2

Каждый вечер после работы Кэйа по обыкновению шел в «Долю ангелов», пропустить стакан, или парочку, или троечку. С тех пор, как Дилюк вернулся в Мондштат в на самом пороге осени, в середине сентября, его ежедневные посещения таверны сократились почти до еженедельных; по вечерам он часто просиживал штаны на главной площади, любуясь закатом, помогал путешественнице с поручениями, замораживая гидро-слаймов, добывая пылающие цветки и показывая исхоженные короткие тропинки, или сразу шел домой. Но с наступлением холодов, сразу после ухода Люмин, когда в башне засвистели, задувая дрожащее пламя свечей, ледяные ветра, от которых не спасала даже печь в дальнем углу, а в сердце поселилась противная тоскливая сырость, пришлось переступить через себя и перестать наконец избегать несчастной таверны и ее бармена. В тот день в Мондштадте лило как из ведра. Кэйа, погруженный в свои мысли, заметил это только тогда, когда выскочил из штаба Ордо Фавониус прямо под ливень. И стремглав рванул сначала под навес, а потом, короткими перебежками, добрался и до «Доли ангелов». Когда он, дрожа от холода, вошел внутрь, таверна встретила его привычным, столь желанным теплом, негромкими разговорами и запахом свечного воска. Дилюк все так же стоял за барной стойкой, протирая пыль с полок на дальней стене. Составленные с них бутылки батальоном выстроились на столешнице. Кроме них и Чарльза в противоположном углу в таверне были лишь несколько посетителей, расположившихся на втором этаже – видимо, все остальные предпочитали сидеть по домам в такую погоду. В голове все крутился тот последний разговор с путешественницей. Как Люмин сказала, иногда люди молчат для того, чтобы их кто-то разговорил?.. Кэйа приблизился к барной стойке, ступая медленно и не спеша, словно подкрадывался к дикому животному. Сердце тяжело стучало в груди. Он сделал еще шаг и положил руку на гладкое дерево, проводя по нему ладонью, точно по чужому плечу. – Привет. Дилюк не обернулся, только его рука с тряпкой чуть дрогнула, но не замерла. – Прости, что не приходил раньше. Думал, ты меня даже видеть не хочешь. Точнее, ты, наверное, и правда не хочешь меня видеть, но я… – эти слова встали комом в горле, пришлось сглотнуть, чтобы продолжить: – Я очень сожалею. Все эти годы… О том, что произошло, что я… В этот момент Дилюк резко развернулся, отбросив тряпку в сторону, и, выставив вперед руку, очень быстро, торопливо, как если бы от злости захлебывался словами, сделал пальцами несколько жестов. Кэйа, отпрянув и выставив вперед ладони, оторопело смотрел на брата, чье лицо при этом не отображало никаких эмоций, пока движения тела и жесты так и полнились сбивчивым гневом, яростью и отчаянием. В следующую секунду его деликатно, но крепко взяли за плечи и вывели из таверны под проливной дождь, и Кэйа, все еще ошеломленный, даже не шагнул под навес, продолжая стоять под ледяными каплями, разбивавшимися о затылок и за несколько секунд насквозь промочившими волосы о одежду. Дождь холодными слезами стекал по щекам. На следующий день у порога штаба Ордо Фавониус его встретил Венти. На лице, как всегда, улыбка, на бедре лира, за ухом сесилия, в кармане – ни гроша. От легкого моросящего дождя его растрепанные косички забавно распушились. – Здравствуй, капитан Кэйа, да направит тебя ветер! – Он приложил руку у сердцу и галантно поклонился, от чего косички свесились вниз. – Направит в таверну с лишней морой в кошельке? – уточнил капитан кавалерии. На сердце опять потяжелело, настроение упало птицей со сложенными крыльями, но улыбка на лице ни на йоту не потускнела. – Прозорлив как всегда, мой дорогой друг! Выпьешь с нами? Далия и Розария сегодня освободились от церковной службы раньше, чем сестра Виктория успела это заметить. – Угощаю, как полагаю, я? – О, только если тебя не затруднит!.. В таверне было шумно, как и каждым пятничным вечером. Кэйа старался не смотреть в угол, где находилась