3

С того самого вечера, как силуэт отца, лежащего под дождем в луже собственной крови, медленно растворился в темноте, и с той самой ночи, когда Кэйа кричал сквозь шум дождя, звон стали и звон в его ушах, что любит его и Крепуса и ничего этого не хотел, Дилюк понял, что в словах смысла нет. Они могли заполнить тишину, создать видимость тепла, заботы, вежливости, неравнодушия, но скрывали они за собой пустоту. Словами отнекивались, лицемерили и лгали. Лгали о честности, лгали о друг друге, лгали о любви. Кэйа лгал ему все время, начиная с того далекого дождливого дня, когда Крепус занес его в теплую гостиную, насквозь промокшего и замершего настолько, что зуб на зуб не попадал. Дилюк тогда по просьбе отца бросился за полотенцами, потом таскал одеяла из своей комнаты, чтобы устроить Кэйю на диване в гостиной, помогал Аделинде в кухне, крутясь под ногами, пока она делала теплый ягодный пунш, и широко раскрытыми глазами наблюдая, как Кэйа его пьет, обхватив стакан дрожащими ладошками. Потом он произнес свое первое слово в стенах винокурни. «Спасибо». Лучше бы он тогда молчал. Пусть лучше бы он той же ночью тихонько прирезал его во сне, никогда не солгав о том, как рад, что теперь живет с ними на винокурне, как рад, что у него теперь есть семья, такой добрый отец и такой заботливый брат и друг. Но той ночью он быстро и крепко заснул у них на диване, и когда Крепус пришел пожелать спокойной ночи, то обнаружил в свете камина сопящего в уголке Дилюка. Кэйа был лишь одним из примеров, убеждал он себя, далеко не самым главным и решающим. За время своего путешествия он повидал гораздо больше глупости, лжи и алчности, и все они были прикрыты или порождены словами. Все они противоречили действиям, правде и тому, что действительно лежало на сердце. Он и раньше подобное замечал, но тогда оно не выходило на первый план так явно, не затененное ничем, словно на сцене театра специально направили луч света так, чтобы он осветил и подчеркнул самые уродливые грани. Разодетые в дешевый красный шелк с белеющими в темноте голыми плечами и руками, с ним кокетничали блудницы, поставив острые локти на  стойку в отеле, куда Дилюк пытался заселиться под покровом ночи, когда гроза застигла его в пути. Персонал глупо шутил, поддакивал и хихикал, стараясь всячески угодить богатому господину. В полумраке бара, стоило ему попросить стакан виноградного сока, на него рявкнули и осыпали отборной руганью, но при виде кошелька с морой, сверкнувшей золотом в свете едва теплившихся ламп, тут же рассыпались в любезностях. Попутчики болтали о погоде, семье и прохудившихся сапогах. Один раз в таверне он целый час слушал, как парочка за соседним столиком пыталась найти тему для разговора, совершенно безуспешно и при этом не замолкая ни на секунду. В Сумеру, наверное, прекрасная кухня… Ах, вы недавно разорились и не можете позволить себе отпуск… Что ж, кхм, тогда как поживает ваш батюшка? Ох, скончался в прошлом году… Дилюк тогда встал и покинул таверну, не дождавшись заказа и не расплатившись. В голову в тот момент прокралась ужасная мысль, которую он старался вытрясти, выдуть ветром из головы, заглушить любой другой, и которая не уходила. Отец обещал ему быть всегда рядом, обещал помогать и наставлять на пути почетного капитана Ордо Фавониус, говорил об их возвышенности и чести. И во всем этом он солгал. Это не было его виной, но все это обернулось ложью. Обещания, которые больше не выполнить, и слова, которые не взять назад. И он замолчал. Он больше не раскланивался с людьми, которые вызывали у него отвращение, лишь бы только не вызвать возмущение и породить скандал. Он больше не обманывал самого себя и окружающих, демонстрируя только чистую, голую, ощерившуюся шипами правду, какой бы неприглядной она не была, твердо