1

В таверне было тихо. Вернее, не совсем. Ее наполнял шум, разговоры и выкрики на разные лады, пьяные смешки и пение бардов, но вокруг человека у самой дальней стены, за барной стойкой, плотной пеленой сгустилась тишина. Изящные руки в темных перчатках словно сами по себе машинально протирали стаканы и кружки, пока взгляд был устремлен куда-то вниз, мимо веселящихся людей и уставленной блестящими бутылками барной стойки. Свет преломлялся, отражаясь от дутого зеленого стекла, и падал на бледное лицо странными тенями. Кэйа поначалу не узнал брата. Сложно было поверить, что это действительно он, это некогда живое, солнечное существо, мальчишка, вечно подбивавший его на авантюры, с которым они воровали яблоки из соседнего поместья, с медно-рыжими, как яркое пламя, непослушными волосами. Только по ним он его и узнал. Собранными теперь в жесткий высокий хвост на затылке. Прическа, настолько знакомая, что Кэйе было больно смотреть. Как и на него самого. – Кто это? – слегка удивленно вопросила Розария откуда-то слева. – Я не видела его здесь раньше. Кэйа сглотнул комок в горле, изо всех стараясь не позволить эмоциям отобразиться на лице, и уселся за свободный столик спиной к барной стойке и бармену. – Возьмешь мне как обычно? Впрочем, это был не вопрос. Розария исчезла в толпе, и Кэйа наконец смог глубоко вздохнуть. Сердце в груди отсчитывало тяжелые, болезненные удары. Он так ждал и вместе с тем так боялся возвращения Дилюка, что теперь капитан кавалерии и почетный рыцарь Ордо Фавониус не мог даже повернуть голову, чтобы еще раз взглянуть на нового бармена. На своего бывшего друга. На своего брата. О стол перед ним тяжело стукнула бутылка вина, за ней следом – пока что пустая кружка. Розария со второй в руках опустилась напротив Кэйи и негромко произнесла, глядя ему куда-то поверх плеча: – Не знаю, кто он, но для бармена действительно странный. Даже не разговаривает, молчун молчуном. И не смотрит, кому наливает. Кэйа кивал в такт, чувствуя, как внутри расползается холод, а от щек отливает кровь. Он все еще не мог поверить. Казалось бы, он так ждал и надеялся, верил, что еще можно что-то изменить, останься только Дилюк в Мондштате, а теперь душу терзало ужасной мыслью, что было бы, наверное, к лучшему, не возвращайся он сюда никогда. Конечно, Кэйа малодушно скучал по нему. Но вдали от Мондштата, от винокурни, где они выросли, где провели бок о бок столько лет, и где их пути разделило кровью, Рагнвиндр-младший обрел бы хоть какое-то подобие покоя, утешения. Точно не в том месте, где все напоминало не только о случившемся, но и о счастливом и невозможно далеком прошлом. Город свободы. Как иронично. С каждым днем все глубже оседающего в сердце осознания, что Дилюк его ненавидит, этот город сжимал Кэйю своими тисками поперек ребер все сильнее и сильнее. То было просто знание, которое редко, но все же можно было обмануть, заглушить, утопить с головой в вине. Каково же будет теперь, когда каждый вечер он будет видеть и ощущать прямое этому доказательство?.. Альберих больше удивился, если бы Розария ничего не заметила. Пристальный взгляд странных сиреневых глаз поблуждал по таверне, по ободку кружки, по пальцам, сжатым на горлышке бутылки до побелевших костяшек, и остановился на лице, минуя упавшие на глаза темно-синие пряди. – Ты его знаешь, верно? Кэйа знал ее манеру не расспрашивать, если собеседник не намерен отвечать. Он демонстративно откупорил бутылку и ударил ей по столу чуть громче, чем следовало, разливая вино. Плеснул немного и ей в подставленную кружку, игнорируя внимательный взгляд из-под челки. В конце концов Розария отвела подведенные черным глаза и спрятала лицо за широким донышком. Кэйа последовал ее примеру. Все время вплоть до момента, когда посетители в преддверии закрытия начали покидать «Долю ангелов», он ни разу не обернулся. Только на самом пороге быстро кинул взгляд назад, в полутемную глубину таверны, чтобы наткнуться лишь на сгорбленную спину и пустой взгляд.