барная стойка, но глаза жили своей собственной жизнью. Дилюк смерил его долгим, но ничего не выражающим взглядом и вернулся к подаче напитков. Альберих успел увидеть, как он быстрыми жестами обозначает плату за вино, а подоспевший Чарльз озвучивает ее посетителю. Розария с Далией заняли стол в тени под лестницей. Венти уселся напротив Далии, и Кэйе оставалось только место спиной к бармену. Обычные оживленные разговоры с заливистым смехом Далии, шуточками Венти и клубами легкого сизого дыма с сигареты Розарии окутывали спокойным теплом, вино заволакивало разум и волнение пеленой, впору было расслабиться, но соскользнуть в беззаботный омут не позволял прожигающий спину взгляд. Кэйа не знал, чувствовал он его на самом деле, и успел себе навыдумывать, но когда Далия обратился к нему со свойственной дьякону проницательностью, то едва не подпрыгнул: – Что-то случилось? Ты сегодня сам не свой. – Даже к вину почти не притронулся! – Венти в театральном ужасе приложил руку к сердцу, и Далия рассмеялся, как и обычно, не в силах устоять перед его чарами. – Тяжелый день, – улыбнулся Кэйа принужденно, но так широко, как только мог, чтобы избежать повторных расспросов. И ему поверили. Или, по крайней мере, сделали вид. Разошлись далеко за полночь; вернее, Кэйа отправился домой сразу после закрытия таверны, а Венти с Далией, он не сомневался, устремились на излюбленную городскую стену, даже несмотря на то, что недавно закончился дождь. Розария, выдыхая дым, пообещала, что проследит, чтобы эти два голубка по пьяни не разрушили Мондштадт прежде, чем это придет в голову одному алхимику. Альберих уловил за этой шуткой тонкое намерение поддержать, и, впервые за вечер спрятав улыбку, благодарно кивнул ей на прощание. Монахиня в ответ лишь махнула сигаретой, что означало «не за что, обращайся». Пепел осыпался на мокрую мостовую. Город дышал ночью и сыростью. Луна поднялась высоко над домами, заливая город жидким морозным светом. В памяти всплыл разговор с Люмин под такой же луной, только еще неполной и более мягкой. Все же это была не обычная обида, здесь путешественнице не хватило прозорливости. За этим стояло что-то другое. Вдруг с братом действительно что-то произошло в путешествии, ему нужна помощь, а Кэйа тут трясется над собственными тараканами? Блестящие от дождя ступеньки мелькали под ногами. Он не может сдаться, даже несмотря на растерянность и душевный раздрай. Он даже не знал, что именно Дилюк сказал ему, хоть это и было более чем понятно по его жестам и последующим действиям Чарльза, но Кэйа упрямо вцепился в надежду на то, что в этом послании было нечто другое, что-то, что Дилюк не мог сказать словами и передал так, зная, что Кэйа не поймет. Нарочно. Чтобы позлить? Чтобы… что? Он торопливо поднимался к штабу Ордо Фавониус, перепрыгивая через две ступеньки, но на последней вдруг остановился. На удивление здравая мысль посреди прочего тревожного бреда внезапно пришла ему в голову. Как поговорить с Дилюком, если тот не может разговаривать? Может, только они с Кэйей говорят на разных языках. И если Альберих остается верным совету Люмин, то выучить чужой нужно именно ему. Это не должно быть так уж сложно, ведь так? По крайней мере, с лучшим и единственным наставником, который приходил ему на ум. Злило, что нельзя было приступить прямо сейчас, но против приличий не пойдешь. Даже если ты капитан кавалерии. Тем более, если ты капитан кавалерии. Утром у дверей кабинета магистра Ордо Фавониус ему доложили, что Джинн на днях срочно отбыла из города по важному поручению, и не оставила никакой информации о том, когда вернется. Даже библиотекарь не была осведомлена о ее планах. Кэйа приложил все усилия, чтобы не выказать всей глубины своего разочарования и досады. – Тогда, можешь, покажешь мне раздел с книгами по изучению языков? Лиза с улыбкой развела руками. – Это с легкостью, милый. Книг было столько, что глаза разбегались. Впервые