поклявшись не быть как они, как остальные, лгавшие для красоты, для белого листа и якобы чистой совести. Не быть как предатель. Не быть как Кэйа. Значение имели только мысли и действия. Слова – никому не нужная мишура, какой они украшали винокурню на день Освобождения, такая же яркая, блестящая и бессмысленная. Слишком быстро ее выбрасывали или запихивали в пыльный ящик и забывали. До следующего Освобождения. А может, и навсегда. Когда он вернулся в Мондштат, все крики, гомон, встревоженный гул, шепотки и слухи уже давно проходили мимо него белым шумом, не задевая. Документы на винокурню оформлять не пришлось: завещание отца давно лежало на столе в его кабинете, таком пыльном, солнечном и звеняще пустом, ожидая его. Он мог бы засесть на винокурне, полностью взяв бразды управления в свои руки, избавив от забот всех домашних и наконец-то упокоившись в тишине среди вещей и бумаг, которым не нужны были его слова. Но беспокойство в глазах Аделинды ранило неожиданно больно. Слишком яркое напоминание о детстве после четырех лет вдали от дома, слишком болезненные и четкие воспоминания об этих же глазах, таких же встревоженных и испуганных, когда он тяжело болел, лежа в отцовской спальне с Кэйей под боком, когда спотыкался и летел со ступенек, падал с деревьев и возвращался домой с разбитыми грязными коленками, когда ругался с отцом или прислугой и запирался в своей комнате, а Аделинда приносила ему завтрак под дверь, когда он вошел в дом, залитый кровью и с отпечатком смерти в глазах. Она сжала его широкую ладонь в перчатке в своих руках, маленьких, сухих и морщинистых, а потом прижалась к ней лбом. Он не мог оставить ее в пучине тревоги о нем, последнем, кто остался в этих стенах сквозь эти годы, и согласился выйти барменом в Доле ангелов вместо Чарльза, «чтобы немного прийти в себя». На деле – чтобы искупить перед всеми вину за столь долгое отсутствие, за время которого они вынуждены были нести все дела винокурни на своих плечах, давно не молодых и хрупких спинах, скрученных ревматизмом, раз уж не мог выразить это словами. Здесь и пригодился язык жестов, выученный еще в те далекие годы, когда Джинн, опасаясь возможной глухоты Барбары, подолгу сидела над книгами из библиотеки Ордо Фавониус. Дилюк тогда ей помогал, и вместе они засиживались до темноты в их комнате, когда Кэйа засыпал от усталости на его плече или на коленях у Джинн. Чарльз, тоже неплохо его знавший из-за старого глухонемого отца, вызвался время от времени помогать ему в таверне и переводить для посетителей скупые ответы. За это время Дилюк лишь глубже убедился в правильности своего решения. Со временем, когда тебя окружает только тишина, чужие голоса и слова, которые они произносят, начинают просто скользить мимо, а смысл, якобы в них вложенный, пропадает. Все перешептывания и более громкие пьяные разговоры о нем самом и причине, по которой он ни разу не заговаривал с клиентами, иногда такие возмутительные и даже оскорбительные, явно нацеленные на то, чтобы задеть и вынудить опровергнуть подобную ложь, оставляли его совершенно равнодушным. Когда Донна, наклонившись к маленькой Флоре, всецело поглощенной раскладыванием своих цветов, бормотала: «О Архонты, а вдруг на господине Дилюке лежит проклятье? Которое может снять… только поцелуй истинной любви...» – ему было все равно. Прекрасное чувство. Ничего не чувствовать. Кроме смутной досады от чужой глупости. Рагнвиндр не очень удивился, увидев Кэйю в первый же свой рабочий день в компании мрачной не-монахини. Лишь сердце болезненно сжало, но он, проглотив комок в горле, не подал и виду. Продолжал стоять так же ровно и неподвижно, спокойно обозначая пальцами цену за напитки, не обращая внимания на легкую дрожь в знакомом голосе, на добавившиеся в нем тягучие самоуверенные