***

Когда Дилюк вдруг снова появился в Мондштате спустя годы странствий, почти некому было помнить его прежнего. Все те, кто его знал, знали в основном сына погибшего Крепуса, унаследовавшего его особняк, винокурню и семейное дело, рыцаря Ордо Фавониус, подавшего в отставку сразу же после своего совершеннолетия и исчезнувшего из города без единого следа. Считанные же единицы знали Дилюка Рагнвиндра, отважного и полного надежд юношу, только-только расправившего во всю небесную ширь свои крылья, когда внезапно оказался поражен стрелой в самое сердце и замертво упал наземь. Только вот его смерть заключалась в том, что сердце это по-прежнему билось. Вся винодельческая инфраструктура винокурни «Рассвет» теперь находилась под его началом. Дилюк посвятил себя делу жизни отца, которое он так и не смог закончить и официально, лично передать бразды управления своему сыну. С его возвращением это стало известно всем. Однако пересуды вызвало нечто другое. Его молчание. Дилюк молчал не о том, где пропадал так долго, оставив все дела винокурни на ее рабочих, и чем занимался все это время, не о том, что же случилось с его отцом и почему молодой наследник продал особняк, в котором вырос. Вернее, обо всем этом сразу. Не говорил вообще ничего и ни с кем. Он не произнес ни слова с тех пор, как переступил порог винокурни «Рассвет» в непривычной для ее обитателей темной одежде, пришедшей на смену привычным светлым тонам. Объяснился с управляющим и горничными несколькими кивками и заперся в бывшем кабинете отца. В Мондштате это вызвало удивление и пересуды, что было вполне естественным для города, где любимым занятием жителей, основной отраслью и источником дохода была выпивка, а выпивка, как известно, помимо песен бардов, всегда сопровождалась разговорами. Разговоры порождались в большинстве своем слухами и сплетнями, интересными событиями, которые в последнее время случались крайне редко. А теперь в городе вдруг объявился наследник семьи Рагнвиндр, красивый, богатый, статный молодой мужчина, пораженный ужасным недугом – немотой. Одни говорили, что Дилюк всегда был таким, не вдаваясь в подробности в виде ответов на вопросы, как давно они его знают, другие – что потерял голос лишь недавно, быть может, после смерти отца, или с ним что-то произошло в путешествии. Третьи шептались, что это плата за глаз Бога, а четвертые – кара за использование глаза Порчи. Проще было перечислить вещи, о которых не говорили, поскольку таких попросту не было. Не могло остаться ни единого сомнения в том, что виновник пересудов прекрасно слышал каждое, натирая до блеска стаканы и кубки за барной стойкой в темном углу, и возможно, что некоторые из посетителей старались донести каждую реплику до его ушей намеренно, в ожидании какой-то реакции, резкого ответа, опровержения теорий и слухов. Но Дилюк молчал, продолжая методично работать тряпкой, и расставлять в ровный ряд полные бутылки, блестящие темным изумрудом. А по закрытию таверны исчезал, как будто его никогда там и не было. Когда эти россказни дошли до Кэйи, тот сначала своим ушам не поверил. Чтобы Дилюк, и немой? В его голове эти слова имели противоположные значения, разные полярности и вообще никак не состыковывались. Дилюк, который все детство и юность не упускал лишней возможности вставить острое словцо, уперев руки в бока или жестом, так и источавшим упрямость, скрестить их на груди, и возмущенно заявить что-нибудь такое, от чего у оппонента от злости краснело лицо, без конца рассказывавший ему истории и сказки, иногда напевавший песенки, мало что