за всю службу в Ордо Фавониус Кэйа спустился сюда не по поручению, а по собственному желанию. Впрочем, в памяти тут же проявилось воспоминание: четырнадцатилетний Дилюк, сидящий на спинке дивана в гостиной и при свете оплывающей свечи, которую держал перед ним Кэйа, перелистывал страницы позаимствованного в библиотеке романа, который они по названию приняли за приключенческий. В итоге на тридцатой странице – Альберих помнил это ясно, как день, – Дилюк покрылся таким ярким румянцем, что, казалось, это можно было увидеть даже затушив свечу, и отшвырнул книгу в самый дальний угол комнаты, так что она описала живописную дугу и вылетела в открытое окно. На следующий день Лиза была далеко не в восторге, что страницы ее любимого романа пошли волнами от якобы разлитой Кэйей, по его собственному признанию, воды из стакана, а на самом деле – от ночной росы, в которой книга провалялась добрых полчаса, пока Кэйа помирал со смеху, не в силах сдвинуться с места, не подпалив себе волосы, а Дилюк – от стыда, замерев неподвижно, подтянув колени к груди и спрятав лицо в ладонях. – Смотря какой язык тебя интересует, – Лиза провела тонкими пальцами в перчатке по кожаным переплетам и корешкам. – Хиличурлский, или, может быть, заврианский? – Дальше я сам найду, спасибо. – Ему почему-то не хотелось раскрывать свою затею, как будто этим мог лишить ее потенциала на успех. Лиза изящно пожала плечами – ничто не могло вывести ее из равновесия в этой жизни, только если это не была не возвращенная в срок книга, – и удалилась обратно наверх. Альберих снова перевел взгляд на бесконечные ряды стеллажей и неслышно вздохнул. Благо, что сегодня у него выходной.

***

Нужная книга нашлась спустя несколько часов поисков и приглашений Лизы на чай с кремовыми пирожными. Кэйа засел в самом укромном уголке библиотеки и принялся за изучение. И оказалось это далеко не так легко, как казалось ему еще прошлой ночью, когда эйфория от пришедшей идеи яркой вспышкой затмила здравый смысл. Начав с самых азов – дактильного алфавита, где на каждую букву приходился определенный жест, Кэйа весь вспотел от усердия хоть что-то запомнить с первого раза и провозился до самого обеда, который Лиза, уже не спрашивая и сжалившись при виде подобных мучений, принесла ему прямо в библиотеку. Еда источала такой аромат, что вскоре на него начали недовольно коситься изо всех углов библиотеки, но Кэйа не притронулся к ней до тех пор, пока не смог медленно, с трудом, но составить слово «паста» – и, чрезвычайно гордый собой, умял ее, уже остывшую, в два счета. Даже запомнить все значения жестов было мало – чтобы научиться составлять осмысленные предложения, необходимо было постигнуть целую науку: принцип соединений и сочетаний жестов, букв и слов в предложении. У Кэйи вскипел мозг. Как же хорошо, что ему нужно было всего лишь понимать язык, а не полноценно коммуницировать и общаться на нем, что значительно облегчало задачу. Впрочем, может, научиться составлять хоть некоторые слова самостоятельно ему тоже не повредит. А потом он сможет попрактиковаться с Джинн, как только она вернется в Мондштат. Альберих не мог себе представить, что за дело могло потребовать столь срочной отлучки магистра ордена, но был слишком занят, чтобы долго об этом размышлять. Из-за того, что в раннем детстве у Барбары наблюдалась задержка в восприятии чужой речи и посторонних звуков и того, что она очень поздно заговорила сама, возникали опасения по поводу ее возможной глухоты. Один шарлатан, называвший себя врачом, которого даже маленький Кэйа раскусил сразу же и ни на секунду не поверил его диагнозу, даже пророчил младшей Гуннхильдр жизнь глухонемой. Сразу же после этого он рассыпался в блестящих, как его фальшивый рубин в перстне, идеях и предложениях, на претворение которых в жизнь приходилось потратить шестьсот тысяч моры, но все, лишь бы облегчить девочке жизнь и возможные страдания… Крепус