало бы корить меня, но она благодарит. Женское благородное сердце...    Нас ожидают еще долгие часы. Я отпрашиваюсь в туалет, Мэри идет за мной. Она входит в тот самый момент, когда я, склонившись над раковиной, захлебываюсь в кашле, извергая из себя часть мокроты.    ― Это правда?    ― Ты сама знаешь ответ на этот вопрос. ― Грубо ответила я, пытаясь остановить приступ кашля, ударяя себя кулаком по груди. Ноги страшно ныли, а сердце будто бы замедлило свою работу.    ― Я так и знала, что этот Новый год не пройдет, как обычно.    ― Как обычно? ― Вспыхнула я от ярости. ― А на что ты рассчитывала? На милые подарочки под елкой, марафон фильмов и теплые объятия?! Наша жизнь превратилась в Ад! Смирись с этим!    ― Ты меня винишь в этом? ― Сестра прижалась к стене, сжимая пальцы.    ― Не я привела в дом Джонсона.    Ее рот раскрылся от такого обвинения, девушка выскочила из туалета за считанную секунду. А я все захлебывалась в кашле. Моя ярость на всю ситуацию нарастала с бешенной силой. И я поклялась себе в том, что доведу это до конца.    Я не собиралась умирать от рук Джонсона.    В комнату вломились молоденькие медсестры, которые, заметив меня, заметно испугались.    ― Ой-ой! Девушка, вам плохо? Вам нужно немедленно к нашему врачу!    ― Нет-нет, ― отмахнулась я, улыбаясь окровавленными от собственных укусов губами. ― Это так... К завтрашнему дню заживет!    Спустя час подъехал лично мой отец. Коротко переговорив с родителями Билла, он присел рядом со мной.    ― Тебя, говорят, всю ночь дома не было. ― Начала было он, но я перебила его недовольным тоном.    ― Только не говори, что ты собрался здесь и сейчас отсчитывать меня.    ― Нет. Думаю, это лишнее.    Из операционной выскочила одна из медсестер, за которой погнались все присутствующие, кроме нас.    ― Это тот мальчишка сделал? ― Интересуется отец, изображая простую заинтересованность, но я вижу в этих словах куда больше смысла.    ― Я уже дала показания следователю. Его сегодня же задержат.    Отец промолчал.    ― Он мне не нравился. ― Зачем же ты мне это говоришь? К чему клонишь? ― А с тобой? К тебе он не проявлял никакого внимания?    Я затаила дыхание.    Если бы ты только знал, только бы знал...    ― Нет. Почему ты спрашиваешь?    Папа отмахивается с нервной улыбкой, после чего встает и собирается уходить.    ― Постой! ― Он удивленно обернулся, стоя в конце коридора. ― Кто такой Гегемон?    Знаю, что он соврет, но пусть понимает, что я уже на пути к прошлому.    ― Понятия не имею.    И он уходит слишком скоро, нервно теребя предплечье ― свою старую рану.    ***    Мне хочется просто вопить в подушку до тех пор, пока мои связки окончательно не сорвутся, и голос будет потерян до конца всей жизни. Однако апогей всей истории, как мне думалось, был еще впереди...    Я перерыла все фотографии, но не нашла ни одной, где был бы изображен Гегемон. Ни единой фотокарточки из прошлого, ни единого кусочка пазла. Эту заветную ниточку будто бы когда-то давно беспощадно оборвали, а мне предстояло найти ее концы и попытаться завязать их в узелок.    Когда я была уже на последнем издыхании, когда везде уже мерещился его образ, метающий в меня ножи, я просто села на пол, прижалась к стене и закрыла глаза, улетая на несколько лет назад.    ― Папа, вставай. Маме не нравилось, когда ты пил. Прекрати это делать!    Его лицо с оттеками от постоянных пьянок пыталось разыскать источник надоедливого шума. Глаза, пустые, выгоревшие, бесцветные, смутно разглядывали мое тонкое девичье тело.    ― Уйди, Мия. Мне сейчас совершенно не до тебя.    ― А до Мэри? Ей нельзя видеть тебя такого! Она же еще маленькая. Что твоя дочь подумает о тебе?    ― Убирайся, мелкая поганка!! Ты ничего не понимаешь! Ты маленькая шлю...    ― Аарон! ― Его прерывает вошедшая в комнату родителей Мари, которая тут же прячет меня за свою спину. Я хватаюсь маленькими пальцами за ее рубашку. ― Не смей выражаться при девочках!    