общего имеющие с колыбельными, но лучше любой из них помогавшие Кэйе заснуть, отрешившись от недавнего кошмара. Он не мог в это поверить, пока невольно не убедился сам. Брат молчал, пока Кэйа заказывал напиток, всячески стараясь заглянуть ему в глаза, приблизиться хотя бы на физическом уровне, попытаться понять, что же все-таки произошло. Вернее, он-то понимал, но мог лишь догадываться, насколько глубоко вошел наконечник стрелы в столь дорогое и родное сердце. Однако не виднелось даже древка – раздражения, возмущения, открытого проявления ненависти и любых сильных эмоций, неважно, позитивных или негативных, к которым Кэйа так привык за годы их детства и взросления. Перед ним был словно другой человек. Дилюк молчал, уставив взгляд в ряд опустевших за день бутылок, и вот тогда Кэйе стало страшно. Это уже был не малодушный испуг при виде внезапно вернувшегося в Мондштат брата и некогда лучшего друга, заглушивший собой горькую, но радость, испуг при понимании того, что теперь ему, примерившему на себя новую личину, попытавшемуся похоронить прошлое глубоко внутри, куда никто бы не заглянул – мондштатцы обладали просто удивительным свойством исправно принимать желаемое за действительное и видеть только то, что ты хотел им показать, и ровно столько, сколько показывал, глубже никто не смотрел (за редкими исключениями, но все же), – придется вновь лицом к лицу столкнуться с последствиями прошлых лет и смотреть в лицо человеку, которому не только не помог, протянув руку, чтобы выбраться из кровавой пучины, вытащить из пораженного сердца стрелу и залечить рану, но вонзил ее еще глубже. Кэйа понимал, что вина его была условной, об этом несколько лет ему твердили Джинн, Розария, Венти, даже Барбара, иногда – твердо глядя прямо в глаза, иногда – поглаживая по спине, накрывая его ледяную ладонь своими, по-неземному теплыми. Он кивал, чтобы их не расстраивать, но за все эти годы ужасное, щемящее чувство не ослабло ни на миг. Ему так хотелось все это исправить, но Альберих не знал, как. Особенно теперь. В его представлениях, мечтах и мыслях, когда он засыпал в одной из башен Ордо Фавониус в темной прохладе каменных стен, а из небольшого окна под потолком белой полоской сочилась луна, Дилюк возвращался в Мондштат все тем же, каким Кэйа его помнил, злым и обиженным на него, но все же не настолько, чтобы отказаться от одного разговора. Они говорят по душам, как им следовало поговорить еще очень давно, Дилюк может злиться, кричать на Кэйю, ему ничего из этого не страшно, если потом брат его простит и, даже если не поймет, то хотя бы попытается. Потом они расходятся, может, еще не обнимаются и не выпивают вместе с знак примирения (Кэйа даже не побрезгует виноградным соком, Бога ради, все, что угодно), но самое главное, что каждый из них больше не несет на плечах и в сердце свое непосильное бремя. Дилюк – презрение и злость к Кэйе, а Кэйа – боль, сожаление и вину перед Дилюком. А потом, кто знает, со временем все возвращается в прежнее русло, Кэйа приходит на винокурню теперь с вазой, которую прикупил в Сумеру во время одной из поездок по делам Ордо Фавониус, с мыслями только об одном человеке… С этими мыслями он обычно и засыпал. Просыпался на утро, обнаруживая, что тяжесть в груди никуда не ушла, но спряталась еще чуть глубже, давая ему возможность сегодня показать новый кусочек хитрого, лукавого и жизнерадостного капитана кавалерии. Единственным, что могло что-то изменить, был честный и искренний разговор между ними. Но как теперь его осуществить, если Дилюк больше не разговаривает?..