все понял в тот же момент и увел детей. Поэтому, продолжая надеяться на лучшее, но, как и всегда, готовясь к худшему, Джинн начала учить язык жестов по тем же книгам, за которыми сидел сейчас Кэйа, и к шестилетию Барбары, когда та еще до сих пор не заговорила, прекрасно его знала. Поняв, что сегодня лимит знаний, заполнивших его голову, превышен, Альберих захлопнул фолиант. За окнами библиотеки сгущались сумерки и танцевали на подоконниках огоньки свечей. Почему-то сегодня желание навестить таверну было сильнее и увереннее обыкновенного. Кэйе казалось, будто сегодняшние труды пусть на один крошечный шаг, даже полшага, но приблизили его к брату, спрятавшемуся в стеклянном шаре звенящего, давящего и просачивающегося изнутри молчания. Видишь, слышишь, но никак и ничего не сделаешь. Сегодня в «Доле ангелов» никого не было. После недельных холодов и дождей погода установилась удивительно теплая для мондштадтского октября, и все завсегдатаи сидели за столиками на улице, обмениваясь обычными сплетнями и хохоча в зеленоватом свете ламп, подвешенных к балкам. Кэйа прошел к столику рядом с барной стойкой, внутренне морщась от того, как громко и отчетливо раздавались его шаги в густой пыльной тишине – привычка, почти потребность быть тише, меньше, незаметнее, как бы он не врал себе, с годами никуда не исчезла. Дилюка на привычном месте не было, и не успел Кэйа перевести дух: сердце почему-то опять зашлось от волнения, как Рагнвиндр спустился со второго этажа – деревянные ступеньки скрипели под его тяжелыми сапогами, – и замер, увидев брата. – Привет, – произнес Кэйа со слегка натянутой улыбкой; сердце снова тяжело билось под ребрами. – Мне как обычно. Дилюк сделал несколько молниеносных резких жестов, в которых Кэйа, к своей отчаянной досаде, не смог разобрать даже ни единой буквы из всех, что учил с таким трудом, а потом широкими шагами прошел за стойку и откупорил бутылку одуванчикового вина. – Спасибо. – Он принял напиток, протянув руку, и ненароком коснулся пальцев Дилюка, крепко сжимавших деревянную ручку. Память Кэйи тут же прострелило воспоминание, все пронизанное солнцем и радостью: он берет ладонь уставшего после тренировки Дилюка в свою и подхватывает его с зеленой травы, и тащит прочь, в колышущееся впереди море одуванчиков, пока тот смеется, говорит что-то, и обнимает Кэйю второй рукой за плечи. Дилюк отдернул руку так резко, будто Альберих только что ударил его током, и отвернулся.    Потекли теплой медовой рекой солнечные и немного дождливые октябрьские дни. Каждый день после работы Кэйа забегал в таверну, распивая бутылку на двоих с Венти и Розарией, и каждый раз выбирал столик все ближе и ближе к барной стойке. А по ночам, если не успевал в библиотеку до закрытия, с распиской у Лизы брал фолианты с собой и сидел, одной рукой прикрывая от сквозного ветра огонек свечи, а пальцами другой придерживая ветхие страницы, до боли и сухости в глазах вглядываясь в мелкие буковки и искусные рисунки рук. Длинными пальцами и выступающими костяшками они немного напоминали его собственные. Когда вернулась Джинн, начинался ноябрь. Зарядили уже по-зимнему холодные противные дожди, Сидровое озеро и все окрестности потонули в туманной дымке. Впустив промокшего Кэйю в свой кабинет, она не дала ему сказать ни слова, сразу предупредив, строго и почти резко, что о своей экспедиции ничего рассказать не может. А услышав его просьбу, произнесенную так тихо, что слова едва не заглушил шум дождя, выдохнула и постаралась скрыть грустную полуулыбку.  Когда они первый раз встретились в ее кабинете после возвращения Кэйи с ежедневной экспедиции, ему удалось искренне ее удивить. Все жесты, которые по очереди показала ему Джинн, он перевел правильно. Пусть это и были буквы и простые слова, он перевел их правильно. Не сделав ни единой ошибки. С ней они тренировали уже конструкции посложнее. Никто из них не обмолвился про «Долю ангелов» или ее бармена, но когда Джинн в одно из их занятий «произнесла» что-то вроде: «Зачем ты опять пришел?», а Кэйа внезапно узнал в одном из резких жестов движение, которое уже не раз видел в исполнении изящных пальцев в красных перчатках, то вздрогнул от неожиданности. – Ты уже знаешь, да, – это был не вопрос.  