нотки. Как приторный мед, которым разбавляют горькое лекарство. Противные, неприятные и показные. Чужие. Не заметно было, чтобы он о чем-то сожалел. На смуглом лице улыбка, острая и чуть вздернутая кверху в левом уголке губ, как лезвие ятагана, вальяжные жесты и манеры, размеренная походка – из раза в раз, будто бы перед ним был совершенно другой, незнакомый человек. Но когда Дилюк однажды быстро, украдкой поднял на него взгляд, то успел поймать в голубом глазу отпечаток такой глубокой, разъедающей душу печали, что позвоночник прошила дрожь. Он увидел в ней отражение своей собственной. Печаль, которую они разделяли. Он бы солгал самому себе, если бы начал уверять, что ненавидит Кэйю, или, еще больше, что ему все равно. За четыре года, что он не видел в живую родного лица и разноцветных глаз, гнев, ярость, отчаяние и обида успели поутихнуть. По ночам, лежа на деревянных кроватях с плетеными одеялами, он подолгу уставшими глазами смотрел в потолок, на мелькавшие пятна света от фонарей проезжающих экипажей. Хотел бы, но не мог перестать думать об этом. Думать о крови отца на своих руках, искреннем испуге в глазах Кэйи, когда в них отразился отблеск ярости Дилюка – вспыхнувший огнем меч, которым он вытеснял его спиной назад под проливной дождь. Однажды ночью он проснулся от кошмара, задыхаясь от ужаса: как он мог собственными руками ранить Кэйю?! И тут же, стоило лишь осознать, что это был не сон, внутренний голос вопил: как он мог скрывать, что он – шпион Каэнриꞌах?! И главное, почему он рассказал это именно в тот день?.. Словно хотел ударить побольнее. Но тот страх… Дилюк закрыл лицо ладонью. Образ вспыхнул слишком ярко, болезненно-четко, не потребовалось даже напрягать память. Такой невозможно подделать. Почему тогда он так испугался? Неужели рассчитывал на то, что Дилюк примет все спокойно и похлопает по плечу со словами: «Все нормально, не переживай»? Он боялся, что к тому моменту совсем перестал понимать Кэйю. А теперь перед ним и вовсе был незнакомый человек. Застенчивости и безукоризненных манер как не бывало, на месте обычной формы Ордо Фавониус – дурацкий экзотический наряд, и этот смех – будто он хотел проверить на прочность нервы всех присутствующих. Хоть и стыдясь подобных мыслей, Дилюк в самом деле ожидал, что найдет брата разбитым, молчаливым, таким же потерянным, как и он сам, и тогда к нему, возможно, будет легче подступиться. Но то, что он видел перед собой сейчас, пугало его. А потом быстро начало отторгать. Кэйа приходил в таверну, шутил и смеялся, распивал с бардами и служителям церкви лучшие вина «Доли ангелов» и лишь изредка бросал взгляд в его сторону. Дилюк не понимал, что происходит. Но вскоре перестал пытаться разобраться и просто обслуживал брата, как любого другого посетителя. А потом внезапно произошло это. Вошел, поздоровался и без предупреждения заговорил о прошлом, будто сократил дистанцию одним резким шагом и приставил клинок к горлу. И Дилюк по-привычке велел ему убираться на языке жестов, совсем забыв, что Кэйа вряд ли его знает. И лишь когда Чарльз выставил его из таверны под дождь, ему в голову пришло осознание. Нет, не знает. Значит, и не поймет. С тех пор Дилюк иногда «разговаривал» с ним таким образом, пользуясь искренним замешательством капитана кавалерии, донося до него самое разное, но никогда не меняясь в лице. Чаще ругался. И замечал, как Кэйа с каждым разом все внимательнее и внимательнее присматривается к его рукам. Но не придавал этому значения. Может, даже и к лучшему, если все останется, как есть. Дистанция, которую Кэйа не мог сократить. Барьер, безопасно их разделявший. Прозрачное с обеих сторон стекло, внутри которого был вакуум. Может, это и к лучшему. Перемены, особенно если они касались Кэйи, не несли с собой ничего хорошего.