Он хрипит в подушку, а я начинаю жалеть о том, что вообще зашла сюда. Неужели это мой отец? Я не верю в это. Он был совсем другим. Когда мама была рядом он не позволял себе пить, был всегда опрятен и чист, а сейчас превратился в грязную свиную тушу.    Мари пытается вывести меня из комнаты, но я, чувствуя себя обиженной, кричу на отца. Пусть он уже проснется! Пусть встанет с постели! Мне надоело день и ночь таскать к его постели тазики, в которые его после рвет. Надоело уклончиво отвечать на вопросы классной руководительницы об атмосфере в семья. Я ребенок! И я тоже устала!    Я высказываю ему все. Каждую накопившуюся в девичьей груди обиду. Отец поднимает свой ядовитый взгляд на меня.    А после в мою сторону летит ваза...    Я помнила страшный треск, который раздался где-то будто бы вдали. Помню то, как кричала Мари. Помнила и то, как вошла в комнату ничего не подозревающая сестренка. А после я взглянула на свои руки, которые коснулись места, которое болело большего всего.    Крови было много.    Эти навязчивые образы, то расплывчатые, то слишком ясные проносились перед глазами, которые уже были полны слез.    ...Забирали меня из больницы уже не родные, а семья Уильямсов. Тетя Леле купила мне конфет, а Билл стоял с букетом где-то нарванных цветов и улыбался, несмотря на то, что половина его молочных зубов уже выпала. Он знал, что это забавляло меня всякий раз.    ― Мия, не хочешь мороженного?    Я мотнула головой, продолжая глухо молчать. Но я закричала в тот самый момент, когда они привели меня к дому. Мне не хотелось больше туда.    ― Ну же, Мия. Ты чего? Это твой дом. Там Мари ждет тебя, сестренка твоя, папа...    ― Только не он!    Помню, как тетя Леле напряглась, а Билл стал упрашивать ее, поддергивая за край платья.    ― Это ваза... Она не была первая...    И это было решающим словом. Тетя Леле больше спорить не стала. Она просто отвела меня к себе домой, угостила вкуснейшим супом и договорилась с Мари о том, что я поживу некоторое время у них...    Как я жила ― одному Богу известно.    Я моталась так около полугода. Часто забирала на ночь с собой Мэри, когда отец был слишком пьян и горазд на новые побои и выходки. К счастью, Уильямс не были против. Читала ей сказки, а после ложилась рядом и спала. Тогда мне все казалось, что весь мир против меня, а это хрупкое дите было единственной родной частичкой. Мне нравилось смотреть на Мэри и думать о том, как же она похожа на маме. Я даже немного завидовала ей, потому что наша мама была красавицей.    Я была совершенно одна. Семья Уильямс была близка мне, но я видела в этом только из обязательство. Они были простыми друзьями семьи и, как мне думалось, просто выполняли свой долг. Даже присутствие Билла не спасало. Я знала, что он мой друг, но одного знания было мало. Осознание же пришло немного позже...    ...В тот вечер я наткнулась на котенка. Было лето, я снова обитала у Уильямс. Мы играли во дворе, было уже темно, мы оставались ждать тетю Леле после смены, спокойно сидя на скамейке и болтая обо всем. Сколько нам было? Кажется, по тринадцать лет.    Котенок, бродячий, стал ластиться к нам. Мне он страшно напомнил саму себя. Брошенный на растерзание этому миру, он просил простой любви, которую, увы, никто не мог ему дать.    А после пришли какие-то местные задиры, которые были не прочь повесить котенка. Я наотрез отказалась, прижимая блохастое чудище к своей еще только начавшей расти груди. Билл на предложение задир бежать, чтобы ему из-за меня не досталось, отказался, и нас побили обоих.    Мы сидели, как два дурака, разглядывали уже после поставленные синяки и ссадины. Мерились, кому больше досталось.    ― А знаешь, я ведь руку подставил, когда тебя хотели скакалкой ударить. ― Он вытянул свою руку, на которой красовался смачный след.    Тогда было прохладно. Я болтала своими худыми ногами. Вдыхала аромат уходящего лета.    