11. Эпитафия

      Полуприкрытые глаза лениво скользили по улице Призрачного города, не задерживаясь ни на ком и секунды, не стесняясь перебегать от рваных краёв загнивающих ран до острых рогов и свиных пятаков. Градоначальник не хотел ни оставаться в резиденции, ни следить за унылыми разборками лудоманов и отчаявшихся, ни уж тем более терпеть угодливый лепет горожан. Настроение его было весьма меланхоличным, а в разум стучались размытые старые воспоминания.       Хуа Чэн поддался порыву и обернулся в тот день совсем молодым юношей, едва переступившим порог шестнадцатилетия. Вместо рокового красного, что мгновенно раскрыл бы его личность глазастым и охочим до сплетен подчинённым, Градоначальник облачился в дорогой сердцу оттенок зелёного. Цвет лишь сильнее сгладил обычную резкость черт демона, делая весь его образ удивительно хрупким и мягким. Казалось, это простой заскучавший баловень из семьи чуть выше среднего достатка, что по дурости сбежал из дома навстречу разврату Проклятой столицы.       Внешность, конечно, была обманчива.       Между скукой и апатией внутри замаскированного Градоначальника росло раздражение: до выхода он не обратил достаточного внимания на свой внешний вид. А теперь внутри так и зудело из-за покосившегося хвоста.       Устало выдохнув, Хуа Чэн, посомневавшись секунду, между простой чайной и борделем выбрал второй. Не стоило выходить из выбранного образа так скоро, он был выше этого.       Минув толпу извращенцев, обступивших главную местную любимицу, он, добавив движениям характерных для юноши, впервые попавшего в настоящее царство разврата, скованности и смущения, подошёл к Яо Лян. Среди здешних куртизанок она традиционно пользовалась наименьшим успехом, и в его ситуации это было как никогда кстати.       Хуа Чэн делано робко потянул её за край широкого рукава.       — Барышня, вы не против?.. — залившись краской, он опустил глаза вниз. От его внимания не укрылось, как нежно-розовые губы растянулись в ухмылке.       «Она меня узнала», — понял Градоначальник с удивлением.       — Разве может эта скромная отказать такому уважаемому господину? — Яо Лян аккуратно подцепила его подбородок самыми кончиками мозолистых от игры на цине пальцев, заставляя посмотреть в её сощуренные в ласковой усмешке голубые глаза. — Прошу, идите за мной.       Она убрала тонкую руку от его лица, вместо этого крепко обхватив юношу за запястье.       Яо Лян провела Хуа Чэна сквозь завесу, отделяющую главный зал от рабочих помещений, и двинулась ещё дальше, к личным комнатам работниц.       «Точно узнала», — он почувствовал, как на лице сама собой появилась улыбка.       Заперев дверь, Яо Лян на грани с небрежностью выдернула из сложной прически шпильку и отбросила её в угол к остальным украшениям.       — Ты, Градоначальник, вовремя заглянул. Сил уже нет терпеть этих напыщенных уродов, — она со стоном упала на огромную кровать и закрыла глаза. Затем, приоткрыв один из них достаточно, чтобы видеть Хуа Чэна, Яо Лян спросила: — Чем займёмся?       Пожав плечами, он наконец поправил волосы, сбросил с ног обувь и устроился рядом.       — Посплетничаем?

***

      «Всё готово», — остался лишь решающий шаг — сам побег.       Время было рассчитано идеально, и Су Цзинжу могла без спешки в последний раз оглядеть метафорические стены своей золотой тюрьмы. Вкусив настоящей, почти человеческой жизни во второй раз, возвращаться на небеса снова было мучительно.       Даже рядом со своими дорогими девочками старая работа душила её. Одно и то же день за днём, год за годом. Осознание, что вторая жизнь Цзинжу, её второй шанс, утекает сквозь пальцы… Бесконечная, бесконечная трата.       Во время вознесения она позволила словам учителя удержать её на небесах. Вернее сказать, Су Цзинжу, прославленная книголюбка и молодая тогда богиня литературы, решила плыть по течению. Конечно, поплатилась за это.       Потеряв всех, кто был ей важен в смертной жизни, она усвоила урок.       И под конец десятилетнего заключения Цзинжу не поменяла решения — это был её последний час в Небесной столице.       Глубоко вдохнув запах цветущих персиков, она открыла глаза и вышла за ворота своего дворца. Облака под ногами слегка прогибались под её сапогами, бриз на прощание оглаживал её кожу…       Взглянув на луну, кажущуюся невероятно близкой здесь, Цзинжу со смешком отметила поэтичность момента.