***

Весь город прятался от воскресного первого снега по домам и тавернам. В «Доле Ангелов» в дальнем углу под лестницей Стэнли, как обычно, травил свои байки, Венти, устроившись рядом во входом, наигрывал плавную веселую песенку на лире, Чарльз принимал заказы. Кэйа сел на единственное свободное место – высокий стул у барной стойки, и на секунду столкнулся взглядом с Дилюком, торопливо, скомкано, неловко улыбнулся ему, но не успел – тот отвернулся за одной из бутылок на полке. Отчаянная улыбка столкнулась с широкой спиной в черной рубашке. На вопрос Чарльза откуда-то сбоку: «Вам как обычно, господин Кэйа?», он не глядя кивнул, почти с трепетом ожидая момента, когда Дилюк пододвинет к нему стакан. После их занятий с Джинн в любое свободное время, которое у капитана кавалерии и действующего магистра Ордо Фавониус получалось выделить с трудом, он уже без труда понимал большую часть предложений и даже мог сам составить несколько. Оказалось, что за все время, что он в одиночестве посещал таверну в те тоскливые последние дни осени, Дилюк адресовал ему бесчисленное множество фраз наподобие: «Какой же ты идиот...» «Сначала ранение на работе получил, а теперь сюда пришел, как только совести хватает?» «Хватит тебе уже столько пить». «Неужели заняться больше нечем?» Конечно, приятного было мало, но Кэйа так неописуемо радовался тому, что может понять адресуемые ему послания и тому, что это не пожелания смерти, что едва успевал скрыть улыбку в стакане с вином. Дилюк наконец развернулся и со стуком опустил перед ним кружку и бутылку. Кэйа медленно взял обе, двигая их по стойке к себе, когда Дилюк поднял руки и «произнес» так быстро, что Альберих едва разобрал: «Боже, избавь меня от твоего общества хотя бы в выходные». Сердце кольнуло, и он отставил кружку, из которой собирался отпить. – Прости, не могу. В другие дни я буду занят. Дилюк, собиравшийся добавить еще что-то, вдруг резко остановился и посмотрел ему прямо в глаза с выражением, которое Кэйа не смог точно понять. Словно ошеломленность и страх смешались воедино. А потом его лицо внезапно ожило: он едва заметно вздрогнул и почти беззащитно поджал губы, пряча руки за спину. У Кэйи при виде этого вновь защемило сердце. Он протянул вперед собственную руку, но Рагнвиндр вдруг развернулся, так что длинные волосы ударили по спине, и, сделав жест Чарльзу, быстрым шагом покинул таверну. Кэйа, не успев даже соскочить с места, так и остался сидеть у барной стойки. Потом перевел взгляд на бутылку в другой руке и, ощутив внезапное отвращение, понял, что даже пить расхотелось. Он мог бы оставить все как есть, смириться и сделать вид, что ничего не было. Но что-то внутри него протестовало против этого. Протестовало так сильно, что Кэйа со стуком оставил бутылку, спрыгивая со стула, и выбежал из таверны на улицу, прямо под снег. Магистр Варка увел с собой всех лошадей, так что пока все мондштадтцы передвигались по городу и по окрестностям исключительно пешком. Кто-то ловил рабочие тележки, загруженные доверху дровами и соломой и усаживался сзади, но мастер Дилюк был не из таких. Поэтому Кэйа совсем скоро, едва выбежав за ворота, увидел его удаляющийся силуэт. Меховой капюшон скрывал огненные волосы, не в пример его тонкому плащу, но Альберих все равно устремился вперед, время от времени переходя на бег. Сердце отчаянно колотилось в груди, нагрузка усиливалась волнением и перехватывающим дыхание холодом, отчего становилось втройне трудно дышать. Гладкие подошвы сапог, совсем не предназначенных для такой погоды, скользили по мокрому снегу, и ноги в них быстро замерзали. Пожалуй даже, слишком быстро. Холодный ветер свистел в ушах, когда Кэйа прокричал прямо на бегу, срывая голос: – Дилюк! Подожди! И тут же болезненно закашлялся. Холод шипами вонзился в горло, словно собственная магия вдруг обернулась против него. Впрочем, давно пора. Пронзительный ветер выбивал из глаз слезы, и силуэт брата впереди расплывался. И тем не менее Кэйе казалось, будто он стал чуть ближе. Или нет… Он вспомнил про торчащий камень в кладке на мосту уже тогда, когда зацепился об него сапогом. Принял удар предплечьем, оцарапав локоть, но щеку все равно обожгло болью. Альберих тут же попытался встать, тщетно скользя по ледяной корке окоченевшими ладонями, когда его торопливо подняли с земли сильные теплые руки. Дилюк не сказал не слова, отряхивая его от снега и второй рукой не отпуская уцелевшего локтя. А потом быстро показал что-то пальцами, но Кэйа помотал головой и хватил его за запястье, слегка морщась от боли. – Подожди. Моя очередь тебе кое-что сказать. – И, заметив, как поменялось выражение лица брата, добавил: – Пообещай, что выслушаешь. Снова пошел снег. Кэйа наблюдал, как таяли снежинки, оседая на одежде и волосах Дилюка, и как замерзали на его собственных ладонях. И наконец, с быстро стучащим сердцем, отбивающим ритм о ребра, дождался медленного, хриплого, но слышного, почти осязамого, отпечатавшегося в морозном воздухе клубом теплого дыхания: – Обещаю.