***

Примерно в это же время в Мондштате появилась путешественница. Вернее, Путешественница – ее почему-то никто не называл по имени. Кэйа узнал об этом рано утром, проходя по главной улице города, когда ветер прибил к его ногам плакат с объявлением о розыске. С портрета, набросанного чьей-то умелой рукой, – Кэйа предположил, что здесь поучаствовал Альбедо, – на него смотрел красивый юноша с золотистыми волосами и длинной косичкой, переброшенной через плечо. – Эй-эй-эй, капитан Кэйа! – раздался звонкий крик откуда-то с самого верха ветряной мельницы. На лестнице стояла и махала ему Эмбер; в другой руке у нее была стопка таких же бумажных плакатов. – Если уж он упал и если тебе не трудно, приклей, пожалуйста, где-нибудь внизу! Альберих осмотрелся, и, не найдя варианта лучше, пришпилил плакат на доску с объявлениями, стоявшую у порога «Кошкиного хвоста». Так он узнал о том, что Путешественница ищет брата. Чуть позже он узнал и ее имя, и то, что она прибыла из другого мира, владеет силой элементов без проклятого глаза Бога, множеством других навыков, в том числе добротой и отзывчивостью, несмотря на внешнюю прохладу и молчаливость, и ищет Архонта свободы, чтобы узнать у него хоть что-то про своего брата-близнеца. Кэйа одобрил это решение. – В самом деле! Если кому-то что-то и известно, так это всеведущим мондштадтским ветрам. А потом, сам от себя того не ожидая, предложил свою помощь. Люмин оказалась идеальным напарником и компаньоном, напоминавшей Кэйе Розарию, только без ее прожженного цинизма и с четкой целью: такая же молчаливая, спокойная, непоколебимая даже перед лицом бесчисленных опасностей, она помогала, если ее об этом попросят и никогда не лезла в душу. Ее не интересовали чужие тайны и секреты; Кэйа был уверен, что путешественнице с лихвой хватало своих, к тому же за годы странствий по другим мирам жизнь наверняка начинает казаться понятнее, приземленнее, и подобные вещи уже не вызывают ни интереса, ни любопытства. Зато именно такие люди с легкостью завоевывают чужое доверие. Впрочем, стоило отдать Люмин должное – прекрасно зная об этом своем свойстве, она никогда не пользовалась им для собственной выгоды. Лишь принимала, если люди решали поверить ей тайну или долгую, печальную историю своей жизни, и спокойно выслушивала, не осуждая, проявляя сочувствие, если этого требовала ситуация, и навсегда унося эти знания с собой, запертые в сундуке ее сердца. Кэйа не раз становился этому свидетелем. После этого они еще долго шагали в лесной темноте, озаряемые редкими вспышками светлячков и звездным следом от плаща Паймон, пока та летела рядом и бормотала: – Бедные-бедные, все это так грустно… Кэйа не считал, что заслуживал сочувствия. В конце концов, больно и плохо было не ему, а Дилюку, а он лишь страдал из-за того, что ничего не мог сделать, чтобы облегчить ему эту боль, показать, что хочет быть рядом, как был всегда. А на Люмин уже достаточно повесили проблем и забот, которые никоим образом ее не касались, и обременили достаточным количеством печалей и покореженных чувств. Он в состоянии был справится со своими собственными самостоятельно, как делал всегда. А неуверенность в этом заталкивал как можно глубже. Мондштадт одевался осенью. Лес потихоньку желтел, краснел, розовел, пестрея всеми красками с палитры Альбедо, с которой Кэйа частенько заставал его на утесе Звездопадов, прогуливаясь по утрам перед работой. На холсте раскидывались необъятные мондштатские просторы, облитые осенним золотом и пропитанные духом октябрьской тоски, неуловимой, но с каждым днем сильнее ощущающейся во всем вокруг: в еде, в холодном по утрам воздухе, в отборном одуванчиковом вине и где-то глубоко в душе. С Ужасом Бури давно было покончено, и путешественница со своим проводником собирались двигаться дальше, в Ли Юэ, в город гор и контрактов, извечно навевавший на Кэйю смутную скуку. В последний вечер Люмин в Мондштадте они сидели у костра, разведенного путешественницей на берегу озера в Спрингвейле, и, пока Паймон что-то деловито помешивала в