Часть 1

      Боль…              Это было всё, что она чувствовала. Её тело горело, словно в огне, адская боль не отпускала ни на миг. Она не понимала, что с ней происходит. Последнее, что она помнила — ссора с матерью. Остальное было смутным и рваным, как сон на грани кошмара. Мысли приходили и исчезали, сознание то вспыхивало, то угасало.              И снова — боль. Потом… смутное воспоминание. Темнота. Улица. Холод. Она сбежала. Не хотела больше ничего объяснять. Не хотела разбираться, оправдываться, доказывать. Ей просто хотелось свободы. Никто её не понимал.              Этот человек лгал. А мама — верила ему, а не собственной дочери. Слёзы... бег, страх.              И вдруг — кто-то догнал её. Она не видела его лица. Возможно, она его даже не знала.              Её душили. Она пыталась закричать "Папа..."              Но не знала, произнесла ли хоть звук. Лишь ужасная боль и хруст.              …И она провалилась в эту боль. В чёрную, беспросветную.              Сейчас она очнулась. Всё перед глазами было размытым, тусклым. Она несколько раз моргнула, зажмурилась, попыталась сфокусировать взгляд. Шея с трудом поворачивалась от боли, но ей нужно было понять, где она.              "Успокойся," — прошептала она себе закрыв глаза снова. — "Успокойся. Нужно думать. Где я? Может, меня похитили? Может, я у того… кто тогда догнал меня? Или… я умерла? Нееет, я же чувствую боль... определённо жива"              Открыла глаза снова — зрение немного прояснилось. Белые стены. Она лежала на узкой кушетке.              "Наверное, больница… Похоже, кто-то нашёл меня."              Она огляделась. Вроде бы точно больница. Осталось понять, кто её нашёл… и знает ли семья, где она сейчас. Да, она поссорилась с мамой, но теперь это казалось неважным...              В палату вошёл мужчина в белом халате.              — Ну что ж, мисс Браун, вы очнулись? — произнёс он. Голос его звучал мягко, почти ободряюще, но в этой мягкости чувствовалась настороженность, казалось он боялся резким словом причинить лишний дискомфорт.              Он говорил не по-русски… и всё же она понимала каждое слово, словно этот язык был ей знаком с рождения. Это показалось ей настолько странным, что в груди холодком отозвалось беспокойство. Фамилия, которую мужчина произнёс, была ей чужой, никак не связанной с ней. Она медленно оглянулась по сторонам, надеясь, что обращаются не к ней, что произошла ошибка… но врач смотрел прямо в её глаза — пристально, внимательно, оценивающе. Несколько томительных секунд повисла тишина. Она попыталась открыть рот, чтобы что-то сказать, объяснить, задать хоть один вопрос, но голос так и не сорвался с губ — будто застрял где-то внутри, то ли от шока, то ли от боли, прокатившейся по телу.              Врач бесшумно присел рядом, его халат тихо шелестнул, и он, почти не глядя, сделал несколько записей в блокноте.              — Если вам трудно говорить, то можете показать жестами, — снова произнёс доктор, теперь ещё внимательнее всматриваясь в её лицо, старательно пытаясь уловить малейшую реакцию. — У вас что-то болит?              Девушка всё ещё не могла осознать, что происходит. Мысли метались, сталкивались, словно шумный гул в голове мешал собрать их воедино. Она попыталась сосредоточить внимание на том, что происходило вокруг прямо сейчас, чтобы хоть немного утихомирить этот хаотичный поток и направить его на текущую ситуацию. Возможно, разговор — каким бы странным он ни был — поможет ей хотя бы немного прояснить происходящие вокруг странности.              — Головокружение и… — пробормотала она и внезапно застыла. Слова сорвались с губ на английском. На английском! Она не говорила на нём никогда в жизни, несильно изучала его… и ещё больше ошеломило то, что и мысли у неё сейчас начали формироваться на этом же языке. Как такое вообще возможно?.. В висках неприятно потянуло, и боль в голове стала ощутимее.              — Простите, но я должен задать вам несколько вопросов, — мягко проговорил доктор сочувственным, даже немного извиняющимся тоном. Он отметил про себя, что раз пациентка смогла произнести несколько фраз, значит состояние у неё более-менее удовлетворительное. — У вас сотрясение мозга, но состояние постепенно стабилизируется. Есть ещё какие-то симптомы, которые вы сейчас ощущаете?              Она постаралась мысленно собраться, заставила себя сделать глубокий вдох, чтобы хоть немного усмирить волнение. Доктор терпеливо ждал, не торопя её, позволяя прийти в себя. Девушка, почувствовав лёгкое облегчение, всё-таки заговорила.              — Говорить трудно… голова болит. Голова слегка кружится, перед глазами немного темнеет. При разговоре горло сильно болит, — голос её звучал слабо.              — Это нормально в вашем состоянии, — спокойно ответил он, всё ещё внимательно наблюдая за ней, изучая малейшие движения и выражение глаз, оценивая реакцию на каждый звук и слово.              — Что со мной произошло? Где я? — наконец выдавила она из себя вопрос, который с самого момента пробуждения терзал её изнутри, требуя ответа.              Доктор на мгновение замолчал. В его взгляде отразилось явное волнение, тень сомнения скользнула по лицу, словно он подбирал правильные слова, обдумывал, как сообщить неприятную правду так, чтобы причинить как можно меньше боли. Однако он быстро взял себя в руки, собрав мысли.              — Вы попали в аварию. С вашей мамой, — произнёс он и вновь замедлил речь, словно проверяя каждое слово, чтобы оно не ранило слишком сильно. Он изучил её взгляд, дыхание, оценивая, насколько она готова услышать продолжение. По его наблюдениям, её состояние позволяло воспринять правду. — К сожалению… её не удалось спасти. Ранения были слишком тяжёлыми. Но вы — выжили…              Что?.. — промелькнуло у неё в мыслях, вспыхнуло острым, обжигающим недоумением. Она не верила. Мама… она же осталась дома! Не шла за ней! В памяти чётко стояло другое — чьи-то руки, тяжёлые, холодные, сжимающие горло. Её душили. Это не была авария. Это не могло быть несчастным случаем!              Она опустила голову, стараясь уловить хотя бы крупицу логики в происходящем. И всё же сердце болезненно сжалось от странной, обжигающе-острой боли утраты — чужой боли, но одновременно своей. По щекам скатились слёзы. Она не понимала, зачем плачет, зачем позволяет эмоциям захлестнуть себя сейчас, когда нужно разобраться в происходящем… Это казалось лишним, мешало, сбивало мысли. Несколько прядей волос упали на лицо, щекоча кожу. Она подняла руки, чтобы убрать их, — и замерла.              Это были… не её руки. Меньше. Тоньше. Короткие ногти без лака. Руки ребёнка. Оглядела себя — тело тоже стало меньше.              Что происходит?..              — Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — мягкий, осторожный, пропитанный сочувствием голос врача вернул её в реальность. — Вы не одни. Мы о вас позаботимся, — добавил он, аккуратно поддерживая её за плечи, стараясь придать опору и хоть немного уверенности. Ему было жаль маленькую девушку. — Я понимаю, остаться сиротой в десять лет — это тяжело. Но я уверен, вы сильная девочка. Вы смогли выжить в такой ужасной аварии. Ваша душа такая же крепкая и сильная, как и ваше тело, которое все эти дни после аварии боролось за жизнь…              Что — десять?! Но ей же семнадцать! Нет. Это не могла быть простая ошибка или обстоятельство. Здесь скрывалось что-то гораздо серьёзнее. Слёзы продолжали катиться по щекам, не собираясь останавливаться. Голова вновь пронзила резкая боль, словно внутри что-то сместилось, и мир перед глазами начал стремительно кружиться.              Доктор, заметив резкое ухудшение её состояния, спокойно, но уверенно назначил необходимые успокоительные и передал указания медсестре, которая дежурила за дверью. После этого он тихо вышел, оставив её наедине с эмоциями, считая, что ей нужно выплакаться… думая, что она оплакивает мать.              ***                Прошел уже больше месяца с того дня, когда она очнулась в больнице. За это время ей поставили диагноз — амнезия, связанная с тем, что она не помнила себя, свою жизнь, прошлое. Доктор заверил, что физические травмы у неё не слишком серьёзные, но дал достаточно времени, чтобы она смогла прийти в себя, оправиться и восстановить силы. Он терпеливо отвечал на её вопросы — подробно, ясно, без уклончивости. Он действительно был хорошим человеком: внимательным, заботливым, неравнодушным. Именно благодаря его поддержке она постепенно начала складывать картину произошедшего и понимать, что с ней случилось.              Позже она узнала: девушку, в чьём теле она теперь находилась, звали Ева Браун. Ей было десять лет, и она жила в Лондоне вместе с матерью. Об отце никто ничего не знал — он исчез из их жизни много лет назад и больше не давал о себе знать. Мать растила её одна, работала в какой-то фирме и, по словам знакомых, очень любила свою дочь.              В тот вечер — в ночь Пришествия, как позже назвала его сама девушка, — они с мамой отправились в ресторан, чтобы отметить конец учебного года и её день рождения. Но праздник обернулся трагедией. По дороге обратно попали в аварию. Мать погибла. А девочка — выжила. Потеря памяти не удивила докторов; куда больше их поразило то, что она в целом осталась жива и почти цела, без серьёзных травм.                