Кажется, тогда я впервые наградила его поцелуем в щеку. Он смутился. А после мы звонко смеялись...    Я смахнула выступившие слезы, пытаясь побороть улыбку на лице. Надо же, я действительно улыбаюсь от этих теплых воспоминаний. Тогда он защитил меня, подставил свою руку, а я вот подставила его под удар. Уже во второй раз.    Перевожу взгляд на стену, где висели семейные фотографии. Натыкаюсь на фотокарточку, где мы были с отцом...    ...Он появился на пороге Уильямс неожиданно. Позвал меня и попросил с ним прогуляться. Мне уже было шестнадцать лет. Мы прошли мимо лип молча. Он попросил сесть на скамейку.    ― Такого больше не повториться. Возвращайся домой.    Я покачала головой.    ― Мне не хочется больше плакать в трубку Мари, крича о том, что ты не дышишь. Не хочется находить тебя пьяного в ванной и вытаскивать из того света. Мне надоело тащить всю семью на себе.    ― Мия, я понимаю, что совершил много ошибок. Но я хочу все исправить. Я снова поступил на службу. Я пережил смерть своей жены...    ― Не говори о ней!! ― Кричала я, уже тогда задыхаясь слезами. Он потерял всего лишь жену, а я потеряла маму. Он не понимал этой боли.    ― Прекрати сидеть на шее у Уильямс. У них своя жизнь.    Это было ударом. Я знала, что слишком зависима от Уильямсов, которые стали мне второй семьей. Догадывалась и том, что они не стали заводить еще одного ребенка из-за меня, хватавшей им с головой.    ― И да, прости меня...    И я вернулась домой. Окончательно.    Я сумела простить ему эту обиду. Сумела смотреть в спокойные глаза сестры, которая была рада, что эта черная полоса, пусть особо и не коснувшаяся ее, наконец-то закончилась. Сейчас мне стало даже смешно. Наверное, стоило Мэри видеть все это несчастливое мое детство.    Я снова прошлась по этим воспоминаниям, неожиданно вздрогнув.    Что-то здесь было не так. История с котенком и дракой показалась мне будто бы незавершенной. Да, я помнила, как нас хорошенько отлупили, но неужели эти хулиганы ушли сами по себе? И куда же после подевался котенок?..    ...Из темени прошлого ясно стал выступать мальчик-подросток. Меня держали за волосы, говорили, что обязательно трахнут где-то в подворотне, Билла били в живот... А потом появился этот нескладный подросток в дырявой шапке, который кинул в хулиганов камнем. Задиры не могли простить ему этого, отчего выбросили нас и погнались за ним...    Я очнулась от того, что меня трясла Мэри.    ― Ты чего кричишь?    Я кричала?    Оборачиваюсь к зеркалу и вижу, как на кулаки намотаны грязные волосы. Все лицо напряжено до предела, лоб потный... Это было простое короткое воспоминание, напомнившее собой разряд тока. Оно причинило боль. Смертельную боль. Я слышала крик, бывший внутри меня. Ощущения были такими, словно я выломала кем-то заколоченную дверь... А дальше были еще другие...    Мэри смотрела на меня, чуть-чуть била по щекам, пытаясь привести в себя.    ― Да ты сходишь с ума... ― Прошептала она, вытягивая от недовольства и непонимания губы трубочкой.    Я отчаянно замотала головой.    ― Кажется, когда-то я уже сошла с ума, но забыла об этом. Или меня заставили забыть... Кто взял ластик?! Кто стер все это!! Папа! Объясни мне! Это ты взял ластик и стер мои рисунки!    Мэри коснулась моего лба, который весь горел.    ― Мари! Проснись, пожалуйста! Сестре плохо! *** Меня положили по иронии судьбы в ту же больницу, что и Билла. Разве что отделения были разными. Оформили меня с диагнозом развивающейся почечной недостаточности, вызванной сильным обморожением. Разумеется, отец не позволил, чтобы его дочь получила статус умалишенной.    Чтобы увидеться с другом, мне следовало спокойно пройти минут пятнадцать по коридорам. Точнее, с тем, что осталось от моего друга... С Билла будто бы содрали все лицо. Не оставили ни единого живого места. Увидев его в первый раз, я чуть ли не упала в обморок. Во второй раз уже привыкла. К третьему я была полностью морально готова. Во время четвертого я старалась говорить с человеком, который отныне в коме. И врачи не могут ничего обещать.    