Лишь подымет добрый ветер задремавшую волну,       Парус облачный поставлю, в глубь лазурную скользну…

             Перед её глазами был край небесного города. Внизу не было видно ни людей, ни нелюдей — только горы, леса… Вся Поднебесная в своей родной красе.       Вторя моменту, в нос ударил запах моря, и она, расслабив плечи, вновь закрыла глаза, едва слышно пропев:       — В глубь лазурную скользну…       — Я пришёл извиниться напоследок.       Слова за спиной Цзинжу прозвучали тихо и как-то сдавленно, но она вздрогнула и резко обернулась.       Чжао Ушэн.       Она прокричала у себя в голове с негодованием:       «Конечно это должен был быть он!»       Су Цзинжу, Её Превосходительство Богиня литературы Сыцзин, была всего в шаге от долгожданной свободы! В шаге от избавления и от проклятого титула, убившего её учителя, и от проклятых придурков вроде этого бога войны!       Она выдохнула и поджала губы в обиде. Богу войны Цзинжу противником не была.       Но Ушэн не спешил схватить её, только смотрел как-то… странно.       Они стояли молча друг напротив друга, пока бог войны не дёрнулся, после вновь замерев в нерешительности. И всё же заговорил:       — Я… поступил эгоистично. В тот день, когда вернул тебя в Небесную столицу.       — Я… Я проигнорировал то, как это место душит тебя… Из-за жадности.       Он, набравшись внезапно уверенности, поднял на неё взгляд и искренне сказал:       — Прости меня, Цзинжу.       Цзинжу в неверии смотрела на него, едва не раззинув рот.       «Никогда не думала, что этот гордый вояка может…»       Чистые голубые глаза с завитыми чёрными ресницами были виновато изогнуты. Именно таким был Чжао Ушэн, возвышающийся над ней на две головы. Всегда то мялся как юная госпожа, то изображал из себя камень.       Внутри поднялся стыд.       «А чем я лучше? Позволила предрассудкам затуманить моё суждение, — она поморщилась. — Меня учили быть выше этого».       Но, увы, Цзинжу не была лучше. Будучи знакомой с Чжао Ушэном не первое столетие, она чуть ли не впервые взглянула на него с открытым умом и теперь вновь не могла найти слов. Тем временем, голову наполняло всё больше мыслей и воспоминаний: от персиков, до его странной фамильярности. И даже его имя… Чжао Ушэн?       Догадка вырвалась едва слышным шёпотом:       — А-Чжао?..       Но не могло же быть так, что этот бог войны перед ней — бывший слуга её семьи? Вдобавок тот самый, что помог ей сбежать из поместья.       Таких совпадений в реальной жизни просто не бывает! Это глупость!       Чжао Ушэн ухмыльнулся совсем по-мальчишечьи и выпрямился.       — Цзинжу, я прошу позволения навещать тебя время от времени, — и вновь стыдливо отведя глаза: — Боюсь, что я уже не могу представить себе жизнь, где не смогу видеть тебя хотя бы изредка.       Су Цзинжу ощущала себя так, будто этой ночью её раз за разом били камнем по голове. Или веером, как ни раз делал учитель в раздражении.       — Но почему? — собственный голос прозвучал громче, чем Цзинжу была готова признать. Самоконтроль давал сбой.       Бог войны покраснел, кашлянув в кулак пару раз.       — Всегда старался приглядывать за тобой, и, боюсь, это стало привычкой, без которой я ощущаю себя весьма тревожно.       У неё была догадка по поводу причины…       Чжао Ушэн был влюблён в неё!       Кольнувшее сожаление было неприятным бонусом.       Чжао Ушэн был безответно влюблён в неё.       «Я действительно взяла от Шэнь Цинцю слишком много».       Виновато улыбнувшись, она в последний раз посмотрела на него.       — Я благодарю шиди за помощь.       В один шаг приблизившись к замершему в восхищении Ушэну, Су Цзинжу прошептала прямо в чужие губы:       — И прошу прощения за свою слепоту.       Она мягко прижалась к его губам своими, и, отпрянув, спрыгнула с небес.       

В глубь лазурную скользну…