Странным было то, что у девочки не оказалось совсем никаких родственников. Никто не откликнулся, не появился, не заявил о себе. Лишь одна женщина навещала её — Анна, подруга матери, медсестра в этой же больнице, работавшая в отделении детской патологии. В её взгляде всегда отражались тёплая забота и тихая печаль. По тому, как Анна смотрела на неё, как поправляла плед, как задерживала руку на её ладони чуть дольше обычного, было ясно: с мамой Евы их связывало что-то, и они были действительно близки.              Анна рассказала девушке всё, что та должна была знать о «себе» — о Еве. Постепенно она начинала привыкать к новой реальности, к новой жизни, к новому имени. Через три дня после разговора она уже могла осторожно вставать с кровати и понемногу ходить по палате. Несмотря на то, что жизненные показатели находились в норме, тело ощущалось чужим, непривычным, словно не подчинялось ей полностью.              Иногда она подходила к зеркалу и изучала своё отражение. На неё смотрела милая девочка. Тёмные, мягкие волнистые каштановые волосы спадали чуть ниже плеч, оттеняя тонкие черты лица. Брови и глаза — насыщенного карего цвета, выразительные, глубокие. Кожа — светлая, немного бледная. Не красавица, но в ней определённо было что-то притягательное, живое, какое-то особое обаяние.              Но за этим отражением пряталась она — Алина Сергеевна Лебедева.              Семнадцать лет. Родом из Москвы, из обычного панельного района — Марьино.              Мать — Ирина Лебедева, родила Алину в 19.              Отец — Сергей Лебедев. В детстве он был её героем: носил на плечах, приносил вкусняшки, устраивал вечера с мультфильмами и добрыми, душевными разговорами. С ним она чувствовала себя нужной, любимой, защищённой.              Но когда Алине исполнилось 14, он ушёл. Развёлся с её матерью. Вскоре у него появилась новая семья. Несмотря на это, Алина продолжала его любить — искренне, глубоко, вопреки обиде и разочарованию. Он оставался её якорем, её опорой, самым близким человеком в жизни. А с матерью такой близости не было — их почти ничего не связывало.              А потом пришёл Андрей. Мамин новый мужчина. Сначала он показался спокойным, тихим, воспитанным. Но со временем начал давить на Алину. Не кулаками — нет. Словами, взглядом, тяжёлыми упрёками, постоянной критикой. Со временем он начал врать. Говорил Ирине, что Алина связалась с плохой компанией, что она крадёт деньги. Мать поначалу ему не верила, пыталась защищать дочь, но затем… устала бороться. И постепенно начала ему поддакивать, соглашаться ради спокойствия в доме. Постоянные ссоры, тяжёлые слова и несправедливые обвинения в её адрес всё сильнее давили на Алину, лишая воздуха.              Дом стал тесным. Чужим. Возвращаться туда после учёбы становилось пыткой — она шла туда с тяжестью, словно в клетку, где её никто не ждал и не понимал.              Отец хотел забрать Алину к себе, но мать, ведомая обидой, не разрешила. После развода Ирина впала в тяжёлую депрессию — она не могла отпустить мужа, словно цеплялась за него последними силами. У Ирины был сложный, тяжёлый характер, который Сергей долго терпел лишь ради дочери.              Их свадьба случилась из-за незапланированной беременности Ирины. После рождения Алины Сергей сильно привязался к дочери — она стала для него светом, ради которого он был готов выдерживать трудности семейной жизни. Несмотря на постоянные напряжённые отношения, он оставался спокойным, рассудительным, умел сохранять холодную голову в любых ситуациях. Алина понимала это и поэтому особенно любила отца — за его теплоту, выдержку и умение быть рядом, когда это было действительно нужным.              Но даже он не смог терпеть вечно. Когда Алина подросла и стала хоть немного самостоятельнее, Сергей решился на развод. Девушке было больно, но, как ни странно, она понимала отца. И смогла его простить — по-настоящему, без горечи.              После долгой и мучительной печали Ирина всё-таки нашла себе ухажёра — того самого Андрея. Узнав о его появлении в жизни бывшей жены, Сергей снова попытался забрать Алину к себе. Он понимал: рядом с Ириной, особенно в её нестабильном состоянии, дочери будет нелегко. Но Ирина, ведомая обидой и желанием сделать Сергею больно в ответ, вновь отказала ему — будто назло.              