Больничная аппаратура сохраняла ему жизнь. Я держала друга за руку, чувствуя невыносимую вину. Плакала ли я? Ревела взахлеб, когда оставалась с ним один на один. Проклинала Джонсона и саму себя. Надеялась на то, что он не посмеет появиться еще долгое время. И моя надежда оправдалась.    Его задержали на следующий день. Делу дали полный ход.    Феликс с Кеном ликовали, пожимали мне руку, гордились. Я сухо кивала им, после чего уходила в палату к Биллу. Я видела Билла и ощущала ярость. И со мной, кажется, случилось то, что случилось когда-то давно с Джонсоном. Я обретала шаг за шагом, крупица за крупицей жестокость.    В больничном туалете на замечание одной малолетней пациентки о моей худобе, я чуть бы не накинулась на нее и не избила. Ей повезло, что я сумела сдержаться. По ночам, когда слышались храпения в соседних палатах, я мечтала придушить человека, создающего этот шум. Мое раздражение не знало границ. А однажды, на упрек врача о том, что я не выздоравливаю, я готова была вонзить иглу ему в глаз. Меня успели удержать в последний момент.    Я обретала его самого внутри себя.    ― Как хорошо, что этого преступника задержали. ― Вздохнула тетя Леле, болезненно смотря на Билла. ― Надеюсь, что ему дадут срок. Мне сказали, что он сумасшедший. Как бы он не вернулся и... Ох! Даже думать боюсь!    ― Биллу больше ничего не грозит. Он вышиб его из игры...    Она не поняла моих слов, да и не придала им особого смысла. Все ее сознание занимал один единственный сын, в чем женщину, разумеется, винить было нельзя.    ― Когда вы возвращаетесь на учебу?    ― Через два дня.    ― Ох, а ведь Билл так хотел сдать экзамены, так хотел пригласить тебя на вальс. ― Я удивленно обернулась на нее. ― На последнем звонке вы танцуете вальс... Забыла?    ― Да, точно... Знаете, теть Леле, я, пожалуй, ни на выпускной, ни на последний звонок не пойду.    ― Почему это? Это же только один раз в жизни! Не отказывай себе в этом удовольствии. Раз в жизни! Больше не повториться! Ты должна или... О, это из-за Билла? Милая, поверь, он не будет в обиде на тебя, если ты сходишь.    ― Да-да, это из-за Билла, ― согласно кивнула я, утаив часть правды. ― Простите, но мне нужно идти на процедуры...    Уже в коридоре мне пришло сообщение, которое снова подкосило все мое спокойствие.    Джонсон: "Не думай, что все это закончилось. Я еще вернусь."    Я не иду на выпускной не потому, что не хочу расстраивать Билла. А потому, что просто не доживу до этого дня.  И наступила великая тишина. На целых два месяца.    Ни я, ни он не забывали о существовании друг друга. Я искала любую информацию, читала порой дневник матери, но ничего нужного в нем не находила. Это была летопись ее семейной жизни.    Два месяца.    Все эти два месяца я регулярно ходила в больницу, с большим трудом восстановила свой статус прилежной ученицы, пыталась общаться с родными.    Нам все обещали, что еще немного и Билл придет в себя, что показатели его улучшаются, и мы ждали. Просто ждали и надеялись. Другого нам не оставалось.    Разумеется, в школе мне ничего не простили. После каникул история о том, что я лично засадила Джонсона, разнеслась за считанные секунды. Но дело его еще не было оформлено. Он находился под стражей, следствие накопило достаточно доказательств, и в моей душе даже зародилась надежда на то, что я смогу жить. Его засадят на срок, после одиннадцатого класса я перееду, и Джонсон никогда больше не найдет меня.    Стычки... Легкие синяки... Угрозы... Я уже привыкла к ним. Не боялась. Меня преследовали, душили, обещали убить, на что я либо хохотала, либо била в ответ. За один только первый месяц я набрала большую форму и давала многим отпор. Жестокий отпор.    Когда в углу школы меня зажал Кай, угрожая приставленным к горлу ножом, я была непоколебима.    ― Тебя Джонсон прислал, да?    ― Нет! Я сам! Я вытащу своего друга, даже если придется убить тебя!    А после я нескончаемо избивала его ударами ног по животу, прося передать Джонсону, что я научилась быть жестокой. Некоторые его пешки с избитыми до крови лицами ходили по школе, вызывая нарастающее подозрение среди учителей. Я не оставалась без внимания и синяков, но у меня было оправдание.    ― Готовлюсь к военной жизни, знаете ли... Папа часто берет с собой на сборы. Тренируюсь.    И мне верили.    Как я научилась бить? Воспользовалась его уроками школы цинизма. Представляла, что бью его самого, вырывая из себя всю скопившуюся ненависть. После того, как однажды поздно вечером, когда мы распивали с парнями пиво на стадионе, где появилась бывшая обезглавленная компания Джонсона из двоих, Кен заметно зауважал меня.    Они стали нападать на меня. Феликс и Кен уже были готовы втащить им, как я опередила их. Вторая пешка Джонсона с трудом унесла первую.    Феликс все верил в то, что наша компания победила, но мы с Кеном и Дэнни понимали, что все просто так не закончится. Финн еще обязательно вернется.    Все чаще мне стали сниться странные сны, завершение которых постоянно выскальзывало из видимости. Я понимала, что дальше будет идти что-то скрытое от меня, но сны, как бы не хотелось, невозможно включать по собственному выбору.    Мэри тайком от всех таскалась в СИЗО к Джонсону, откуда возвращалась жутко раздраженная. Я не знала точно на кого именно она злилась, но меня не покидало ощущение того, что Джонсон просто не выходит к ней на свидания.    Наступил март. Назначили дату судебного заседания. Мне предстояло явиться туда, впервые увидеть Финна после долгого перерыва. Я искренне надеялась на то, что этот ублюдок по крайней мере отощал. Мы поедем с семьей Уильямсов, будем сидеть в толпе других заседателей и, если попросят, будем готовы дать показания.    В эту ночь мне снова снились сны. Я видела мальчика, протягивавшего мне мяч, видела подростка, который кинул в хулиганов камнем, чтобы спасти меня. Видела еще кого-то другого, возвышающегося надо мной. Лицо этого чудища было в крови, капля которого падала мне на щеку.    На мне уже привычная школьная форма, небольшая по длине клетчатая юбка, и мы входим в здание городского суда. Тетя Леле заметно волнуется, муж поддерживает ее, обещая, что все будет хорошо. Я смотрела на них и уже предчувствовала беду.    Джонсону наняли первоклассного адвоката. На суд соберется вся его шайка. Мэри просила взять и ее, но я ответила строгим отказом.    Идя по коридору, я уже ловлю на себе взгляды его псов. Уильямсам представляются охраннику, который пропускает нас в зал ожидания. Я сразу же обращаю внимание на соседнюю приоткрытую дверь, за которой состоится заседание. Его еще не привели, и я спокойно выдыхаю.    ― Девочка моя, ты боишься? ― Обращается ко мне тетя Леле.    ― Нет, что вы... ― И я прячу содранные от частых драк кулаки под длинные рукава кофты.    Я слышу шаги конвоя, закрываю глаза, чтобы не было соблазна поглядеть на него. Слышу голос судьи, прокурора, лукавые тона адвоката... Начинают вызывать свидетелей. Первой идет тетя Леле.    ― Надеюсь, этого ублюдка посадят надолго. ― Пробормотал отец Билла, когда его вызывают. И я остаюсь в полном одиночестве, разглядывая настенные часы.    Идет целая дискуссия. Судью посвящают во все факты. Прокурор спорит с адвокатом, который ловко выворачивает все, что было "против" в "за" Джонсона.    ― Вызывается для дачи показаний свидетель Мия Смит!    Я вздрагиваю, начиная суматошно поправлять одежду. Охранник уже открывает для меня дверь, недовольно бросая взгляды на часы. Почему-то вспомнился сегодняшний сон. Почему-то я вижу снова мальчика, протягивающего мне мяч.    