Джинн печально усмехнулась. – Но… – Кэйа не мог не задать этот вопрос. – Ты же помнишь? Действующий магистр непонимающе подняла на него взгляд. – Ты же помнишь, что раньше он… не молчал?  В глубине голубых глаз словно треснуло стекло. – Конечно, – прошептала она и взяла Кэйю за руку. – Конечно. Он много думал об этом. О том, что могло произойти в те годы, пока сам он старался зарастить рану в груди и сделать ее невидимой для остальных, старался убедить себя, что, может, не все кончено, а потом сдавался и с того момента, казалось, каждая мысль била прямо в сердце острыми ледяными осколками, которые Альберих так ненавидел видеть вокруг себя –  сверкавшие так ослепительно, что болело не только сердце, а еще и глаза. Впрочем, до тех пор, пока другие видели перед собой только невероятные силу и мастерство капитана кавалерии, он мог с этим смириться. Дилюк же видел суть – нечто, что мало было назвать разбитым сердцем, увядшую розу с мертвыми корнями и иссохшими лепестками, яростно брошенное об пол зеркало с разлетевшимся вдребезги стеклом, распростертую по земле птицу, распятую тремя стрелами; воспаленную рану, гниющую изнутри. Только знал ли, что он – единственный, кто может это исправить? Человек, который сейчас его ненавидел? Кэйа никогда не винил Дилюка. Винил обстоятельства, винил орден Бездны и больше всего – себя. За то, что не оказался рядом в нужный момент. За то, что вообще появился в их жизни. За то, что столько лет трусил и молчал. И вот теперь молчит Дилюк. Наверное, он это заслужил. Подняв глаза от пола, Кэйа тут же натолкнулся на взгляд Джинн, такой грустный, заботливый и понимающий, что сжалось сердце. Понимая, что за этим взглядом скорее всего последуют мягкие объятия и тихие слова утешения, которые она умела произносить так, что ком вставал в горле, царапая кожу и выжигая слезы в глазах. Он не мог расклеиться. Только не сейчас. Поспешно вскочив, Альберих смазано попрощался и покинул кабинет действующего магистра. Дождь закончился, но солнце не показалось. Влажные рваные тучи укрывали горизонт. Кэйа сидел на мокрой лавочке и смотрел, как колышется трава, почти наполовину заслонившая собой каменный крест.    Крепус Рагнвиндр, 4476-4520     Разросшаяся трава прятала букет сесилий, еще хранивший тепло пальцев, и надпись:    Самый лучший отец    Он ни за что бы не хотел, чтобы они ссорились, неважно по какому поводу. Впрочем, надо признать, в детстве это случалось так редко, что Кэйа не мог вспомнить ни одного случая. Кроме того, когда он нашел в особняке красивую брошь и хотел спросить, чья она, но забыл и оставил у себя на столе. Дилюк, обнаружив пропажу, расстроился, но еще больше разозлился, обнаружив ее в комнате брата. Тот крик до сих пор вспоминался оглушительным звоном у Кэйи в ушах. Картинки из прошлого наложились на настоящее, и он расплакался от страха, спиной вжимаясь в угол и закрывая голову руками. Маленький Дилюк пораженно застыл и замолчал, глядя на слезы в разноцветных глазах младшего брата, когда подоспел Крепус и закрыл Кэйю своей спиной. Он потом еще много раз в шутку, а иногда и серьезно говорил, что Дилюк со своими истериками и криками не стоит его слез. Что ж, может, так и было. Но сейчас Кэйе было сложнее было поверить этим словам. Может, потому, что голос приемного, но такого родного отца начинал постепенно блекнуть в его памяти. Как и голос брата. По смуглой щеке скатилась слеза, уже настоящая, реальная, осязаемая. Дилюк может ругаться, кричать на него, обвинять во всех мирских грехах и в том, что Селестия скоро упадет на Мондштадт. Но он не мог забыть его голос. Ни за что.