Сергей, несмотря ни на что, продолжал встречаться с дочерью, поддерживал связь и всегда помогал материально после развода. Он всегда находил для Алины время, и при каждой встрече мягко, но уверенно повторял: как только ей исполнится 18, она сможет перейти к нему. Осталось терпеть недолго — ещё немного, и она сможет сама решать, с кем жить.              Однажды, возвращаясь после уроков, Алина случайно увидела Андрея, выходящего из квартиры их соседки. Их взгляды встретились на мгновение — и этого было достаточно. Внутри всё похолодело. Она сразу всё поняла… но промолчала. Даже сама не могла объяснить, почему. Словно внутри не осталось ни сил, ни голоса.              До той ночи.              Вечер снова закончился ссорой. Мать, как всегда в последнее время, выбрала сторону Андрея — и это ранило сильнее всего. Алина долго молчала, сжимая кулаки, пытаясь подобрать слова, чтобы раскрыть правду о его измене. Но Андрей, уловив её намерение, подошёл ближе и ударил Алину по щеке —достаточно резко и сильно, чтобы лишить дар речи. Щёку обожгло, словно огнём.              Алина, потрясённая, вскинула взгляд на мать, ожидая поддержки, защит. Но Ирина лишь сидела, отвернувшись, с потухшим взглядом и бокалом алкоголя в руке — и молчала. Это молчание оказалось больнее любого удара.              Тогда Алина поняла: дальше терпеть она не сможет.              Она поднялась, прошла в свою комнату, собрала вещи — быстро, в каком-то горячечном тумане — и вышла из дома. Мать не остановила её, не спросила, куда она идёт, даже не подняла головы. Просто сидела на кухне, снова отвернувшись, снова прячась в алкоголе.              В груди что-то болезненно кольнуло — от этой холодной, почти равнодушной тишины. И, будто убегая от неё, от этой пустоты, от предательства, Алина выскочила за дверь.              Она долго сидела на холодной скамейке у подъезда поджидая такси, вжимая плечи и то и дело бросая взгляд на экран телефона или на окна их квартиры. Оттуда доносились крики, звон посуды, приглушённые ругательства — всё то, что в последние месяцы стало для неё почти привычным фоном. Наконец раздался резкий хлопок двери, и на крыльцо, шатаясь, вышел Андрей. Он бурчал себе под нос, матерился, явно злой и пьяный.              Когда его мутный взгляд упал на сидевшую в тени девушку, в глазах мелькнула искра злобы — ещё ярче той, что была в квартире. Алина поняла: надо бежать.              Она сорвалась с места и побежала по пустынной улице. Может, из-за позднего часа, может, из-за холода — вокруг не было почти ни души. Только редкий свет фонарей, ветер, и её собственные торопливые шаги по асфальту. Она свернула в узкий тёмный проход между домами, надеясь скрыться. Но Андрей догнал её и резко схватил за руку.              — Думаешь, разрушишь мне жизнь?! — выкрикнул он, перетягивая её к себе. От него пахло крепким алкоголем, и этот запах обжёг дыхание Алины, будто яд.              — Я… я всё расскажу маме… Отпусти! Она тебя выгонит! — голос дрогнул, но она заставила себя говорить. — Про тебя… про соседку… про всё…              Дыхание Андрея стало ещё тяжелее, лицо исказилось. Он сжал её сильнее и шагнул ближе, словно загоняя в угол.              Алина, пятясь, споткнулась о бордюр и упала на холодный влажный асфальт.              Потом руки на горле. Сильные. Безжалостные. Её ногти в отчаянии скользили по его коже, царапая, оставляя красные полосы. Но это лишь разозлило его ещё сильнее. Пальцы Андрея впились в её горло, хватка стала почти болезненно железной — будто он хотел сломать. Перед глазами плыло. Воздуха не хватало. Мир сузился до хриплого дыхания мужчины и собственного бешеного пульса в ушах. Последнее, что она увидела, — тусклый, мигающий свет фонаря над собой. Неровный, дрожащий, словно колебался вместе с её сознанием.              «Папа… прости…»              И — тьма.              Алина умерла.              На холодной московской улице. Совсем одна. Оставленная на произвол судьбы, преданная теми, кто должен был быть рядом и защищать. Но её история не закончилась. Где-то в другом городе она открыла глаза снова — в теле маленькой девочки, в чужой жизни. И каждый раз, возвращаясь мыслями к той ночи, к тому последнему воздуху, который резал горло, — слёзы невольно подступали к глазам.              Она тихо опустилась на край больничной кушетки. Холод металла под ногами, белизна стен, слабый запах антисептика — всё это больше не пугало её так, как в первые дни. Теперь она понимала. У неё был второй шанс. Подарок — возможность. В этот раз она не будет слабой. Не позволит никому сломать себя. Она вырвется из прошлого, даже если оно догоняет её во снах. Она возьмёт свою жизнь в свои руки. Будет бороться — за счастье, за спокойствие, за право выбора. За себя!