Дверь распахнулась передо мной, мне велят идти вперед. Свет люстр ослепляет... Рука касается холодной трибуны, меня снова пронзает болезненным током... Судья обращается ко мне, я отвечаю на автомате... Голова кружится. Что-то не так. Пытаюсь отмахнуться от этих смутных видений, но у меня не получается. Голова нервно повернулась вправо, я распахиваю глаза и вижу Джонсона, который приветствовал меня стоя, приковав острый взгляд к моему лицу. Он держится за решетку, не сводя с меня глаз. Он видит, что со мной происходит нечто странное.    ...Мои ладошки потеют. За спиной приятная на вид женщина подталкивает вперед, прося меня встать возле высокого столика. Забавные короткие ступеньки и красный коврик...    ― Клянетесь ли вы говорить только правду?    Я с трудом поворачиваю голову к судье. Как картинки передо мной мелькают совершенно два разных человека. Один судья ― смуглый мужчины, другой ― женщина. Оба сидят на одном месте. Но этого же не может быть! Я потираю глаза, не веря самой себе.    ― Да... Конечно же... Клянусь...    ― Девочка, ты же не боишься нас, да? Ответишь на парочку наших вопросов?    Я поворачиваю голову в сторону прокурора, и снова, как с судьей, происходит то же самое. Это другой человек! Высокий и тощий. Вместе одного человека стоит другой, я слышу два совершенно разных голоса. Ничего не понимаю.    Мне страшно взглянуть на адвоката. Вместо мужчины, которого наняли защищать Джонсона, стоит худенькая женщина с узкими глазами в очках.    ― Мож... Можно мне воды? ― Я вижу странные галлюцинации, которые не позволяют мне сосредоточиться. Джонсон всего так и распирает, что он касается лицом решетки.    ...И женщина-адвокат, и мужчина-прокурор смотрят на меня ласково, обращаясь, как с маленьким ребенком. Они задают вопросы, я открываю рот и... и слышу свой детский голос!..    Что происходит?!    Тетя Леле привстает, ее сумочка падает с колен. Я игнорирую вопросы прокурора вот уже минут пять. Голова начинает страшно кружиться. Врывается в сознание совершенно чужой голос: "Забывай! Забывай! Забывай!"    ...Среди собравшихся сидит и мой отец. Но ведь его не должно быть здесь! Он не приезжал! Он вообще на сборах! Он нервно улыбается мне: "Говори, Мия, говори. Не бойся. Папочка рядом"...    ― Девушка, вам плохо? ― Настойчиво вырывает меня судья.    ― Финн Джонсон действительно выкрал вас в ночь с 31 декабря по 1 января? ― Вмешивается прокурор, который должен вытащить из меня хоть что-то.    Взгляд сам перемещается на Джонсона, но...    ...На его месте сидит совершенно другой человек! Это зрелый мужчина, схватившийся за голову и пытающийся прийти в себя...    Голову пронзила адская боль. Мне будто бы вбили огромный кол. Я опускаюсь на колени, оттягиваю волосы, чтобы затмить этот удар, но все в пустую. Перед глазами море вспышек, напоминающих молнии.    "...Меня учили, что врать нельзя. Но почему папа просил об этом? Я не хочу его подвести. Он будет ругаться. Подумаешь, совру. Ну кому от этого будет плохо? За то папа будет рад..."    Меня отводят к отцу, который усаживает меня к себе на колени, протягивая любимую конфету. Его руки трясутся, но папа молчаливо дожидается чего-то. Я весело поедаю конфету и покачиваю ножкой.    ― Провозглашается приговор суда: Вулфарда... признать... виновным в совершении особо тяжкого преступления по статье...    ― Пусть они все заткнуться! ― Верещу я на весь зал суда, пока меня пытаются привести в чувства.    Джонсон трясет решетку. Его адвокат скоро оборачивается к нему и просит успокоиться.    ― Эти голоса!! Пусть они замолчат!! Я ничего не понимаю!!    ― Признать виновным по статье 131 "Изнасилование" Уголовного Кодекса США, пункт 3... Установить наказание в виде... пятнадцати лет лишения свободы... в колонии строгого режима...    Охранник подхватывает меня и уводит, чтобы я окончательно не сорвала заседание. Меня приводят в чувства, но я все еще живо вижу образ Вулфарда.    ― Не виновен! ― Выкрикивают из зала суда, что немедленно меня отрезвило.    Я тут же отбрасываю от себя охранника, убегая прочь.    Великая тишина подошла к концу.