котелке, то и дело подбрасывая туда листья мяты, смотрели на поднимающуюся из-за леса луну. – Жаль, что ты покидаешь нас так скоро, – со смешком произнес Кэйа, складывая руки на коленях. – Мне понравилось путешествовать с тобой. Как найдешь своего брата, возвращайтесь к нам вместе. – Наконец-то завершим исследование Драконьего хребта, – согласно кивнула Люмин, но легкая улыбка исчезла с ее лица, стоило ей поднять глаза к звездам. Кэйа отвел взгляд, уставился на костер. Он хотел подбодрить ее перед предстоящими приключениями, заверить, что все получится, а получилось наоборот. – Как же сложно с этими младшими братьями, – неожиданно вздохнула путешественница. – Сначала обещают быть рядом всегда, а потом берут и пропадают неизвестно куда на пятьсот лет. Кэйа снова повернулся к ней, приподняв бровь. – Младшими? Вы ведь близнецы, разве нет? – О, да. Но я появилась раньше на две минуты, – Люмин рассмеялась, впервые за долгое время – по-настоящему, и Кэйа невольно улыбнулся в ответ. – Как же я люблю дразнить его этим. Они снова посмотрели на небо. Луна взошла уже полностью, разливая молочный свет по верхушкам деревьев и кутая лес в таинственные тени. – Со старшими тоже нелегко, – произнес Альберих, слегка поежившись от ночного холода. Не поворачивая головы, он ощутил на себе спокойный и внимательный взгляд Люмин. – Молчаливый бармен из «Доли ангелов»? Он твой брат? – Не родной, если по факту. – Их кардинально противоположная внешность всех вводила в заблуждение. А слово, которое она использовала – «молчаливый» вместо «немой», как все остальные в городе, отозвалось в груди странным теплом. – Но мы выросли вместе. Я люблю его как самого настоящего брата. И хотел бы... – Через секунду Кэйа замолчал, едва не зажав рот ладонями. Подобное совершенно точно не входило в его планы. – Вы поссорились? – Голос Люмин звучал как всегда ровно и с ноткой понимания. Без осуждения. В нем чувствовалось что-то теплое и незыблемое, как пламя свечей, которые он никогда не тушил по ночам и которые все детство освещали его уголок спальни, вселяя надежную уверенность, что монстры не придут. В один проклятый небесами день, когда в поместье закончились свечи, Кэйа сжался в комок в изножье кровати Дилюка и полночи не сомкнул глаз, пока его не утянули под теплое одеяло в теплые объятия. Альберих длинно выдохнул и откинулся на оставленные назад руки, глядя на небо. Звезды мерцали далеко и холодно, как всегда. – Можно и так сказать. Он не всегда молчал. Кажется, будто я единственный, кто это помнит. Может, наши разногласия и можно было бы решить разговором, но теперь… теперь он молчит. Люмин не стала допытываться и спрашивать, что случилось, из-за чего они поссорились, как давно, кто был виноват и почему примирения до сих пор не случилось. Вместо этого она негромко, по-доброму рассмеялась. – Узнаю своего брата, – произнесла она, копируя его позу и откидывая голову назад, так что светлые волосы перепутались на темном меху плаща. – Обижался на любую мелочь, даже если виноват был только он и его гордыня, и тоже отказывался со мной говорить. Бывало, как замолчит на целую неделю, и ждет, пока я не извинюсь. А я что, виновата, чтобы извиняться? Так и молчали, надувшись друг на друга. Но как на него можно дуться? Любовь-то к этому существу никуда не девается. Они молчали, все так же глядя вверх. От котелка в стороне плыли аппетитные запахи мятного супа, рыбных и фруктовых шашлыков, рецептом которых накануне поделился с путешественниками Кэйа. Прохладный ветер шелестел в деревьях и шевелил волосы. – Поговори с ним, – нарушила тишину Люмин, садясь прямо и обхватывая руками голые коленки. И как ей только не холодно? – Конечно, он не ответит, уж точно не сразу, и конечно, будет неприятно, что твои искренние чувства и старания игнорируют. Какого труда мне иногда стоило переступить через свою собственную гордость и упрямость и показать, что все это глупости на фоне того, как сильно я люблю брата. Но иногда бывает, что люди молчат именно для того, чтобы кто-нибудь их разговорил.